Безумие

Знакомая больница. Несколько ступенек. Шаг замедляется. Он судорожно сжимает в свободной руке букетик роз. Кто-то открывает перед ним дверь, и он успевает пройти, даже не оглянувшись. Осталось совсем немного, и он увидит её. Быть может, на сей раз разговор пройдет спокойно. А поговорить с ней просто необходимо. Иначе его сердце просто не выдержит… Ведь после Нью-Йорка от него и так осталась только половина. На полпути перед ним возникает фигура медсестры, заметно смущённой, но всё же решительной. — Простите, мистер Голд… — Дайте мне пройти, — он не просит, он требует. — Простите… вы к… — Вы прекрасно знаете, к кому я! Уйдите с дороги! Женщина набирает воздуху и одной фразой пригвождает его к месту: — Она сказала, чтобы вас к ней не пускали. Он просто смотрит, не говоря ни слова, на лицо медсестры. Пока не понимает, что она сказала правду. Кажется, он пошатнулся — судя по её обеспокоенному взгляду. Она даже хочет ему помочь, но он отводит её руку, хрипло произносит какие-то слова, которых не слышит сам, и направляется к выходу. Каждый шаг даётся с трудом, будто он идёт по раскаленным углям. У двери стоит мусорное ведро. Он бросает туда букетик и выходит на улицу. Прислоняется к стене и закрывает глаза. В эту минуту ему всё равно, увидит его кто-то или нет. Он глубоко дышит, откинув голову назад, и кажется, будто лёгкие набиты иголками. От переполняющих его мыслей мозг, кажется, вот-вот взорвётся. — С вами всё в порядке? Случайный прохожий. Действительно встревожен. Должно быть, они просто не знакомы. — Да, — машинально отвечает он, облизнув губу и чувствуя какой-то горький привкус. — Да… От мрачной улыбки, промелькнувшей на его лице, прохожий отшатывается — и поспешно устремляется прочь. Он смотрит вслед, до боли сжимая набалдашник трости, и в глазах его плещется безумие. — Ещё не всё потеряно. Не всё. Я знаю один способ. Он должен помочь. * * * Она просыпается в кромешной тьме и садится. Резко втягивает воздух, судорожно дышит, в панике оглядывает всё вокруг. Наверное, это сон. Странный, нелепый сон. Ведь в той непонятной реальности она была в больнице. Белые стены, люди в белом, белые простыни — всё белое и чужое. И постоянный страх неизвестности. Ведь она не знала, кто она такая. Знала только одно — кругом творилось что-то странное, и странные люди называли её коротким звонким именем. Ей неудобно сидеть на этой соломенной подстилке. Глаза понемногу привыкают к темноте, и она понимает, что находится в подземелье. Запертая дверь смутно виднеется впереди. Никакой мебели, ничего. Она знает, что это сон — один из тех, которые приходят после того, как медсестра с бездушным, неправильным лицом хватает её руку и всаживает в мягкую белую кожу шприц. Она садится поудобнее, прижавшись спиной к стене, и хочет подумать над тем, почему в подземелье совсем не холодно, и какие ещё приключения ждут её в этом сне, когда дверь открывается. * * * Он стоит на пороге, держа в руке факел, и она зажимает рукой рот, чтобы не вскрикнуть. Потому что перед ней не человек. Его грубая кожа отливает золотом в свете факела, выпученные страшные глаза смотрят ей в лицо. Он как-то странно одет, и она давится ужасом, прижавшись к стене. И ещё ей чудится что-то знакомое в этой фигуре… в позе, в самой ситуации. Когда-то она уже видела такой сон? Тем временем он, легко шагнув вперёд, бросает к её ногам откуда-то возникшую подушку. Обыкновенную белую подушку с кистями. — Тебе не спится, поэтому я её принес, — говорит он насмешливым, высоким голосом, в котором нет заботливых ноток. — Твой плач по ночам мешает мне работать. Её плач? Она подбирает подушку и прижимает к груди. — Кто вы? — её дрожащий голос срывается на шёпот, и только сейчас она замечает на себе старомодное шёлковое платье с открытыми плечами вместо привычной ночной рубашки. — Ты забыла? — улыбка, столь же карикатурная, как и голос, как и весь его страшный облик, прорезает лицо. — Я Румпельштильцхен. Твоему городку грозило нападение огров, и я согласился защитить его в обмен на тебя. Теперь ты — смотрительница моего замка. И надо сказать, весьма нерадивая. Только и делаешь, что спишь и плачешь… Белль. Сказав это, он выходит, прикрыв за собой дверь. И в подземелье снова воцаряется мрак. И тишина. * * * Она ползает по всему подземелью, ощупывая углы. Теперь она точно уверена, что это не сон. Несколько раз Белль — да, похоже, это действительно её имя, раз даже это ужасное существо так её называет — больно щиплет себя за руку, один раз даже яростно кусает пальцы, но не просыпается. Ощущение кошмара, оказавшегося реальностью. Наконец, она подползает к двери и пытается открыть её. На удивление та легко поддается, и, вскочив на ноги, Белль выбегает в коридор. Здесь где-то должен быть выход, и она сейчас найдёт его, пока это чудовище спит. Все спят по ночам, даже монстры. Каким-то сверхъестественным образом она знает, куда надо идти. Винтовая лестница. Большая зала. Прихожая. Дверь… вот она! Белль кидается к ней, отчаянным усилием пытается отодвинуть засов, но тот неподвижен. Заколдован, внезапно лепечет она про себя, и страх пронзает всё её существо. Откуда это знание, откуда мысль о… колдовстве? В больнице говорили, что она всё это себе придумала. Но она-то знала, что говорит — этот мужчина с тростью и грустными глазами, у него в руке был… был… Белль бросается к окну, отодвигает шторы… и замирает, не в силах пошевельнуться, да и удивляться у неё уже нет сил. За окном — заснеженные горы. Если даже она попытается сбежать, то далеко не уйдёт. — А ты не теряешь времени, дорогая моя. Решила покинуть меня? Не оборачиваясь, она вся съёживается и гасит в груди крик. Сейчас он убьет её. * * * — У тебя очень хороший чай. Во всяком случае, лучше, чем у меня. Она выжимает из себя робкую улыбку. Он не убил её. Он позволил ей вернуться в подземелье и утром приступить к своим обязанностям, которым, похоже, нет ни конца, ни края. Он смотрит на чашку в её пальцах, поскольку она наливает уже вторую порцию чая, и небрежно роняет: — Хотя, несомненно, освежёванные младенцы гораздо вкуснее. Она вздрагивает, его безумная улыбка на мгновение расплывается перед её глазами. Чашка сама собой выскальзывает из пальцев и со стуком падает на ковёр. Белль замирает, слыша, как громко стучит под золотистым платьем её испуганное сердце. Он хихикает и добавляет, что это была шутка, и тогда она наклоняется за чашкой, дрожащими пальцами ищет по старинному ковру… находит. С облегчением выпрямляется, показывая ему целую, каким-то чудом не разбившуюся чашку. — Она даже не треснула, — Белль виновато улыбается. И видит досаду и раздражение на его лице. Как же его звали? Такое длинное… извилистое имя. Как закоулки коридоров в его замке. — Неважно, — помолчав, произносит он. — Налей мне ещё чаю. Почему ей кажется, что чашка должна быть надколота? * * * Она не может свыкнуться с мыслью, что это не сон. Наверное, она просто сошла с ума. Всё это — галлюцинации воспалённого разума. Но сумасшедшие не понимают, что они сумасшедшие! Или понимают? Она не может выполнять свои обязанности так хорошо, как велит Румпельштильцхен — девушка с трудом, но выучила его имя, такое же безумное, как и ухмылка, открывающая почерневшие зубы. Как-то раз она трогает его руку, чтобы убедиться, что его нет, что всё это плод её воображения. Пальцы прикасаются к коже цвета расплавленного золота, грубой и колючей, и она поспешно отдёргивает руку. И не замечает странного выражения на его лице, потому что в это мгновение она в испуге прячет глаза. Может быть, она оказалась в сказке? Каким-то чудесным образом? Ведь если существуют огненные шары, про которые пишут в книгах, если магия, о которой говорил тот ненормальный пожилой мужчина с печальными глазами, действительно есть, то и сказки — быль. И она оказалась в одной из них? Но как же теперь выбраться отсюда? И почему всё кругом кажется таким знакомым? Быть может, она когда-то читала эту сказку? * * * — Я не хочу быть в сказке! Или… я просто сошла с ума! Тебя же не существует?! Скажи правду! — она надрывно кричит ему в лицо, стоя в той самой библиотеке, которую он только что ей подарил. Точнее, велел убрать, но Белль знает, видит по его глазам, что он дарит ей библиотеку. Зачем? Чтобы она не повесилась, не выдержав непосильного труда? Никогда в жизни ей еще не приходилось так работать… нет, она же ничего не знает о своей жизни! Девушка закусывает губу до крови, чуть не плача. В глазах чудовища удивление и недоумение. И… боль. Она смутно понимает, что он хотел чего-то другого. Чего? Ответ где-то близко, но ускользает от её смятённого разума. — Так не должно быть, — наконец, вырывается у него. — Всё не так, как раньше. — Что?! Она не может больше этого вынести, этого удушающего ощущения беспомощности и паники. Белль сжимает кулачки и, захлебываясь слёзами, молотит ими по столу, и Румпельштильцхен мгновенно оказывается рядом, перехватывает её руки и… прижимает к своей груди. — Всё хорошо, — его голос уже не полон насмешки, в нём слышна глубокая печаль. Монстр пытается обнять девушку, но она ожесточённо вырывается, и он вынужден уступить и отпустить её. Тогда она со всех ног бросается к себе в подземелье. Просто посидеть немного одной. Собраться с мыслями. * * * Время тянется медленно и густо, как патока. Она сидит у стены, прижав ноги к груди, подобрав под себя пышное платье, и бессмысленно смотрит в стену. Наверное, всё-таки это кошмар. Наверное, всё-таки это когда-нибудь закончится. Дверь распахивается, и на пороге появляется чудовище. Оно угрожает ей, требует, чтобы она вышла, занялась делами, чтобы прекратила «свои глупости»… но в его голосе больше отчаяния, чем гнева. Белль не отзывается на его слова. Она хочет сохранить хотя бы частичку разума, поэтому убеждает себя, что чудовища нет. Даже если она в сказке, это вымышленная история. Если она позволит втянуть себя в эту несуществующую жизнь, то никогда уже не выберется отсюда. А если не будет откликаться… то, быть может, замок растает как дым, и она снова очутится в своей палате, в больнице. Безопасное убежище. Хорошо бы назад. Она бы притворилась, что ничего не знает о магии и сказках, и её выписали бы. Она не хочет есть. Напрасно чудовище ставит перед ней поднос: в своём стремлении удержать её здесь оно готово само ухаживать за ней. Но Белль не позволит ему обмануть её. — Белль… ты же умрёшь с голоду, — он опускается перед ней на колени и ловит её руки, а она так слаба, что не может отнять их. — Белль… послушай меня… что ты хочешь? Только скажи! Что тебе нужно? Почему он вдруг стал заботиться о ней? Привязался за эти несколько недель? Нет, она не верит, это всё коварство сказочного монстра, желающего любыми средствами удержать её здесь, в несуществующем бредовом мире. И всё же она отвечает. Что, если это он забрал её сюда, и в его власти вернуть её обратно? Быть может, он пожалеет свою пленницу? — Мне нужно выбраться отсюда, — вырывается неудержимым всхлипом. — Я хочу обратно, в реальность. Скажи, как мне это сделать? Он гладит её по щеке. Такое нежное, бережное прикосновение, несмотря на то, что пальцы чудовища грубы и темны, а на кончиках длинные чёрные когти. Такое знакомое… почему?! — Для этого есть только один способ. Ты должна полюбить меня. * * * Полюбить! Нет, тогда она точно останется здесь! Из последних сил девушка выдёргивает свои руки и закрывает лицо ладонями, приглушенно шепча, желая вновь закрыться в своей скорлупе страха и непонимания: — Нет. Нет. Ты хочешь, чтобы я была с тобой. Если я полюблю тебя, я не смогу уйти отсюда. Он принимается горячо возражать и убеждать её, но она не слушает. Ей кажется, что еще немного — и она окончательно сойдёт с ума, и Белль начинает дико кричать, требовать, чтобы Румпельштильцхен ушёл, чтобы его здесь не было. Он исчезает, испаряется в тёмно-розовой дымке. Вместо него на полу остается поднос с чайником. И чашкой. Белль, вся дрожа, протягивает руку. В горле у неё так пересохло, так безумно хочется пить.… Нет, она не должна пить… не должна… она навсегда здесь останется, ей и так уже кажется, что она здесь когда-то, зачем-то, почему-то, была… Пальцы обхватывают чашку, подносят поближе, и глаза Белль расширяются от удивления — та словно склеена из множества крошечных кусочков. На память мгновенно приходит безобразная сцена срыва в больнице, разбившаяся о стену чашка, невыразимая боль в тёмно-карих глазах человека, который принёс эту… эту… Белль набирает в лёгкие побольше воздуха и, уронив чашку на пол (та не разбивается! почему?!), начинает кричать. * * * — Ты же когда-то любила меня. Ты не помнишь, но ты должна вспомнить! Я всего лишился. У меня был сын, и я потратил всю свою жизнь на то, чтобы его найти. А потом… поехал за ним… искать его… но так и не нашёл. Голос его прерывается, и слышно только тяжёлое дыхание. Кажется, что каждый вздох разрывает ему грудь. — А теперь у меня есть ты. Нет, тебя ещё нет, но я надеялся, что ты вернёшься. Если снова всё повторить. Поставить нас в ту же ситуацию, что была когда-то. Только заново пережив всё, что случилось, можно вернуться к прошлому. Ты слышишь меня, Белль? Он снова вздыхает, и теперь это уже похоже на сдавленное всхлипывание. — Но ты совсем другая. Твой страх передо мной оказался сильнее. Белль, скажи, что мне сделать, чтобы ты меня полюбила? Тогда мы сможем разрушить эту сказку и вернуться назад. Это единственный способ. Ты слышишь меня? Я такой же пленник воображаемого замка, как и ты. Звуки шагов — он осторожно заходит внутрь. Как будто боится новых криков, новых рыданий и новых просьб уйти. — Тебя вернёт только поцелуй истинной любви. И если бы ты полюбила меня… и поцеловала… ты была бы уже дома. Слышит ли она его? Ответа нет, и он уходит, медленно и тяжело, и только когда его шаги замирают где-то в коридорах, она начинает плакать. Бездумно и отчаянно, размазывая по щекам грязные слёзы. * * * Наплакавшись вволю, она спит, и он беззвучно появляется рядом с ней. И смотрит так, что у неё защемило бы сердце, если бы вдруг проснулась. Невыносимо видеть её, слышать её голос, знать, что она чужая, что она ему не принадлежит. Нет больше сил терпеть. Он опускается рядом, на каменный пол, и солома подстилки щекочет его руки, когда он склоняется над спящей Белль, когда его тёмные губы приближаются к её розовым, обкусанным, с содранной кое-где кожицей. Последний поцелуй. Последняя попытка. А что — потом?.. Он не успевает ни подумать, ни ответить на этот вопрос, страшный своей неопределенностью, когда её веки поднимаются, и, приподнявшись, она отвечает на его поцелуй. С силой, словно желая причинить ему боль. Жадно и исступлённо. Прижимая её к себе, он знает, что в это мгновение с его тела уходит позолота, а очертания замка растворяются, уступая место реальности. Знает, что они больше не в подземелье, а в чуланчике. Знает, потому что знакомая боль пронзает ногу, сапоги кажутся слишком узкими, а жёсткие пряди, падающие на лоб, обретают человеческую мягкость. Оторвавшись от её губ, он смотрит в голубые глаза. Проклятье разрушено. И иллюзия — тоже. * * * Он молча протягивает ей чашку, она принимает её и мелкими глотками пьёт чай. Ставит чашку обратно на поднос, и в тишине звяканье ложечки о блюдце кажется оглушительным. — Тебе больше ничего не нужно? — спрашивает он, тщетно пытаясь поймать её взгляд. Она молча отводит глаза. С тех пор, как чары рухнули, он не слышал от неё ни слова. Она слаба, ей нужно немного поправиться и окрепнуть. А потом она уйдёт. И он не сомневается, что навсегда. — Белль… По-прежнему молчание. Он рассказал ей о своей поездке в Нью-Йорк, о безрезультатных поисках сына. О том, что приходил в больницу, и ему сказали, что Белль велела не пускать его. Она помнит, её глаза говорят о том, что она действительно не хотела тогда его видеть. «И тогда я создал зелье, которое помогало мне превращаться в монстра, и сделал из своего дома замок…» Он уже подходит к двери, когда она медленно произносит: — Я вспомнила всё ещё там, в темнице. До поцелуя. Он вздрагивает, чашка слетает с подноса и катится по ковру, прямо к кровати Белль. И она наклоняется, подбирает чашку и рассматривает прищуренными глазами. А затем проговаривает одними губами, словно до этого не видела её: — Та самая, из осколков… прежней. Он ставит поднос на комод и, прихрамывая, подходит к Белль, садится на кровать и протягивает руку. Пальцы бывшего мага обхватывают чашку с другой стороны, и теперь они вместе держат её. — Белль… Её глаза совершенно сухие, будто все слёзы она уже выплакала там, в подземелье. — Белль… ты когда-нибудь простишь меня? Блестящие ручейки бегут по щекам, падают прямо в чашку, за которую оба держатся, как утопающие за соломинку. И она отвечает: — Может быть.