like crazy

— майор сон, как проходит ваш вечер? когда минки слышит этот игривый голос, когда его хозяин звонко смеётся в трубку и шуршит чем-то по ту сторону "баррикады", сон готов взорваться. незнамо от чего — от накатившей словно волной злости, или от определённого шлейфа спокойствия, что оставило его появление. — тебя не закрыли? — ну что вы, майор. куда меня закроют? — хохочет ким, — меня признали невиновным. более того, абсолютно чистым. — не верю. — вам прислать фотографии заключения? майор сон, у меня нет причин врать. тем более кому-то, вроде вас. минки кусает ногти. ну да, конечно. спрятать хонджуна за решёткой можно только в своих снах, и то, ему обязательно удастся сбежать. минки знает, что он тот ещё прохвост. что за всей этой напыщенностью и высокомерием скрывается нечто иное. недосягаемое. хонджун сам разглядеть толком не даёт. делает всё в точности до наоборот правилам здравого смысла: поступает так, как никто в жизни не поступит. делает то, что никто в жизни не сделает. возьмёт то, что не взял никто. получит то, что никто даже не надеялся получить. солнце только на него светит "так как надо", а ветер в нужную сторону волосы поднимает. про таких говорят, что они родились с серебряной ложкой во рту. хонджун видимо, отхватил себе золотую. минки его недолюбливал ненавидел. ким доставлял ему своими разговорами, вопросами и общей аурой дискомфорт до того, что сидеть рядом было сложно. но это работа минки. он главный следователь по его делу. он собственно, это самое дело на хонджуна и завёл. и он его проиграл. с позором и драматичным звоном скрипок за своей спиной. — признайте, что вы не можете без меня жить, майор. — ничего подобного. — признайтесь наконец себе, что делаете это не потому, что хотите от меня избавиться. а только для того, чтобы доказать себе, что для вас я и гроша ни стою. признайтесь и постыдитесь тому, что вы, взрослый человек, который ведёт себя как пятилетний ребёнок. минки злится. хочет сбросить трубку, и уже порывается это сделать, но вовремя нажимает на тормоз. а если он прав? минки не фанат заводить разговоров про свои проблемы. ему чуждо мешать окружающим, и без того занятым людям. привычка мол «само рассосётся» возникла ещё очень давно, и сон даже не пытался с ней бороться. смысла не видел. кроме того, что теперь не может адекватно высказываться или открываться людям в полной мере. а ещё что не доверяет никому. вообще никому, даже себе. три года. ровно столько времени минки потратил на то, чтобы попытаться убедиться в том, что ким хонджун — отродье. что он не достоин и грамма уважения, что не может интересовать его больше, чем в роли обвиняемого. что хонджун сводит его с ума своим поведением, лицом и просто существованием. душит до синяков на шее и посинения губ. делает это потому, что тоже ненавидит. улыбается потому, что насмехается. пялится потому, что упивается победой своей, как ему и подобает. — зачем ты звонишь? — предлагаю вам сделку. вы можете приехать ко мне в отель, или остаться у себя дома, снова с бутылками скотча и хаосом из своих чувств. или всё таки приехать ко мне и решить всё на месте. решить так, как вы давно этого хотите. и как давно этого хочу я. минки нервно стучит пальцами по столешнице. он на грани. на той самой, чтобы послать хонджуна и одновременно на той, чтобы схватить пальто и поехать на другой конец города, к нему. к одному единственному, волнующему его сердце хонджуну, который обязательно будет его ждать. к тому самому хонджуну, которого он так отчаянно пытался спрятать за решётку. которого крыл проклятиями и желал ему смертельной агонии. минки не любит рисковать. и связываться с рискованными людьми тоже не любит. хонджун в их число тоже между прочим входит, но наверное, его можно окрестить как исключение. исключение и соблазн, которому хочется поддаться. отдаться полностью, без остатка. всю душу и сердце вытрясти. вот он, чёртов ким хонджун, изводил его своим существованием из года в год, и что вот он, сон минки, который пытался избавиться от него всеми способами, слабеет. окончательно. окончательно разбивает толстую стену из гордости, ненависти и последствий, к которым может привести эта встреча. — я еду. и минки бросает трубку, даже не услышав ответа. слишком он нервный сейчас, слишком трепетный. через чур много мыслей в его голове, часть из которых имеет наилучший исход, чем печаль. и лучше уж он думать не будет, просто будет следовать своим рукам и ногам. просто делать. просто ехать по дороге, отключив чувство самосохранения и сбросив вес обязательств "на потом". просто пытаться убедить себя окончательно в том, что это не такая уж плохая идея. он понимает, что ввязывается в проблему. в катастрофу, которая может стать глобальной из-за одного звонка. из-за одно только слова хонджуна, из-за одних только свидетелей. он его съедал. с громким, довольным причмокиванием, без ножа и вилки. руками рвал его сердце, глотал огромными кусками и жевал, жевал, жевал. щурился, как хитрый лис, упивался жалобными стонами, и снова издевался. всем своим видом показывал, что издевается. такое впечатление, что хонджуну это нравится — нравится находиться под крылом бесконечных судов, скандалов, денежных потерь. нравится смотреть на то, как доказательства майора превращаются в песок, а он сам, теряется, в своих словах и надеждах. шах и мат, майор сон. хонджун наверное знал, что виноват в его проблемах минки. знал, что если он приедет, то возникнут проблемы ещё серьёзнее. что скорее всего, ему придётся уехать из страны. знает и глубоко в душе винит его. винит его за три года бесконечных нервов и перебитой посуды. но одновременно с этим восхищается тому, что минки почти удалось. так близко и так далеко. но и он, вышел из зала суда полностью разбитый. разбитый и пустой. не могут же эти три года пройти в пустую, так? не может же хонджун не похвалить его за такую кропотливую, внимательную работу. за то что так терпеливо, собирал всю информации о нём по кусочкам, нанял личных детективов и почти добрался до цели. но облом. у хонджуна, помимо связей были адвокаты и деньги. возможно, он понимал, что проиграет. что оступиться на невероятно глупой вещи и упадёт, придавленный подошвой дорогих ботинок. минки паркуется на территории элитного отеля. странно, что хонджун выбрал место для ночлега именно здесь. насколько ему известно, у него есть по меньшей мере пентхаус и загородный дом. а может он заранее знал, что минки приедет? сорвётся и приедет? знал, что на самом деле он чувствует и поймал майора на крючок? сукин сын. минки перешагивает порог вестибюля, игнорируя стойку портье. даже не думает о том, чтобы спросить, в каком именно номере находится "господин ким". хонджун об этом любезно позаботился. ещё бы. кулаки чешутся набить ему морду. чтобы эта наглая улыбка с его лица пропала, чтобы он наконец пожалел, что связался с ним. чтобы он сдался, поднял свои чёртовы руки вверх, чтобы он смог надеть на его чёртовы наручники и закрыть в чёртовой камере. чтобы он кричал и плакал, и неважно, чем это будет обусловлено — желанием или отчаяньем. минки дёргает дверь слишком сильно. чуть ли не вырывает её из петель. — где ты? внутри темно. сквозь распахнутое окно поступает прохладный ветер, несущий с собой свежесть. очертание мебели, дивана и кресел, находящихся в центре номера, чей цвет предугадать невозможно. аромат каких-то трав, смешанный с нотами кислого одеколона и облепихи. напряжённо. минки в бешенстве. если он что-то задумал, задумал прицепить к рукам и ногам его нити шёлковые, поиграть им словно куклой тряпичной, это не смешно. совсем не смешно. — так быстро. я думал, вы захотите подумать, прежде чем идти на такой отчаянный шаг, майор. минки поворачивает голову на смех. хонджун, в одном халате, стоит в дверном проёме, раскинув губы в блаженной улыбке. такой, словно минки его своим жестом искренне порадовал. — ты издеваешься надо мной. — минки решает стоять до последнего. держать себя в руках до того момента, пока не почувствует, что сил быть спокойным не останется. до того, пока хонджун не сделает его сумасшедшим до конца. пока сам не сорвёт тормоза. — никто этого не знает. — хонджун следит за тем, как сон шагает навстречу. медленно, словно момент оттягивает. свои правила диктует, и ещё не понятно, станет ли ким по ним играть. — даже я сам в этом не до конца уверен. наверное, если бы я действительно над вами издевался, я бы убил вас на пороге. но, как видите, я этого не сделал. минки сглатывает желание огрызнуться, подходя совсем близко. чувствует, как чужое дыхание обжигает его шею, как прыткие пальцы забираются на его бока, сжимают ткань рубашки. безмолвно пытаются попросить его стать его ближе. сделать ещё шаг на встречу и наконец слиться. — пожалуйста, сделайте так, чтобы я не пожалел о том, что позволил вам это сделать. минки его слов не понимает. хонджун словно пьяный. пьяный своими идеями и мыслями, и трезвый лишь в своих точных движениях. минки сейчас плевать. на всех окружающих людей. и когда он опускает голову ещё ниже, касаясь чужих губ собственными в абсолютно невинном поцелуе, он медленно осознаёт, что ему наплевать и на самого себя. на свою дальнейшую судьбу и что ему с этим делать дальше. по телу бегут мурашки. всё так аккуратно, так спокойно, размеренно. разрывать поцелуй совсем не хочется: хочется в нём задохнуться и умереть, иссохнуть окончательно. последняя его воля, просто прижимать его ближе, просто слушать тяжёлые вздохи и блуждать, бездумно блуждать руками по мягкой ткани, в попытке ухватиться за что-нибудь. возможно, за последние крупицы здравого смысла, который теперь отсутствует у обоих. минки теперь понимает, что это за чувство. осознаёт, что бьющееся словно сошедшее с катушек сердце, потеющие ладони, сумасбродное поведение, это не ненависть. что всякое желание достать хонджуна, заставить почувствовать себя слабым и беззащитным, желание сорвать с него скальп, но найти ещё одно доказательство, не желание победить. а может это оно и есть. сейчас в его голове нет места адекватным мыслям и рассуждениям. только желание, бесконечное желание забрать хонджуна себе и не позволять ему свои идиотские игры. бить по рукам, как непослушного ребёнка и дать понять в полной мере, что минки оно не нравится. колкими поцелуями он скользит по бледной шее, прикусывает и лижет в след каждому. слышит, как чужое дыхание сбивается окончательно, становится громче. минки легко распускает махровый пояс, ладонями тёплыми под ткань мягкую залезая. кожу бархатную, шуршащую под подушечками пальцев гладит, к ключицам припадает. хонджун пальцами тонкими его за волосы тёмные хватает, пытается толи сделать ближе, толи отстраниться заставляет. кровать, ранее застеленная, превращается в какой-то хаос. и это только от того, что хонджун очень неудачно падает на матрас, подбирая под себя всё одеяло, и воротиться так, словно минки его щекочет, а не целует. сону придётся учесть этот момент. хонджун тонет. превращается в глину под натиском из чужих ласк, касаний. выгибается навстречу, не стыдится просить больше и целует. бесконечно целует. в губы, щеки, макушку, руки. — смазка у тебя есть, я правильно понимаю? — минки отстраняется от вздымающейся в попытках вздохнуть груди. — под подушкой. минки не церемониться особо. просто отбрасывает каждую из них в сторону, пока взглядом на блеск тюбика не натыкается. аккуратность по идее это последнее, что должно его сейчас волновать. вопреки своим желанием, отомстить хонджуну в полной мере, мучить его и истязать до плаксивых всхлипов и громких криков, минки делает всё аккуратно. целует нежно, гладит бережно, шепчет ласкового. будто хонджун сокровище, к которому по другому относится он и не достоин. словно они и не пытались задавить друг друга всеми силами. что только этой ночи и ждали. прямо как сумасшедшие. они знают, чем это кончится. они убьют друг друга. не сейчас, так на следующее утро. не завтра, так через неделю. медленно, словно ядом. каждый поцелуй, каждый стон, укус, аккуратность и нежность, движение и толчок — увеличивает вводимую дозу. скоро, совсем скоро он подействует. скоро они пожалеют, что смотрели. что просто знали собственные имена. это точка невозврата. зайдя в этот номер, столкнувшись в хонджуном и получив заветный поцелуй — тогда минки в пропасть и упал. сдался окончательно, сложил оружия и связал свои руки. пальцы длинные скользят вниз, к внутренней стороне бедра. оставляют холодные, влажные дорожки и лёгкий аромат вишни. мажет вдоль сфинктера, целует куда-то в шею, будто отвлекает. а затем чувствует, как пальцы легко проскальзывают внутрь, пусть и не полностью. смотрит на хонджуна с явным испугом, на что ким лишь улыбается. — ты растянут? — не до конца. ты приехал слишком быстро. чертёныш. даже это продумал. но минки решает перестраховаться. в отличие от хонджуна, ему нравится не думать о чём-то в последний момент. нравится, когда он уверен в своих действиях и ничто ему не мешает. а потому, вопреки всему желанию кима не тратить лишнее время, он продолжает двигаться. проталкивает пальцы между горячими стенками, разводит в стороны, вводит до самого основания. старается двигаться точно по простате, упиваясь чужими полустонами, крепкой хваткой на затылке и шёпотом. просящим, почти умоляющим не прекратить, а двигаться быстрее шёпотом. минки не слушает. по горло ему хонджуновых приказов. теперь он будет им управлять. видимо, не вся злость к нему испариться успела. но вот большая часть точно. минки кусает молочную кожу где-то под локтем, проталкивая третий палец. хонджун разгорячённый, возбуждённый и уже не в силах терпеть медленные темп, сам бёдрами навстречу поддается, за чем следует лёгкий шлепок по спине, пока пальцы свободной руки вдавливают его в матрас. — потерпи. — минки снова целует его в губы. снова разводит пальцы внутри, намеренно задевает простату, опять и опять, пока хонджун, готовый разорваться на части от собственных чувств и желаний довольствуется этим. за скулы острые его хватает, ближе к пальцам ласкающим жмётся, места себе не находит совсем. в конце концов, минки останавливается. вынимает пальцы, привыкающие к комнатной прохладе, расстёгивая пуговицы на собственной рубашке. как только ткань светлая с его плеч слетает окончательно, хонджун словно по команде срывается, зубами в плечо крепкое впивается. у минки причин препятствовать ему нет совсем, только подвинуть ближе, дать обхватить свою талию ногами и кусать. целовать и кусать до сдавленных грудных стонов, пока длинные пальцы пытаются расправиться со своими брюками. хонджун ладонями по груди подтянутой мажет, соски задевает и рёбра очерчивает. дай волю, действительно ведь съест. брюки вместе с боксерами летят куда-то в темноту, а минки снова ластится. снова целует кима в губы, снова устраивается между чужих ног, в слепую, среди хаоса из одеяла и простыней смазку ищет. хонджун его за губы кусает, снова целует, язык между зубов толкает. минки позволяет. приторный, металлический привкус крови и слюны смешивается в непонятную кашу, и желание одно лишь выплюнуть её. но сил, и времени нет. всё как в бреду. всё происходит так аккуратно, так медленно, тягуче, сладко. словно так и должно быть. словно хонджун лишь и ждал ночи, лишь жил ради приятного чувства наполненности. лишь был создан, чтобы его целовали, чтобы руки чужие его ближе к себе прижимали и обнимали крепко. минки необычайно нежен. каждый толчок выходит аккуратным. удовольствие растягивается на долгие интервалы, сопровождающееся томными вздохами на ухо, жгучими царапинами на собственных лопатках от пальцев прытких. минки руками дрожащими подушку близлежащую цепляет, и когда хонджун снова на встречу гнётся, торопиться ему под поясницу подложить. и снова целует. и снова гладит чужие бёдра, и снова кусает. снова падает к розовым губам, снова ловит стон, снова царапает. за волосы светлые тянет. снова целует. в щёки, лоб, нос, подбородок, шею — места не находит. стонет в унисон, жмётся ближе. так хорошо, так трепетно и приятно. хочется, чтобы оно длилось вечность. чтобы хонджун был вечным. чтобы он был бессмертным. — минки..минки.. ким как кот. совсем разваренный всей этой ванильностью и нежностью, совсем близкий к своему пику, совсем беспомощный и слабый хонджун, из которого бы прямо сейчас можно было бы вытащить сотню, тысячу доказательств, будь у него диктофон. вот она, его точка невозврата. минки чувствует, что близок. их стоны сливаются, превращаются в ужасную, пошлую симфонию из звуков, и сон, дабы приблизить его к самому пику, накрывает возбуждённую плоть своей ладонью, двигая в такт толчкам. хонджун навстречу гнётся, глаза закрывает, и спустя пару секунд изливается в его ладонь. минки выходит за мгновение до своей разрядки, и пользуясь той же схемой кончает на чужой живот, обессиленно падая на вздымающуюся грудь хонджуна. липко, жарко, мокро. по лбу стекает испарина. казалось, стены спальни впитали запах пота и естественной смазки. дышать становится трудно, потому и времени на то, чтобы прийти в себя занимает больше. минки не знает, какой разговор стоит заводит и нужен ли он вообще. стоит ли ему забыть об это хотя бы до утра и просто заснуть? стоит ли снова его целовать, предложить сходить в душ? а может ему вообще нужно уйти? минки слышит непонятный щелчок. думает на секунду, что это хонджун издал какой-то странный звук и хочет посмеяться, но почувствовав холодный металл на своём затылке, сомнения пропадают окончательно. хонджун всё ещё отродье. всё ещё абсолютно бесчеловечное нечто. загнать сюда минки — часть плана. переспать с минки — часть плана. и позвонить ему, тоже часть плана. всё это время, хонджун просто играл. просто притворялся, что ему не всё равно. а он доверился, как сумасшедший. но он снова победил. снова шах и мат. минки проиграл. окончательно. — простите, майор сон. но теперь, вы слишком много знаете.