Буря Белого Огня

Его смерть — это сожаления. Их так много, и становится только больше, чем дольше он блуждает, следуя за живыми. Он слушает больше, чем когда-либо мог; он видит больше, чем когда-либо хотел; он узнаёт больше, чем ему стоило знать. Чужие секреты, чужие страдания, чужие последствия. Так много грязи и не меньше неозвученных потерянных слов. Лю Цинге никогда не был человеком слов; Лю Цинге предпочитал действовать, чем болтать (не эта самонадеянность ли в итоге привела его к смерти?); Лю Цинге всегда думал, что поступки ярче речи. Возможно, это бы имело смысл, если бы он немного думал, прежде чем прыгать в бездну с головой и без меча, — почему-то это осуждение поразительно похоже на голос Шэнь-шисюна. И не поэтому ли он здесь? Шэнь Цинцю, Шэнь Цзю, Шэнь-шисюн, Лорд Пика Цин Цзин. Человек, которого он подвёл сверх всякой меры, чтобы заслужить покой после смерти; человек, насчёт которого он ошибался чаще, чем дышал, и который оставил попытки вразумить его; человек, который пытался спасти его жизнь, несмотря на их вражду и личную неприязнь. В конце концов, его шисюн не был бесчестным человеком. И именно его шисюна обвинили в его смерти. Ни сказано, ни видимо, ни писано — но столь очевидно, что у него заскрипели зубы. Лю Цинге не может решить, все ли они глупы или их предвзятость переплюнула доводы вскрытия, секретов, о которых знает его лидер секты, и слов их собственного шисюна. Он почти уверен, что даже их лидер секты считает, что Шэнь-шисюн убил своего шиди, если судить по этому молчаливому порицанию. Настолько, что его сестра, его Лю Минъянь, сказала, что присутствие Шэнь Цинцю нежелательно, когда они хоронили его. (Как будто он не часть их секты, как будто он не имеет права быть здесь, когда он не сделал всё, что мог, чтобы помочь, и…) Это злит, это скребёт его маленькую душу, когда он даже не может принять человеческую форму, это давит на него, потому что: поверил бы он сам в невиновность своего шисюна, если бы это был кто-то другой? Нет, конечно, нет. Он никогда не доверял Шэнь Цинцю, никогда не уважал его, никогда бы не поверил ни одному его слову. И он ненавидит себя за это.

(Правда в том, что Лю Цинге знает, как он умер. И это не было отклонением ци. Каждый Лорд Пика Бай Чжань, каждый кого называли Богом Войны до восхождения на небеса, давал клятву. Между душой, своим мечом и верностью секте. Защищай, не предавай, не вреди. Он желал убить Шэнь Цинцю, от всего сердца в своём безумии; и клятва забрала его жизнь раньше, чем это могло бы сделать отклонение ци. Правда в том, что ничто и никто не смогли бы его спасти в тот момент.)

Он был привязан ко всем в своей секте, но следовал за своим шисюном и за месяц узнал о нём больше, чем за все тридцать лет их знакомства. Его шисюн, на самом деле, был жестоким учителем, с чем-то на грани ненависти к детям, но он также видел, как этот человек писал для каждого индивидуальные руководства обучения, как этот человек в своих резких словах говорил отправиться больным и раненым к врачами или где самостоятельно найти лекарства на их Пике, как этот человек тратил часы с мастерами залов, разбирая (и уничтожая словесно) их научные труды, чтобы подготовить их к публикациям. Его шисюн ненавидел лень в любом виде, и, даже глядя на явную фамильярность к своим ученицам, он не прощал безделье даже им (и разве не странно, что без посторонних глаз, его шисюн больше похож на отца для этих девочек; эти чёртовы сплетники, что говорят о развратности его шисюна, могут гореть в призрачном огне). Его шисюн также невероятный трудоголик, работая так много, что даже такому мёртвому, как он, хочется, чтобы тот уже выпил успокаивающий чай и отложил в сторону бумаги (Лю Цинге начинает понимать, о чём ныл Шан-шисюн, когда он заглянул к нему, одному из немногих, кто никогда не смотрел ни в чью сторону предвзято, и искренне считал, что такими темпами и такими высокими стопками одним блуждающий духом будет больше). Но, прежде всего, его шисюн не столь плохой человек, которым он называл его при жизни. Лю Цинге видел, как его шисюн учил грамотности женщин в борделе, учил их писать, учил их играть на музыкальных инструментах. Лю Цинге видел, как его шисюн, всё же делает уступки Му Цинфану, когда тот искренне заботится о чужом здоровье; и никто из них не говорит о его смерти, и Лю Цинге благодарен за это; и как его шисюн сдаёт документы Шан Цинхуа не просто вовремя, а иногда заранее. Мелочи, в которых его шисюн заботится о них. (Вернее, тех, кто не смотрит на него с чем-то средним между неодобрением и презрением; Лю Цинге интересно, сколько таких мелочей заботы он сам мог упустить). Лю Цинге также стал свидетелем чужих кошмаров и множества бессонных ночей — там нет криков, только задушенный вздох и взгляд в темноту, будто та может поглотить его, если он отвернётся. Лю Цинге также увидел это. Клеймо. Иероглифы имени, выжженные на коже его шисюна, как будто он вещь, а не человек. И ярость так поглотила его, что он затерялся в вихре других духов, и не мог осознать себя довольно долгое время. Тогда же пришло сожаление. Всеобъемлющее. Неотвратимое. Грубое и кроваво-чёрное. Если бы он был жив, то мог бы получить ещё одно отклонение ци без алчных пещер и нарушенных клятв.

Он хотел всё исправить. Он хотел быть лучше, чем был. Он хотел извиниться, не надеясь получить прощения.

А потом он услышал зов. Манящий, свирепый и властный; такой громкий, что это могло бы стереть его из существования, если бы он отказал ему, будучи столь слабым; и ему обещали силу. Зов пел о насилии и битвах, и часть его, всегда стремящаяся к драке, уже была отдана слепым обетам чего-то, что было намного старше и могущественнее, чем он знал. Лю Цинге отправился за этим голосом так далеко, как никогда при жизни. Леса сменялись несколькими цветами, горы начинались и заканчивались, пустыни приходили и уходили, даже половина моря и часть проклятого чёрного океана пролетели мимо него. Так далеко, что могли смениться боги. Лю Цинге слышал многое: о том, что есть другие царства и миры, с силами равными, выше или ниже тех, что встречал он сам; о мертвецах в красных и чёрных одеждах, с коронами на их головах и катастрофами, что они посвящают людям. Он знает о короле в красном, его городе, полном ночи и ярких фонарей, где ставится на удачу всё, о чём ты можешь пожелать — и также легко потерять; о короле, что легко развязывал и заканчивал войны ради своего несравненного бога; о короле, за кем следуют серебряные бабочки и дождь из крови. Он знает о короле в чёрном, его могилах, его музыке и песнях, за которыми уходят потерянные дети; о короле, что дарит смерть с нежной улыбкой нуждающимся, и оставляет в прахе тех, кто приходит за его силой, завещая за своими шагами распускаться паучьим лилиям; о короле с глазами огня и голосом, который, как говорят выжившие и воскреснувшие, похож на саму смерть. Он также знает об ушедших королях, пускай прошло тысячелетие с их исчезновением, людской страх не следует правилам времени: о короле в белом и чуме, что он оставлял другим со смехом (говорят, что болезнь всё ещё живёт, пожирая города в эхе мучений древних), и о короле в таком же чёрном, как тот, кто пришёл после него, чьи воды голоднее самых свирепых стихий природы (говорят, проклятый чёрный океан всё ещё тоскует по своему хозяину). Лю Цинге знает, что эти существа сильны, хоть никогда их и не встречал, не иначе, чем в легендах. Но сила пришла откуда-то. Ему кажется, какая-то призрачная часть его шепчет ему это, что эти существа пришли отсюда.

(Когда сотни, тысячи, десятки тысяч заползают внутрь горы Тунлу, двери захлопываются. Когда гора впервые открылась за тысячелетие, зная, что есть душа со злобой, которую она не ощущала последние века, она приманивает её к себе. Злоба, рвение, голод, сожаление и преданность. Лучшие качества всех трёх, что она создала до него. Она смеётся об этом своему принцу, который никогда не ценил её шуток. Конечно, её жажда крови не столь велика, чем у мальчика Смерти, но она хочет увидеть того, что эта душа сделает со всей силой, что получит. Если не обезумит, разумеется.)

Время сливается, когда он обретает форму, и начинается резня. Он режет, бьёт, душит, кусает, пинает, смеётся, убивает. В какой-то момент он настолько опьянён битвой, что едва не забывает для чего он здесь. Его разум расшатан, когда он дышит горячим пеплом и медью крови; он находит этот запах восхитительным; он думает, что хочет большего. Лю Цинге никогда не мог отступить от драки. И битвы шли: много, долго и со всеми одновременно; без шансов оставить кого-то в живых, без необходимости защищать кого-то за своей спиной, без чего-то, о чём надо помнить, когда он может убивать-убивать-убивать, не оставляя никого. Это превосходно. Возможно, Шэнь-шисюн был прав — Лю Цинге треклятое животное.

(— Ты вообще не можешь держать себя в руках?! — голос Шэнь Цинцю яркий и чёткий, полный возмущения и напряжения, когда тот уклоняет от его меча, пока они танцуют в пещерах, между жизнью и смертью. — Очнись, идиот, у меня нет желания разбираться с твоим трупом!)

Лю Цинге спотыкается, это не стоит ему ничего, кроме унижения и презрения к самому себе, когда он втыкает обломок чьего-то ребра в чужую глазницу, пробивая череп насквозь. Чёрт, чёрт, чёрт. Он проклят вечно совершать одни и те же ошибки, верно? Уйти в себя, в свои желания, в свои импульсы — и забыть обо всём остальном. Лю Цинге смеётся. Смех гнусен, скверен, порочен. Он мог бы напугать тех немногих выживших, если бы они не были такими же безумными или достаточно находчивыми, чтобы спрятаться. Лю Цинге находит каждого из них. Как гончая, спешащая за своей добычей. Он выходит из Печи далеко не тем, каким был мёртвым, не говоря уже о живом. Но он помнит, ради чего пришёл сюда, уйдя годы спустя с пламенем, похожим на звезды, когда солнце встречает его с чистым голубым небом и королями, в красном и чёрном; и Лю Цинге отрешённо думает, что эти мужчины похожи так, как могут только те, кто разделяет одну кровь. (И часть его сердца изнывает по своей младшей сестре, среди того бесчестья вины, которое поглощает это с голодом умирающего). Король в чёрном вертит в руках чёрный дизи; его глаза на самом деле не совсем оранжевые, а переливающие от золота к рубинам и обратно; ему улыбаются так, как могли бы лучшие и дорогостоящие женщины публичных домов: очаровательно, соблазнительно, приветствующие, хищно и вызывающе. Под его голыми ступнями вырастают цветы могил, а воздух вокруг него настолько холодный, не давая ошибиться в природе смерти. Король в красном ухмыляется, его серебро звенит на груди и на сапогах в лёгком прикосновении ветра; единственная золотая серьга блестит в лучах солнца, не подходя ни к чему в образе, но не уступая ни в чём в богатстве и изяществе; его оглядывают с ног до головы, что-то ища, не находя и теряя интерес с головокружительной скоростью, оставляя излишки вежливости. Бабочки воркуют между ними тремя, с крыльями, как лезвия, и лёгкостью, как духи, которыми все они являются. Его приветствуют, как другого короля, покрытого кровью, пеплом и смертью, как и все они; единственного, кто выжил в бойне, загнанных тысяч душ; того, кто наслаждался зверствами и порицал себя за это. — Чего ты желаешь? — спрашивает король в чёрном, и улыбка короля в красном неумолимо и тонко расширяется, теплея; Лю Цинге по-прежнему отстранённо собирает информацию, что эти двое в хороших отношениях, если судить по жестам, которые он видит. Лю Цинге задумывается о том, что он мог бы сказать. О том, сколько обид и сожалений терзают его; о том, сколько он испортил и хочет исправить; о том, что он хочет сделать, кого увидеть, на кого на кричать, кого защитить, кого ударить. Столь многое разрывает его на части. Однако… Лю Цинге никогда не был человеком слов. Лю Цинге фыркает, обнажая клыки, его глаза мерцают призрачно-белым без мутности слепоты, он разворачивается, возвращаясь домой. (Король в красном смеётся над этим, мягко похлопывая короля в чёрном, говоря, что это искра всех Непревзойдённых: не отвечать на поставленный вопрос.) Десять лет. Его не было одиннадцать лет. Тринадцать лет со дня его смерти. Шесть лет с тех пор, как Цан Цюн лишился трёх Лордов Пиков. Лю Цинге возвращается так, как приходит буря: не зная жалости к простым смертным, существуя, подобно стихийному бедствию, кем он и стал. Лю Цинге возвращается, чтобы увидеть разрушение, не пепелище, но нечто близкое к этому. Лю Цинге возвращается, чтобы потворствовать всё той же клятве, которую он дал, как Лорд Пика Бай Чжань: защищать Цан Цюн, своих боевых братьев и сестёр, и никогда не отступать от этого; никогда не предавать это. Он не знает, кто такой Ло Бинхе, как Император Демонов, которым его называют в рассказах, что он слышал в дорогах, срывая чужие одежды с верёвок, кусая информацию и ныряя в моря. Он смутно помнит мальчишку с горящим сердцем, годящимся для боя, и юношу в зелёном, смотрящего на его шисюна с голодом, когда все отворачивались. Он врывается, когда его секту хотят поджечь, когда чжанмэнь-шисюн едва дышит, когда Шан-шисюн стоит далеко в стороне, отводя глаза, когда все его шисюны, шиди, шицзе и шимэй в полном раздрае, а Шэнь-шисюн погребён во дворце вычурного золота в тюрьме. Лю Цинге знает достаточно, чтобы встретить лицо мальчишки-демона своим сапогом, и хруст костей давно не приносил ему удовольствия (в Печи этот звук стал настолько естественно фоновым, что он едва мог различить его). Мальчишка, к его чести, быстро приходит в себя, выплёвывая кровь, заживляя синяки, вправляя кости с силой Небесного Демона, когда красные и злые глаза находят его, есть также удивление: — Лю-шишу? И оно не единственное: — Лю Цинге…? — Лю-шиди?.. — …геге? Среди всего хаоса он находит свою младшую сестру, девочку, которую он вырастил, позади не той спины, которой он хотел бы. Она бледна, когда видит его, и кажется хрупкой, маленькой. Но она также в цветах этого мальчишки, и она там, от кого их секта почти разрушена. Лю Цинге никогда не смотрел на свою мэймэй, как на врага, и надеялся что ему никогда не придётся; однако, это менее больно, будь он ещё жив. — Я разочарован в тебе, — говорит он, и это похоже на приговор, если судить, как его сестра отшатнулась, а её руки мелко дрожат; он отворачивается от неё, как не делал никогда; и смотрит на демона, который многое сгубил в его отсутствие. Лю Цинге улыбается наглому щенку и думает, почему именно смерть и Печь научили его улыбаться; ему интересно, на что похожа его улыбка, если демон из недоверия перешёл в настороженность. Возможно, будучи человеком, пускай и Бессмертным, он бы не смог сравнится с Небесным Демоном; возможно, нужно быть богом, чтобы действительно бросить такому роду демонов вызов, исходя из имени; возможно, именно для подобного и существуют Бедствия. И мёртвым незачем делать такие вещи, как передышка, которые делают смертные, а Ло Бинхе всё ещё наполовину человек. Это был лучший бой за все его жизнь и смерть. Он снова чуть не увлёкся; он уверен, что его, проскальзывающий сквозь контроль, смех напугал многих; он думает, что эта битва шла днями. И, что же, если бы мальчишка не был поглощён этим мечом, то было бы интереснее. Ему кажется, что он почти жив, когда его тело обманчиво горячо от битвы, а с губ слетает смех, когда его белые одежды вновь безнадёжно красные, когда раны затягиваются, когда он может лишь видеть вдалеке горы своей секты, оставив их, разорвав голыми руками всех более слабых демонов, и он хочет убить мальчишку, что не может больше встать, хочет раздавить его сердце своим каблуком, и тогда он слышит флейту. Мрачная, горькая и резкая мелодия. Деревья умирают из зелени в гниль, а на полях и камнях расцветают паучьи лилии. Если Лю Цинге чудовище, то Мелодия Чёрной Флейты — это оживший кошмар в ауре, непроглядной и беззвучной безнадёжности. — Отдай его мне, — говорит король в чёрном, его глаза светятся тем самым оранжевым; Лю Цинге понимает, что это не предложение, он даже может чувствовать ужас тех немногих, кто остался в живых, кто решил и рискнул досмотреть их бой, отправившись за ними; он также знает, что Мелодия Флейты не даёт ему выбора. Но всё же, это право Лю Цинге. — И что ты будешь с ним делать? — потому что он не думает, что этот мальчишка заслужил мирной смерти. Мелодия Флейты улыбается, и эта улыбка ещё более искажённая, чем у него самого — от неё исходит глубокое неисправимое отчаяние и горе. — Может быть, ты не слышал, сяо ди, — и глаз Лю Цинге дёргается, но он взаправду намного младше обоих королей, — но я подбираю всех плохих детишек, чтоб они осознали свои жизни и раскаялись. Он хватается за формулировку. — Хочешь сказать, что их жизни и есть ошибка? — юмор падает, как хрупкий фарфор, и другое Бедствие улыбается ему, находя это смешным. Мелодия Флейты подходит ближе, скорбь цепляется за его существо, как дети тянут матерей за юбки; он улыбается, когда хватает мальчишку-демона за шиворот одной рукой, и жадный меч другой. (Синь Мо съёживается и меркнет от того, кто его поднял; это нечто более обиженное и тяжелое, чем он сам.) — Мы придём навестить тебя, — качает головой король в чёрном, и Лю Цинге видит золотую серьгу, идентичную той, что он видел у короля в красном, золото пирует в темноте чужих волос и опускающейся ночи; Бедствие отпускает ауру и подмигивает ему, идя в сторону теней, — не скучай, баобэй! Лю Цинге знает обоих Бедствий в общем счёте минуты три, и уже не хочет иметь с ними ничего общего. Лю Цинге временно игнорирует свою секту, надеясь на способности Му-шиди, и исчезает. Лю Цинге сжигает и сносит Дворец Хуанхуа, как смерч и шторм, срубая за собою не только стены, но и целые здания, крепости, всю их оборону. Шэнь Цинцю со шрамами многим больше, чем он оставлял его (и когда он узнаёт, что мальчишка-демон просто отрывал конечности, а затем приделывал их обратно, чтобы затем снова оторвать, вызывает у него такую ярость, что он пришёл бросить бой Мелодии Чёрной Флейты, чтобы забрать отребье обратно; тогда же он узнал, почему это Бедствие считает самым опасными из всех когда-либо существовавших), когда на него смотрят, не признавая, как настоящего, или считая игрой разума, Лю Цинге пытается начать с самого начала, держась на коленях и используя слова: — Мне жаль, что я подвёл тебя. Потом он срывает цепи, потом он передаёт духовную энергию, самую неядовитую, что у него есть, потом ему придётся доказывать, что он нефальшивый, потом ему придётся расхлёбывать ту кашу, что его боевые братья и сестры совершили, пока его не было (ты был мёртв, чёрт подери, не ожидай, что мы ждали, пока ты воскреснешь из могилы! — истерично накричал на него Шан Цинхуа, что вполне справедливо), потом ему придётся встречаться с двумя Бедствиями, несколькими богами, одним Небесным Императором и милой женщиной-призраком с тёплой едой. Потом люди назовут его Буря Белого Огня.

(Ему также скажут, что есть тот, кого два Бедствия желают найти: некто с характером, как лёд, и умом, как энциклопедии, со словами, похожими на яд, и отношением к другим, что держат на расстоянии нескольких сотен ли; тот, кто близок и далёк одновременно, кто-то, кто не стал бы ничего рассказывать о себе; кто-то с не самой счастливой звездой по его душу. Лю Цинге посмотрит в сторону, вспоминая своего шисюна, и пожмёт для всех плечами. Таких людей он не знает. А если бы знал, никогда не отдал бы снова.)

Говорят, у секты Цан Цюн есть зверь. Говорят, в их стенах живёт чудовище, привязанное к ним клятвой. Говорят, когда-то он был человеком, продавшим свою душу за силу, которой опасаются даже боги. Говорят, он одет в белое и синее, с глазами, как снежные зимние ветра, и смехом, полного мальчишеской юности, окрашенной жестокостью. Говорят, его назвали Бурей, потому что он не останавливается на своём пути; его назвали Белым Огнём, потому что, где бы он ни бывал, остаётся только пепел.