Кажется, никогда...

«Я понял, что слова теперь бесполезны

Я видел небо — оно бесконечно

Кажется, никогда нам на планете этой не встретиться

Просто рукой махнуть — и голос почти не слышен…»

© ma2rman — Кажется

      В тусклом свете звезд поблескивал глаз телескопа, блуждающий по небу. Порой он натыкался на далекие и из-за того крохотные планеты. Тогда он замирал на пару секунд, пытаясь распознать небесные тела, а потом вновь двигался дальше. Обычно красивое бесконечное небо сегодня казалось пустым, чужим и далеким.       Сенку тяжело вздохнул, опуская голову, зарываясь пальцами в волосы и пытаясь понять, в чем же проблема. Чем сегодняшняя ночь отличается от всех предыдущих? И отчего небо другое? Ведь все вроде бы было по-прежнему: та же полная Луна, те же смех и голоса, доносящиеся из деревни, ведь ее жители еще даже не думали расходиться по домам, и все тот же знакомый зимний холод, кусающий за щеки и замораживающий пальцы. Все это уже вошло в привычку, стало обыденным и приятным. Но не сейчас. Стоило Сенку только прийти в обсерваторию, как в груди осело что-то тяжелое, колючее. Оно мешало дышать, а потому и мысли сбивались, путались, и никак не удавалось сосредоточиться.       В очередной раз мотнув головой, Сенку заметил слабый блеск на столе. То была маленькая стеклянная пластинка — та самая, что оставил Бьякуя. Тогда пазл в голове Сенку, наконец, сложился. Вот оно, маленькое донышко от бутылки с выцарапанной записью голосов. Оно и есть причина той тяжести в груди. А скорее даже не сама запись, а лишь голос на ней, так напоминающий о детстве. Сенку усмехнулся и хлопнул себя по лбу. Какая сентиментальная глупость! На десять миллиардов процентов бессмысленно!       Но проще стало лишь на пару мгновений. После чего тяжесть навались с новой силой, а вместе с ней и странная тоска. Ком в груди будто бы стал больше, ощутимее, и каждый вдох сопровождался острым уколом, заставляющим судорожно выдыхать морозный воздух.       Сенку закусил губу, поднимая взгляд на небо, пытаясь отыскать там ответы на собственные вопросы. Отчего же так больно? Откуда эта грусть и тяжесть, если все случилось так, как он и предполагал? И почему же раньше этой тоски не было?       Но помимо вопросов в голове всплывали образы, воспоминания из далекого детства. Вот, перед глазами возник улыбающийся отец, а вот, он же тренируется в бассейне. И отчего-то, как никогда ранее, захотелось вновь услышать голос Бьякуи, его уверенные и до ужаса глупые рассуждения о космосе. О бесконечном пространстве, полном загадок, странностей и тайн, которые так и ждут, когда кто-нибудь их раскроет.       Руки сами потянулись к импровизированной пластинке. Пальцы машинально прошлись по тоненьким дорожкам, пытаясь зацепить за них, отыскать что-то новое. И можно бы было сходить к проигрывателю, послушать запись еще раз, но какой в этом толк? Будто бы Бьякуя появится после этого или скажет то, чего не было в первый раз. Нет, все это глупо, и оттого только больней.       На стекло упала слеза, с тихим звоном разбившись, а вместе с ней сломалось и что-то в самом Сенку. Раскололось с оглушительным треском, сдавив грудь, заставив задыхаться. В носу защипало, а по щекам побежали горячие слезы. Одна за другой они падали и разбивались о пластинку.       Опомнившись, Сенку осторожно вытер пластинку, боясь повредить ее, и положил обратно на стол, отодвинув подальше от края.       Медленно, мучительно пришло осознание, что же именно сломалось — та надежда, что отец не мертв, а, как и все, просто обращен в камень и стоит статуей, ждет его где-то на огромной планете, где Сенку его бы обязательно нашел. А потом показал расцветающий мир и возрождающуюся цивилизацию.       — Сенку! И чего ты здесь сидишь? — проворковал со входа голос Гена, напугав Сенку. — У тебя все в порядке?       — Отстань, болтолог. Хочу и… — голос охрип, а потом и вовсе пропал, заставив Сенку закашляться.       Ген удивленно и испуганно выдохнули уже хотел было подойти ближе, но ученый остановил его:       — Ген, просто уйди. Завтра поговорим.       — Нет уж, дорогой мой. Не оставлю же я тебя тут одного. Простудишься еще, — мягко и тихо сказал Ген, все же осторожно подходя ближе.       Сенку искоса наблюдал, как тот садится рядом. В карих глазах фокусника мигнули звезды, а на бледной коже остался их далекий холодный свет.       — Сенку, ты ведь не робот. И даже не киборг, — серьезно, не оставив и следа от той улыбки, больше напоминающей маску, начал Ген. — Ты не можешь жить без чувств и эмоций, так позволь себе хоть немного грусти.       Ген едва заметно улыбнулся и вдруг обнял. Крепко прижал к себе, не давая выбраться и в то же время согревая. И тогда внутренние стены рухнули, перед глазами вновь возник образ отца, а слезы хлынули с новой силой.       И пусть не сразу, но стало легче. Камень в груди медленно полегчал и рассыпался. Дышать стало легче, слезы закончились, оставив после себя лишь мокрые блестящие дорожки на покрасневшей коже. Мысли и воспоминания улеглись и больше не смешивались, бешено меняясь друг с другом.       А Ген по-прежнему оставался рядом. Медленно водил горячими руками по спине, успокаивая.       — Спасибо, болтолог, — едва слышно прошептал Сенку.       — Всегда пожалуйста.