(Не)османка

— И что это? — поинтересовался Ипполит, глядя на перчатку, которую Бестужев-Рюмин бросил ему прямо в ноги. — Вы всё верно поняли, господин Муравьёв-Апостол. Я вызываю вас на дуэль за оскорбление благородной особы. — Она вам рассказала… — Неважно, как я узнал. Важно то, что вы едва не навредили ей. — Но не навредил же. — Я тебя сейчас прям здесь закопаю, не дожидаясь дуэли! — Михаил набросился на Ипполита, прижав того к стене и удерживая за плечи. Юноша пытался вырваться, но силы, пусть и ненамного, но были неравны. — Не двигайся, а то хуже будет! — Пусти… — И не подумаю! — Сергей узнает, сам с тобой то же сделает… — Неважно! Мне Лара… — на секунду молодой человек запнулся. — Очень дорога. Мы дружим с детства. А ты… Целовался с ней у реки, потом и оскорбил ещё, едва не лишив чести! — Откуда… — Я вас видел! — он держался. Едва держался, чтобы не заплакать от обиды и боли, поглощавших его изнутри. — Видел, но не стал мешать. — Ты ревнуешь… Потому что она меня выбрала? — Я её давно знаю. Как уже говорил, мы вместе росли. Она для меня стала сестрой, понимаешь?.. — Я принимаю ваш вызов, господин Бестужев-Рюмин. Где и когда? — Завтра в четыре часа пополудни около той самой реки. Вы понимаете, о какой я говорю? — Да. Что насчёт оружия? — Пистолеты громкие. Шпаги устроят? — Вполне, — Михаил отпустил Ипполита, юноша потихоньку ушёл. Бестужев-Рюмин же устало опустился на пол. А ведь он был прав — ревность. Ревность затмила разум. Но разве можно было стерпеть оскорбление той, кого он искренне любил? Ту, которой он навсегда отдал часть сердца, отвечавшую за любовь на земле… Пусть она только говорит с ним, немного смотрит на него. Ему и этого хватит… — Он не имеет права. Не имеет права так поступать с тобой! — он резко встал со скамейки. — Миша, успокойся. — Лара, я не смогу быть спокойным, пока не пойму, что с тобой всё хорошо. Я ему устрою… — Что ты сделаешь? — Я… Я придумаю. Обещаю тебе. — Надеюсь. Только не делай никому больно. — Хорошо. Легко пообещать, да сложно выполнить. Между двух огней — словом, данным ей, и долгом чести дворянина. Бестужев-Рюмин, с трудом встав, отправился в кровать. Надеялся, что хотя бы сон остудит его мысли. А это было крайне важно перед тем, что они решили сделать…

***

— Нет! Пожалуйста! Не надо, прошу… — кричала девушка. Тут она почувствовала, как её тормошат за плечо. Резко открыв глаза, Илария увидела обеспокоенного Пестеля: — Что с вами, Илария Николаевна? Или как к вам обращаться? — Мне нравится так, как вы говорите сейчас. Меня воспитал человек с именем Николай. Пусть то, что я ношу его отчество, будет данью уважения. Хотя и другого отца люблю не меньше. — Вы удивительная особа. Отчего так улыбаетесь? — Один из самых строгих полковников в армии говорит мне подобные вещи… — Просто я вижу, что в вас горит особый огонь. И вижу давно, иначе не стал бы обучать многим наукам, фехтованию и прочему. Но даже вы не идеальны. Ни вы, ни я, ни кто-либо иной. — Понимаю. — Так отчего вы кричали? — Дурной сон… — Илария вновь задрожала, на глаза наворачивались слёзы, которые она не пыталась вытереть. — Будто Ипполит Иванович и Михаил Павлович боролись на шпагах из-за меня. И кого-то сильно ранили. Кого — не помню. Я не успела спасти… — девушка всё же разрыдалась и, пусть неосознанно, но крепко прижалась к Павлу, по-отечески обнявшему её в ответ: — Всего лишь сон. Это ваши тревоги за тех, кто дорог… — А как не тревожиться? — Увы, не знаю. — Вы же такой строгий, холодный… — Я тревожусь за родителей, братьев, сестру. Тревожусь за своих солдат. За то дело, которому отдаю значительную часть своей жизни… — рука полковника стала будто жёстче. Илария сразу вздрогнула. Это не ускользнуло от мужчины, поспешившего её успокоить. — Не бойтесь. Насчёт дела… — Нет, я не спрашиваю. Если бы вы посчитали нужным, то рассказали бы мне. А сейчас не желаете, я вижу. Поэтому не стоит. — Вы стали бы мудрой правительницей… Но у вас женщины не управляют страной. — Такой закон. Но меня устраивает та жизнь, что есть сейчас. Только тоскую вдали от своих друзей… — Илария поникла. Павел вновь с заботой и родственной нежностью обнял её. — Вы приехали сюда. Они рядом с вами. Это уже много. Я давно не видел собственных родных — служба не позволяет. — Увидите ещё. — Надеюсь. А вы ложитесь спать, до утра ещё далеко. — Вы… — Я буду здесь, Илария, — мужчина слегка улыбнулся и осторожно уложил в кровать, накрыл одеялом и погладил по плечу. Вскоре девушка уснула, лицо её расслабилось. Похоже, что тревоги, хоть и на время, но покинули её… Пестель снова чуть улыбнулся и уже собрался было идти, даже открыл дверь, как услышал тихое бормотание. Подойдя к кровати, он наклонился. Илария шептала, не просыпаясь: — Папа… косу… Хочу косичку, заплети… — мужчина недоумённо пожал плечами, снова встал с кровати, но до него донёсся короткий и тихий всхлип. Он сел обратно, положил руку на её голову и спросил, стараясь не разбудить: — Одну? Какую? — Красивую… — ответила девушка, будто поняв, что он говорил. Павел стал вспоминать, как иногда делал причёски своей сестре по её же просьбе. Косу тоже пробовал… На всё дело у него ушло около получаса — трудно было вспомнить, волосы рассыпались. Но полковник старался. Он чувствовал в этом странном занятии что-то притягивающе-родное. При этом Пестель старался ни в коем случае не делать ей больно и не затягивать слишком туго, чтобы Илария смогла спать, не просыпаясь от неудобств. Параллельно он исполнял какую-то колыбельную, происхождения которой и сам не знал. Помнил лишь, что это пела мать ему, его братьям и сестре… Им вновь овладела тоска. Но Павел не позволил ей заполнить его полностью. Закончив с косой, он встал, поправил одеяло. — Папа… Вы придёте? — Приду, милая. — Папенька мой… — Приду… доченька, — глаза наполнила тёплая влага, но на душе был покой. После такого он уже передумал уходить и присел в кресло, стоявшее рядом, любуясь «дочерью». Та не понимала, что говорила во сне. Утром наверняка не вспомнит. Но он запомнит. На всю жизнь. Как она назвала его «своим папенькой». Павел робко надеялся, что Илария говорила о нём… — Доброй ночи, мой ангел, моя звезда. Моя прекрасная доченька…