Разрушенный образ и мягкая натура

Однажды секретарь Академии Сумеру аль — Хайтам, ни стого, ни сего пришел в комнату Кавеха. Сосед — архитектор сразу заметил резкую и до боли странную перемену в лице Хайтама. Губы поджаты, а их уголки опущены вниз, как и взгляд, выражающий не столь обычное безразличие, сколь грусть и затравленность вперемешку с усталостью. Растрепанные волосы и убранная его заколками челка — видимо чтоб не мешалась, — дрожащие руки. Добивало картину отсутствие наушников. — Что—то случилось? — незамедлительно и подозрительно спросил Кавех, вставая со стула за столом, на котором находилось множество листов с набросками чертежей. — Нет… Нет, все в порядке… Прости… Прости, что тебе придется увидеть меня... таким… — пролепетал Хайтам, отвернулся и тут же ушел. Его голос срывался, был выше и тише обычного. Кавех почувствовал, что не все хорошо. «Он плакал или, наоборот, пытается не заплакать?» Кавех вышел из своей комнаты и направился вслед за сероволосым соседом. Тот вошел в свою спальню, не закрывая дверь наглухо. Сквозь щель, образовавшуюся между дверью и косяком, архитектор заметил, что секретарь сел на кровать лицом к двери, словно ожидая чего—то. Возможно, он догадывался, Кавех в любом случае последует за ним. Его голова была опущена вниз, рот прикрыт тыльной стороной ладони, а глаза закрыты. Кавех сел на кровать рядом с Хайтамом, тот не стал выгонять златовласого парня из спальни — пусть порадуется, увидя его, готовым сорваться на слезы в любой момент. Кавех схватил парня за подбородок и поднял его голову вверх, заставляя смотреть прямо ему в глаза, от чего щеки на бледном лице аль — Хайтама моментально вспыхнули. Кавех убрал его ладонь, закрывающую собственный рот, и заметил, что губы того дрожат, — Хайтам уже безоговорочно готов был зарыдать с минуты на минуту. Парниша с золотыми волосами знал, что владелец дома не любит прикосновения и уж тем более не терпит объятий, но он понимал — только теплые и нежные объятия смогут помочь. Он отпустил чужой подбородок и крепко обнял его владельца, уложив голову секретаря себе на грудь. Щеки Хайтама покраснели еще сильнее, — он не привык к такой близости, — изумрудные с красными зрачками глаза расширились от удивления. Он почувствовал, как одна рука Кавеха приземлилась ему на пояс, а другая — на затылок, чуть сильнее прижимая к груди. Хайтам, в свою очередь, положил руки под лопатки Кавеха, касаясь фалангами пальцев, не желая впиваться ногтями в нежную кожу. Первичный шок прошел. И только теперь Хайтам позволил чувствам взять верх над собой и вырваться наружу. Слезы ручьями потекли по бледному лицу и покрасневшим щекам. Парень сначала пытался сдерживать всхлипы и, как можно слабее, содрагать плечи, но, в конце концов, перестал и пытаться это делать. Он понимал, такое огромное количество чувств, сдерживаемых на протяжении многих лет, не получится задержать в себе даже при сильном желании. Неприятный ком, стоявший поперек горла, наконец исчез бесследно. Кавех мягко, с нежностью поглаживал плачущего секретаря по спине и голове. Аль—Хайтам и не был против, в глубине души он мечтал оказаться в подобном положении, пусть и всегда отрицал это, не в силах признать, что нуждается в любви и заботе. Особенно в любви и заботе его очень шумного соседа, к которому уже успел привязаться. Они обнимались так минут десять, а может и пятнадцать, — оба потеряли счет времени, наслаждаясь моментом. Хайтам постепенно успокаивался, всхлипывая все меньше, пока всхлипы не прекратились вовсе. Кавех понял, ему уже не нужно обнимать приятеля и отпустил его. Несмотря на это, они еще довольно долго сидели на одной кровати и молчали. Первым тишину нарушил Хайтам: — Я, пожалуй, пойду, — его дыхание практически восстановилось и говорил он почти своим прежним голосом, немного хриплым после слез. — Прости. Тебе не следовало это видеть, — с губ сорвался смешок. Но Хайтам даже не успел встать, — его запястья резко перехватили, повалив на оставшуюся часть кровати. Кавех все рассчитал, прежде чем это сделать, проверив расстояние между головой и изголовьем, — сероволосый парень ни обо что не ударится. Теперь златовласый буквально нависал над ним. И вновь глаза " бесчувственного " секретаря расширились, уже не только от удивления, но и от страха. Опухлость лица, краснота глаз и щек уже спали, но до боли милые пухлые щечки покраснели снова от близости лица архитектора над ним, к тому же он чувствовал его колени между своих ног. Он знал, что от Кавеха можно ожидать всего, что угодно, но не знал, когда, где и что он придумал на этот раз. Единственное, чего он точно не хотел — чтобы архитектор начал его раздевать. — Кави, отпусти, пожалуйста, — тихо, почти умоляюще сказал Хайтам, однако сосед не показал реакции. Никакой, словно застыл во времени. Хайтам попытался освободить запястья, но Кавех лишь сильнее сжал их в своих руках. Бедный секретарь скривился от боли. Архитектор, увидя это, ослабил хватку, но не отпустил. Секретарю оставалось лишь мило сжимать ладони в кулачки. А щеки, тем временем, становились бежевыми, привыкая к пристальному взгляду алых глаз сверху. — Ну, Кави, пожалуйста. Мне уже гораздо лучше. Я просто немного устал, — продолжил умолять Хайтам. Но вновь для него все безрезультатно. Кавех начал действовать, будто услышав мольбы парня снизу, но извратив их, — передвинул вверх обе руки, наложил одну ладонь на другую и зажал их своей рукой, освободив вторую, но все еще не давая Хайтаму двигаться. — Что ты делаешь, Кави? Если хочешь, мы можем заняться «этим» вечером, только отпусти меня сейчас. У меня еще остались незавершенные дела, — голос Хайтама был упавшим. Похоже, в нем не осталось надежды на скорое освобождение. Свободной рукой Кавех убрал часть одежды, обнажая накаченный живот, снял заколки с челки, возвращая ее на обычное место, кладя сами заколки на край кровати. Возвращаясь домой из таверны, Кавех как — то услышал разговор двух студентов из Академии. " Секретарь боится щекотки ", — проговорил один из них. " И как они это узнали ", — подумал архитектор. Жаль, не остался подслушать — время и так было поздним, — может узнал бы больше о том, как изменить неизменяемые выражение лица и тщательно скрываемые чувства Хайтама, раздражающего его, когда он остается без внимания этого книжного червя. Положение соседа позволяло такое, иКавех решил, почему бы и не проверить, насколько правдивы были те слова, которые запомнил надолго. Он положил руку на голый живот, внимательно наблюдая за лицом внизу — легкая неуверенная улыбка и уже привычная краснота щек, милые закрытые глаза и изящные длинные ресницы — провел ладонью в другой конец живота. Затем обратно, и так из раза в раз, ускоряясь, пока не услышал смех. Кавех не помнил, когда в последний раз слышал искренний смех, (да и слезы видел тоже), сероволосого соседа. Бальзамом для ушей было услышать его искренний, бархатный смех, созданный, правда, слегка насильственным путем. Столь желанные звуки разливались, расходясь эхом по пустой комнате, где находились лишь два парня — вечно ссорящиеся соседи. Хайтам пытался сбросить руки архитектора, извиваясь всем телом. Кавех, понимая, что секретарь не сможет освободится, отпустил его руки и стал щекотать уже обеими руками. Щеки Хайтама уже привычно окрасились в красный. — Кави, перестань! — сквозь резкие вдохи, его и чужой смех, слышались вскрикивания обычно черствого, будто камень, секретаря. — Хватит, я сейчас задохнусь, Кави! Умоляю, Кави, пожалуйста, прошу! — Хайтам пытался поймать свободными руками и перехватить запястья златовласого, нависшего над ним. Чувствовалось, как тяжело дышит аль-Хайтам, и Кавех решил отпустить на некоторое время беднягу, вновь взяв его за запястья рук, так и не сумевших, закрыв глаза, поймать его. Только сейчас парниша понял, как мил человек, лежащий под ним: закрытые глаза, длинные ресницы, густые брови, сведенные к переносице, маленький заостренный носик, раскрытый ротик, жадно хватающий воздух, в попытках отдышаться, сбитое дыхание и рваные вздохи, ну и куда же без лакомых щечек, залитых краской. ( " Не думал, что его так легко смутить " ). Секретарь сразу стал вдыхать как можно больше воздуха. Это сбитое дыхание… Архитектор немного не о том подумал и покраснел от собственных мыслей. Не дав парню снизу отдышаться, Кавех прильнул к губам Хайтама, затягивая того в долгий, приятный, а главное, первый поцелуй, чуть сильнее стиснув запястья. Кавех видел: раскрывшиеся от удивления изумрудные глазки стали еще ярче прежнего, а зрачки уменьшились в несколько раз, краснота со щек перешла и на уши. Он почувствовал, что зажатые руки чуть дернулись. Наконец отстранившись, грудь обоих быстро поднималась и опускалась, рты жадно захватывали воздух. Они посмотрели друг другу в глаза — в алых читались удовлетворение и гордость, а в изумрудных — страх и неподдельный шок. Он никогда не думал, что архитектор что — то чувствует к нему, кроме ненависти. — Какой же ты все — таки ид… — Кавех не дал соседу договорить, увлекая во второй, более страстный, поцелуй.