Лучшее средство от головной боли

В голове звенело, в висках пульсировало, глаза, казалось, сейчас вылезут из орбит. Но это была не мигрень, от которой не спасает ничего, и остаётся только засесть в темноте, тишине и смириться с предстоящими часами мучений. Нет, таких ужасных бедствий с ним не случалось уже несколько лет. С тех пор как он нашёл себе новое лекарство. Или точнее, лекарство нашло его. Обычное переутомление. Надо бы поспать, и глаза уже слипаются, но если он ляжет спать, то спать будет плохо, а утром проснётся ещё более разбитый, чем сейчас. Проверено неоднократно. Можно принять ванну и расслабиться в ней, и Аято так и поступает, если приходится уехать из дома на несколько дней одному. Но есть способ и лучше. В дверь постучали. Аято улыбнулся в тёмный потолок: идеально угадал момент! — Да, — ответил он и закрыл лицо рукавом, чтобы уберечь глаза от света в коридоре. Он услышал шорох открывающихся и закрывающихся створок, лёгкие шаги, остановившиеся возле кровати, недовольное фырканье: — На кровать в обуви, в самом деле. Кровать, большая и мягкая, была капризом Аято; во всём прочем доме обстановкой занималась сестра, придерживающаяся традиционных вкусов. Аято вяло шевельнул ступнёй. Тома фыркнул, а потом щиколотку обхватили крепкие пальцы. Когда они коснутся кожи, он почувствует тепло: руки у Томы всегда были такими тёплыми! — Я устал. — Господину стоит позволить сестре больше помогать ему. — Её шокирует вся эта грязь. — Вы её недооцениваете, — вздохнул Тома и снял с него туфлю. — Если бы вы разделись, было бы легче. — Кому легче? — улыбнулся Аято, по-прежнему не открывая глаз. — Мне, конечно. Умелые руки быстро раздевали, легко касались постепенно обнажавшейся кожи: ступни, грудь, руки. — Как ловко. — Хм? — Раздеваешь. — Так не в первый же раз, — хмыкнул Тома, поднимая ему руку и ловко высвобождая её из рукавов. — У меня сегодня сложный костюм. — А, встреча с Кудзё Сарой по поводу… Ммм, жриц Ватасуми? Ужасно, да. Я не знаю, как можно дышать во всех этих слоях. — В следующий раз пойду в твоей курточке. Тома расхохотался. Его пальцы, лежащие на груди, подрагивали от смеха. — Я хотел бы это видеть! Повернитесь. Крепкие руки перевернули его на живот, даже не собираясь дожидаться помощи, и ловко стянули разом все слои одежд. Аято надевал церемониальные одеяния с детства, но ловкость Томы в его раздевании поражала. На пару минут его оставили в покое. Он лежал, обнимая одну из мириад своих подушек, и слушал, как Тома ходит по комнате, раскладывая и развешивая проклятое церемониальное облачение. Или он уже закончил и раздевается сам? Можно было бы посмотреть, у Томы такое красивое ладное тело, но Аято так устал. По крайней мере, голова волшебным образом болела меньше, от одного предвкушения, хотя Тома даже не коснулся её. Иногда, когда у Аято было время, и он знал, что никто не побеспокоит их, Тома делал ему массаж головы, как сам называл своё рукоприкладство. Про себя Аято с ним не соглашался, потому что эти осторожные нежные прикосновения к волосам и коже можно было назвать только лаской. Но Аято млел от этих ласк, и молчал под непрофессиональными, но заботливыми прикосновениями. Матрас поддался под тяжестью, а потом эта тяжесть распласталась по спине, вдавливая в постель, согревая теплом. Не только ладони были тёплыми у его Томы, он весь как печка. Особенно горячим ощущался член. Аято довольно простонал и немного раздвинул ноги, чтобы этот стояк попал аккуратно между ягодиц. Приятно. Тома поцеловал его в плечо, повозил носом по шее. — Ты засыпаешь что ли? — спросил он. — Не спи, мы ещё даже не начали. — Можешь продолжать без меня, — невнятно сказал Аято подушке. — Мне уже хорошо. — Ну, нет, — его ощутимо цапнули за плечо зубами. — Без тебя не интересно. А потом стало прохладно: Тома поднялся и сел. Аято лежал и слушал, как тот ёрзает на постели, устраиваясь между ног, раздвигая коленями бедра. Потом его ухватили за коленку и потянули, заставляя ногу немного согнуться и отодвинуться, ещё шире раскрывая. А потом входа коснулись влажные пальцы и без особых церемоний вторглись внутрь. Один, и почти сразу, через пару толчков внутрь, два. — Никакого массажа? Никаких предварительных ласк? Пальцы сновали в нём совсем уж деловито, растягивая, проникая глубже. В ответ на привычные ощущения неспешно закручивалось возбуждение. Аято подался назад навстречу движению вглубь и сладко застонал. Его собственный член понемногу пробуждался. — Какой массаж? Какие ласки? Я тут боюсь, ты уснёшь, пока я буду трахать тебя. Пальцы исчезли слишком быстро, оставляя неудовлетворённую пустоту, несколько скользких хлюпающих звуков — Тома, вероятно, надрачивал себе, приводя в готовность. На бёдра легли крепкие ладони, удобно ухватили, немного приподняли. Под них пропихнули подушку, лежать стало удобнее. Поясницы коснулись губы, прижались на краткий миг. Аято не сдержал улыбки. Самому ему видно было плохо, разве что перед зеркалом извернуться, но Тома клялся всеми архонтами, что родинка чуть правее позвоночника аккурат такая же, как на лице. Родинку эту Тома нескромно считал только своей и обожал беспредельно: поцелуев ей доставалось чуть ли не больше, чем губам. Следующий поцелуй был выше, между лопаток, а большего Аято и не дождался: ягодиц коснулись пальцы, а затем и то, что они направляли. В пару поспешных толчков член проник в тело на всю возможную длину, к ягодицам прижались волосатые бёдра. — Томаааа! — простонал Аято. Совсем уж больно не было, Тома был поспешен, но основателен в подготовке, тем не менее, дискомфорт от слишком внезапного и глубокого проникновения оставался. — Что ж ты сладкий-то такой, всякий раз, с ума сводишь, — шепот лился в уши, пронзая не хуже распирающего члена внутри. Тома навалился всем весом, вдавливаясь глубже, распластываясь сверху; поймал ладонь и сплел пальцы, прижимая к постели. И подался назад. Слишком резко. — Полегч… Аято практически взвизгнул. К счастью, подушка отлично приглушала все недостойные звуки. Тома не щадил его. Погрузившись до конца один раз, и едва растянув под себя, он сразу задал быстрый жесткий темп. Вяло накатывающее возбуждение мгновенно нахлынуло и затопило, мысли просто брызнули из головы. Шевелиться не было никакой возможности: он был надёжно пригвождён к постели, пока его бесцеремонно и даже грубо брали. Драли — сказал бы Тома, ухмыляясь. Как оплаченную игрушку. — Слиш-ком… — едва проговорил Аято в два сдавленных слога. — Не слишком, — размеренно выдыхал Тома. — А то уснёшь мне тут. Один раз пошутил, теперь не дадут забыть? — Не надо… клеветать… на моего… помощника! С ним уснёшь, пожалуй! Не уснёшь, даже если захочешь. Член внутри ходил туда-сюда без устали, удовольствие потихоньку накатывало на края сознания, обещало захлёстнуть. Аято рвано выдыхал в уже сырой уголок подушки, постанывая на особенно жёстких движениях внутрь. Он почти не обратил внимания, как его колено отвели ещё дальше в сторону, но последующий за этим толчок заставил его вскрикнуть. Тома на мгновение замер, медленно подался назад — всем телом, приподнимаясь над ним, чтобы поддать с силой бедрами вперёд. Крик сам вырвался из груди. — Ну же, покричи для меня ещё, — Тома продолжал свои неторопливые выматывающие движения. — Никакого почтения, — выдавил Аято в подушку. Его услышали и затряслись от еле сдерживаемого смеха. — Могу вынуть со всем почтением и, рассыпаясь в словоречивых извинениях, покинуть уважаемого господина Камисато опочивать одного? — откуда дыхание только на столько слов? И ведь вынул, негодяй! Подступавший оргазм откатывался назад. Аято больно сжал пальцы, заботливо сплетённые со своими: — Не глупи. — Сам не глупи. Тома завозился сзади. — Давай сюда. Его потянули вверх, вздёргивая на колени, по спине прошлась рука снизу вверх, поглаживая, а у шеи сжалась и надавила вниз. Аято прогнулся, опускаясь на локти, и невольно выпячивая зад. Действительно, никакого почтения! Впрочем, восхищённый вздох послужил ему утешением. Это — и вернувшийся в растраханную дырку член. Завтра он будет чувствовать его весь день. Аято подался назад, с силой насаживаясь. Тома охнул, но лишь крепче ухватился за талию, предотвращая любые неугодные ему шевеления, и продолжил в медленном жёстком темпе. Колени разъезжались, а стоны, не заглушаемые более подушкой, казались особенно громкими. Но всё это было неважно, потому что оргазм надвигался как цунами, и в этот раз Тома не остановится. Если ему дорога жизнь. Он не остановился. — Да, да, да, — шептал Аято, все громче и громче, пока последнее «да» не сорвалось протяжным криком-выдохом, а на сбившуюся под животом подушку не выплеснулось семя. Аято обмяк и повис в держащих его руках, без них рухнул бы уже на постель. Но Тома ещё не закончил. — Кончаешь даже без рук, — бормотал Тома, снова начиная двигаться внутри, жадно и беспощадно, — какой же ты! Я внутрь, да? Аято, да? Он промычал что-то согласное, недовольно застонал, когда Тома перешёл на частые и неглубокие движения, от которых чувствительно саднило на входе, но уже знал, что сейчас Тома подастся так глубоко, насколько сможет, и кончит прямо внутри. Вот глубокий толчок, ещё один — Аято не сдержал тихого стона, и всё. На него обрушилась знакомая тяжесть и придавила к постели. Милосердно дав любовнику минутку прийти в себя, Аято сжался, и со злорадным удовлетворением услышал жалобный скулёж. Но ему тут же отомстили, когда обмякший член выскользнул из него, неожиданно болезненно проехавшись, казалось, по всем чувствительным местам. По коже потекло. Тома всегда кончал, словно месяцами копил. При мысли встать и помыться заныло сразу всё тело. Аято зажмурился и не шевельнулся. Тома со стоном встал с постели и куда-то утопал. Его шаги после секса всегда были такими тяжелыми. Вернулся. — Не засыпай пока. — Утром ванну, — буркнул Аято. — Конечно, утром. Дай только протру тебя. Аято недовольно простонал, когда его аккуратно, но неумолимо повернули на бок. Влажное, теплое, мягкое прошлось по животу, между бёдер, между ягодиц. Какого же демона он всё время позволяет, чтобы Тома кончал внутри? Так неудобно потом… — Всё, уже всё. Тома отпустил его, и Аято перевернулся на спину. Потянулся всем телом, постанывая от удовольствия. Раскинул руки в стороны и практически растёкся по постели. Глаза закрывались сами собой. — Ты меня растерзал, — пожаловался он. — Завтра у меня… — Знаю я твоё расписание. Завтра встреча с мадам Ямамото. Будете сидеть чай пить. — На живот легла ласковая ладонь. — Может, вспомнишь, что с ней не надо так ласково себя вести, она думает, что флиртуешь. Зажмёт тебя где-нибудь в уголке чайной. Аято засмеялся: давненько никто не смел нигде зажимать его! Почтенная госпожа тоже не посмеет, что бы она там от него не хотела. И Тома знал об этом. Но весь завтрашний обед лёгкое неудобство заставит его постоянно вспоминать эту ночь, несомненно. Тома присел на кровать, улыбаясь ему, протянул руку, откинул и взъерошил прилипшие ко лбу волосы. Аято ответил ему улыбкой, чуть-чуть запрокинул голову. Понятливый любовник тут же поцеловал предложенные губы. — Может, всё же отпуск? — соблазнял Тома, вовсю пользуясь его ослабленным состоянием. — Увезу тебя в тот домик между скал? Так тихо. И никого, кроме нас. Будешь весь день спать, и всю ночь кричать подо мной? — А может, ты подо мной, — пробормотал Аято. Веки были неподъёмными, не было никакой возможности ни для одного строгого взгляда, хотя когда этот разбойник боялся их? — Нет, я же тебя отдыхать везу. Тома ещё раз прижался губами к его рту, — Аято ещё успел почувствовать улыбку, — и отстранился. — Спокойной ночи, — услышал Аято. И уснул.