на выдохе имени твоего.

багряное солнце неспешно стекает по небу, оставляя за собой кроваво-алые полосы, под конец дня обильно поливающие все ярким, огненным светом. оно ласкает лучами верхушки гор, кроны деревьев, окрашивает легким прикосновением, словно кисточка с акварелью, облака, превращая их в розовую сладкую вату. казуха молча провожает уходящий за горизонт огромный пылающий шар, едва щурясь. нависшая заря отпечатывается на лице ронина, и его щеки покрываются румянцем. ветер бестактно лохматит волосы казухи, точно хочет нашептать, сообщить о чем-то важном. казуха молчит. он заводит руку за голову и стягивает тугую резинку со своих волос, разлохмачивает их пальцами сильнее и позволяет сумбурно колыхаться по ветру. природа словно говорит с казухой — звонкое щебетание птиц, тревожно носящихся над землёй, и грохочущие звуки где-то вдалеке гармонично сочетаются. теплый ветер приносит с собой влагу, дикую; душные волглые струи невесомо бьют в лицо, и казухе этот выветрившийся запах напоминает что-то морское. в голове единственный образ — худая и бледная спина, тонкие, словно крылья ласточки, запястья, запертые в перчатки и украшенные глазом бога на одном из (на левом — казуха точно помнит это), вечно фразы, острее любого ножа, но при этом теплее любой звезды в три тысячи раз, а в груди — черная дыра размером с сердце. пик цинъюнь засел где-то внутри с того момента, как охотник на демонов впервые привел ронина сюда. казуха эти печальные пустые глаза запомнил. он смог увидеть в них жизнь — противоречивую, окутанную страданиями, пропитанную страхом, но в то же время до боли настоящую. сяо молчал о многом, но не скрывал ничего — все можно было прочесть сквозь янтарную радужку. казуха готов поспорить, что в настолько живые глаза он смотрел только единственный раз — в тот вечер; те чувства, что впечатаны, вмонтированы в чужие, отливающие золотом стёклышки — с первого взгляда колючие и едкие, но в то же время глубокие, очаровывающие. взаправдашние. всего сяо он хранит под сердцем, окруженным барьером и запертым на тысячу замков, чтобы ни единая душа не посмела его украсть, забрать, вновь разбить. казуха снимает с себя темный хаори, оставаясь лишь в одной белой рубашке, и складывает его в небольшой плотный прямоугольник. он откидывается назад и ложится спиной на каменную скамью, предварительно подложив себе под голову ткань, и позволяет себе вытянуться. солнце уже давно зашло за горизонт, заря, разраставшаяся, теперь лишь еле виднеется за горизонтом и окрашивает все вокруг в пурпурный. казуха вздыхает, только пытаясь устроиться еще удобнее, как вдруг прямо над ним начинают бушевать яркие зелёные частицы, смешанные с редкой темной, как ему кажется, пылью. он приподнимается на локтях и тянет одну из рук к ножнам, продолжая смотреть на нечто над ним. сквозь искры начинает проявляться кривой силуэт, и казуха отодвигается от этого непонятного скопления над ним, почти вынимая свой меч, едва схватившись за рукоять, как вдруг на него падает эта самая «пыль». почти не тяжелая, с такими темно-зелеными волосами и желтыми, словно отблески света фонарей в лужках, глазами. казуха вскидывает брови. сяо лежит на чужом животе между раздвинутых ног — так уж свалился — и пытается выровнять свое дыхание. он словно задыхается, вдыхает рывками и рвано выдыхает, а казуха мысленно считает до пяти, кажется, уже третий раз, прежде чем предпринять что-то. — ты как? — голос казухи звучит нелепо громко и высоко в этой тишине, его щеки моментально покрываются румянцем. он поворачивает голову сяо вбок, укладывая его щекой на живот, чтобы острый подбородок больно не упирался в кожу, и видит запятнанное кровью лицо (и, кажется, теперь измазанную рубашку тоже). сяо молчит. он пытается крепко ухватиться за то, что первое попадется под руку — в его случае оказывается рубашка казухи — и сжимает ее в своих кулаках. он впервые выглядит таким беззащитным, впервые дается в руки. тучи в небе все сильнее сгущаются, и вот уже через несколько минут начинает отдаваться звук крупных капель дождя по черепице. у казухи внутри миллион мелких бабочек, беспорядочно и быстро движущихся так, что живот, кажется, легче вспороть и выпустить их всех на волю. он готов поспорить, что его стук сердца сейчас звучит в семь раз громче раскатов грома и дождя. казуха вздыхает и принимает полусидячее положение, хватает сяо под ребрами с обеих сторон, и вытягивает вверх так, чтобы его голова оказалась на его груди. сяо мычит и хмурит брови. казуха обнимает его нежно; проводит по спине ладонью, а затем гладит по голове против себя. он не смог уловить момент, когда дождь усилился, перетёк из обычных, часто стучащих по крыше капель в неприятно громкий ливень. такое чувство, будто кто-то сверху специально издевается. казуха меняет их местами, нависает над сяо, аккуратно придерживая чужую голову перед тем, как положить ее на черную ткань. небольшую открытую тумбу, стоящую под дождем, он замечает не сразу. он тихо встает и, взяв её в руки, неуклюже садится под навес на колени, придерживая ту между своих ног. тумба достаточна скудна, вмещает в себя от силы пять книг, что, кажется, не впервой намокают: страницы каждой еле сдерживают тонкие нити, проведенные посередине, а слова совсем не разобрать — чернила точно стекали друг на друга несколько раз; обложки книг потрескавшиеся и размякшие. около книг он замечает небольшую голубую вазу, сколотую по краям — ручки точно присутствовали, но сейчас лишь некрупные острые куски фарфора торчат с каждой стороны. казуха привстает и ставит ее под дождь. когда она падает от сильного напора воды и ветра, он лишь тяжело вздыхает и ставит вновь, садясь у самого края так, чтобы капли дождя, разбиваясь об плитку, едва брызгали на его шорты, и на этот раз придерживает ту рукой. недовольный, он лишь смотрит на сяо через плечо, а ведь мог в это время сидеть с ним лично. вода наполняется неожиданно быстро, хотя казухе кажется, что проходит вечность. он садится напротив адепта, что, приоткрыв глаза, наблюдает за каждым движением казухи. второй от осознания заливается краской. — ты как? — казуха повторяет, но в этот раз более уверенно. он садится напротив сяо, в глаза не смотрит, ставит вазу около себя. он тянет руку и убирает зеленую прядь с чужого лица, что норовит залезть в глаза. каждое прикосновение к нему — жгучее, почти смертельное, оставляющее на кончиках пальцев странное покалывание. — мне хотелось тебя увидеть, — губы сяо трескаются, когда он давит аккуратную улыбку. он говорит тихо и спокойно, пытается сделать вид, что на самом деле ничего серьезного не произошло, словно упал и просто ободрал коленку после падения, плюнул, смочил слюной подорожник, прижал к ране и присыпал землей, чтобы та покрылась корочкой, и побежал дальше. но в его случае бежать уже невозможно — ноги подстрелены, а крылья давно обрезаны. все, с чем он остался — руки. и те способные лишь на убийства. — и тебе совсем не идет печаль на лице. казуха не отвечает. он стирает большим пальцем отпечаток крови у его глаза сначала один раз, едва размазав по щеке, и затем второй, избавившись от него полностью, и смотрит измученно. сяо чувствует этот взгляд всем телом. — прости. — сяо хмыкает и медленно моргает. из-под ресниц он смотрит в чужие глаза, в которых стеклянно застыли слезы. сяо стыдно. — ты ведь понимаешь, что мог умереть? — голос казухи не дрожит (он так хорошо старается!), никакого страха, лишь злость и горечь, осевшие где-то глубоко внутри осадком. в нем, кажется, обида размером со скалу застыла, и только глаза едва отражают все, что в нем копится, подобно зеркалу. — почему ты не прекратишь? — что? — он выбивает из себя тупой вопрос и кривит губы в скудной улыбке. сяо звучит слишком легко, пусто и устало. в глубине души ему правда жаль. — это, — казуха медленно и нежно обводит в круг царапины на его руках и лице подушечкой указательного пальца. — почему ты не можешь просто жить? — без всего этого я ничего из себя не представляю. казухе искренне хочется размельчить его голову в мелкую крошку, сжать так, чтобы от нее ничего не осталось. раздавить. избавить от мыслей. выбить. извлечь. выбросить. сяо никогда не хвалил себя, никогда не позволял себе и минутную слабость. он постоянно обесценивал любые свои действия, на подсознательном уровне запирал себя в клетке, будто бы не залуживал свободы. сяо не заслуживает. когда казуха узнал, что он единственный, кто решил заговорить с сяо впервые за долгое время, то опешил. сяо тогда выдал ему что-то вроде: «понимаешь, казуха, людям тяжело со мной, потому что на них давит осознание, скольких я истребил и скольких мне еще предстоит истребить» — и его слова калечат. казуха едва касается губами чужого кристалла на лбу. сяо пахнет металлом и страданиями, горечью и сожалениями. казухе кажется, что он сходит с ума рядом с ним. или уже не кажется? — тебе что, совсем не страшно со мной? — сяо тянет губы в улыбке. те трескаются вновь, он слизывает кровь с них языком. казуха знает, что будет дальше, он выучил его вдоль и поперек. — помолчи. — научи. хмурое лицо в один миг приближается к лицу сяо. казуха наклоняет голову вбок так, чтобы она оказалось под тем же углом, что и у яксы, и впечатывается своими губами в его. получается слишком резко, они стукаются зубами, и сяо искренне смеется. казуха берет его за щеку, проводит языком по чужим губам и кусает за нижнюю. сяо кладет руку на чужой затылок и тянет ближе к себе с новой силой. он с невероятнейшей нежностью целует, аккуратно касается пухлых губ своими, потому что боится навредить ему. они отстраняются с характерным чмоком, и казуха вытирает свои влажные губы о тыльную сторону ладони. — да не стирай.. — сяо не договаривает. сам привстает и садится на скамейку, тянется руками к казухе, цепляется за плечи пальцами, притягивая к себе, и целует. у сяо тупая привычка не закрывать глаза во время поцелуев. казуха первое время жутко бесился и сам закрывал чужие собственной рукой, на что получал ехидное «чего ты». сяо целует мягко. прикрывает один глаз, чтобы лучше сфокусировать взгляд на чужом лице. он льнет еще ближе, подает свою руку, и казуха смело подставляет свою щеку под нее. сладкий привкус закатников с губ смешивается со вкусом крови с чужих. сяо заводит руку за чужой затылок и запускает ее в волосы казухи на затылке, медленно расчесывая пальцами, — знает, что он любит, когда так. вся эта легкость и непосредственность. сяо его выучил полностью. их поцелуи неловкие, но безбожно честные. казуха приоткрывает глаза и видит адептовские янтарные, прищуренные, устремленные прямо на него, из-за чего в животе скручивает с новой силой. сяо падает к нему и бьется коленками об плитку, не разрывая поцелуй. казуха такой хрупкий и фарфоровый, стеклянный, почти прозрачный — его так легко прочесть, нужно лишь прильнуть поближе и так легко догадаться, о чем же он думает. сяо хочется растерзать казуху, чтобы никому он не достался — такой честный, искренний и нежный. чтобы никто не смог узнать его всего, чтобы никто не смог услышать его легкий смех, чтобы никто не смог соединить пальцем его родинки на спине в созвездия, чтобы никто не смог касаться его. все это возбранить. даже ему самому. но сяо уважает в нем желание быть рядом, даже когда он в этом не нуждается (никогда не нуждался). сяо позволяет ему это, потому что хочет чувствовать рядом чужое присутствие. его присутствие. сяо продолжает вплетать свои пальцы в чужие волосы. он пробирается к корням и массирует кожу головы — у казухи пробирается улыбка на лице. приятно и щекотно. сяо проводит языком по распухшим губам казухи и звонко чмокает туда же. еще раз. и еще. он вжимается своими губами в чужие и ловит свое имя, произнесенное казухой, ртом. — я тебя люблю, — сяо внутренне собирает себя по частям, чтобы произнести эту фразу. он разлюбил себя, чтобы любить казуху вдвойне больше. сяо почти не отстраняется от лица казухи, он все так же держится запредельно близко, они соприкасаются носами. — мне жаль, что тебе со мной тяжело. — мне с тобой лучше всех. я тебя люблю, — казуха выбивает эту фразу из себя на выдохе очень тихо, почти шепотом. он роняет свою голову и упирается лбом на чужое плечо. все, что так терзало его, он выпускает наружу. казуха никогда не старался выглядеть непробиваемым в чужих глазах, он не железный, он не непоколебим, он настоящий. казуха стискивает зубы и зажмуривает глаза, но слезы все равно предательски выступают из его глаз. они обжигают чужие ноги даже сквозь плотную ткань штанов. — прости, — сяо утыкается подбородком в чужую макушку, сгребая его всего еще ближе, почти сажая на собственные колени, и крепко обнимает. он гладит казуху по спине немного грубо, потому что нервничает, его руки широко скользят вдоль позвоночника. — я не хотел тебе навредить. я и тебе делаю больно? — нет. — у казухи голос повышен на пару тонов из-за внезапной истерики. он прокашливается. — но ты плачешь. ты.. — потому что мне страшно. мне ужасно страшно думать о том, что ты. — очередная долгая пауза. он просто выпускает весь воздух из легких, решая не договаривать. они оба молчат с минуту. сяо дает казухе успокоиться. — ты ведь знаешь.. мы мизинчики склеили, пообещали всегда быть вместе, — голос звучит мягче обычного. он щурит глаза, — ты что, забыл. казуха поднимает голову и смотрит на чужое лицо, на котором застыла тупая улыбка. у казухи дорожки от слез поблескивают на щеках, и сяо стыдно, потому что ему нравится, когда тот вот так сидит в его руках и ярко сияет. ладонь сяо стукает по затылку казухи, когда он роняет его на спину и нависает над ним. казуха охает и смотрит прямо в глаза. — как я мог забыть, я ведь сам предложил, — казуха отворачивает голову вбок, когда сяо заводит руку под его левую ногу и гладит по коленке. — ну, кто вас знает, смертных. я слышал, что у вас с памятью проблемы, страшно подумать, что еще со всеми вами не так… — сяо показательно качает головой и получает тычок в бок. — о себе думай, а не о нас. с тебя песок уже сыплется. — что ты сказал. — что услышал. — когда ты успел так осмелеть. пару минут назад ты... казуха подтягивается вверх и неудачно впечатывается в чужой лоб своим. забытый смех вновь нарушает тишину, и сяо впивается своими пальцами в чужой затылок, зарываясь в волосы и придерживая голову казухи. сяо заглядывает в его глаза, когда они оказываются нос к носу, и казуху прошибает из-за этой чертовой нежности. они целуются медленно, казуха заводит руку за его спину и вытягивает заправленную майку из его штанов. он пробирается под нее холодными мокрыми пальцами и ведет от крестца до самого верха. руки у казухи шершавые, забинтованная ощущается очень мягко на коже, и сяо тает от его прикосновений. сяо берет его за щеку ладонью и медленно оглаживает кожу по кругу большим пальцем. она у казухи мягкая, бархатная, с совсем маленькими, невидными шрамиками у переносицы, полученными в детстве при падении лицом на скрюченные выпирающие гвозди, приколоченные к старой деревяшке. — хороший, — казуха отстраняется. его голос смягчается и кажется, будто он намеренно держит себя на этой грани нежности, чтобы не превратиться в бесформенную сладкую лужу. — мой хороший. — ты мой, — сяо снова тянется к чужому лицу, но казуха уклоняется в сторону, и сяо коротко целует его в щёку. — подожди. нам нужно… сяо не дает ему договорить. он прижимается к нему с новой силой, впечатывается в него полностью, так, что казухе приходится упереться руками по обе стороны от его бедер. лицом к лицу, глаза в глаза, казуха бормочет и пытается что-то донести до сяо, но тот совсем не слушает, только поддевает подбородок казухи пальцами и притягивает к себе. целует. еще. очень нежно. ласково и трепетно. казуха выдыхает ему в губы и притихает, когда осознает, что находится в безвыходной ситуации: сяо, вжавшийся в него всем телом, соприкоснувшийся грудью с его, держит его под линией челюсти с обеих сторон и сдавливает щеки большими пальцами, не давая от себя отстраниться. казуха нашел в нем то, что сяо не мог найти на протяжении двух тысяч лет — себя. казуха нашел в нём его самого, раскрыл, расписал, раскрасил и показал. от сяо тогда услышанное «я тебя люблю» — не просто любовь. эта близость, воцарившаяся между ними в ту ночь подобна тому, что словно один скиталец, бродящий по свету неимоверное количество лет, успевший застать и распады звезд и образование новых галактик, катающийся на кольцах сатурна каждые выходные, спящий в лунных кратерах, укрывшись шарфом, уже изучивший тысячи планет и спутников, внезапно решил опуститься на Землю, чтобы полежать на скалах и погреться под солнцем, и увидел силуэт второго — идентичного — с неимеющимися целями, желанием просто быть здесь и сейчас, жить для себя, жить, восхваляя каждый момент, жить, ни к чему не стремившись и жить, позволяя себе все на этом свете. казуха прижимается лбом к чужому и разрывает поцелуй. он поднимает руку и ведет подушечкой по его скуле на левой щеке — кажется, вслед за пальцем начнет исчезать кожа, заменяясь блёстками, точно попадающими под свет фонаря, освещая все вокруг мерцающим малиново-голубым, словно диско-шар. сяо рядом с ним искренне сияет. он состоит из чего-то внеземного, космического, его вдавленные темно-коричневыми точками по периметру тела крошечные звёзды, созданные самой природой, соединяются в невероятные причудливые созвездия. казуха любит его родинку под левой грудью, каждый раз накрывая ее губами, кратко чмокая; сяо объясняет её существование тем, что это — казуха, и он хранит его под своим сердцем. сяо обхватывает его за затылок и прижимает, сталкивая всего с собой, но теперь уже слегка подостыв, напитавшись казухой вдоволь. их поцелуй получается слишком честным, откровенным, жадным и мокрым, казуха ведёт по деснам сяо языком, пока тот вылизывает его нижнюю губу. ни единого произнесенного слова. голая тишина между ними — не та болезненная, ломающая тебя, пытающаяся заставить тебя вымолвить хоть что-то нормальное, но получается лишь идиотски глупое, не обволакивающая тебя полностью, словно страх, эта — именно та тишина, в которой они понимают друг друга без слов, в которой им обоим комфортно. они разговаривают на языке прикосновений и вздохов в этой тишине так, будто знают его с самого детства, будто он является их вторым основным. казуха первый разрывает поцелуй. он ведёт языком по чужой верхней губе от уголка до уголка и мягко целует в середину, пока сяо всё это время не отрывает от него свой взгляд. тонкими линиями пальцев от шеи до щеки, любое соприкосновение с ним — словно холодным льдом по тёплой коже. возможно, дом там, где есть кадзуха. сяо помогает ему сесть, и тот выпрямляется, стоя на коленях, и тянется выше, к сиденью за своей мазью, но тут же охает и замирает, когда руки сяо оказываются на его пояснице и крепко обнимают, а лицо упирается в шелковую рубашку настолько сильно, что казухе кажется, что уже нет разницы между тем, в ней он сам или нет, потому что сяо прижался к нему сейчас так близко, что, возможно, он вот-вот протиснется чуть дальше и сможет пройти сквозь чужую кожу. казуха внимательно смотрит на нешевелищуюся зеленую макушку. — ты.. чего, — казуха взъерошивает волосы на его голове легкими движениями пальцев и чувствует, как сяо жмётся еще ближе. — я не знаю, — он поворачивает голову в сторону, уперевшись щекой в чужую рубашку специально для того, чтобы его было лучше слышно. — меня тянет к тебе так сильно. я раньше не испытывал этого к другим. это нормально? — нормально, — казуха тупит пару секунд и затем тихо хмыкает. он не сдерживает улыбку и показывает десны, упираясь взглядом в его волосы. его рука дергается перед тем, как он закручивает на пальцы пряди и отпускает, оставляя у сяо на голове нелепые полуразваленные завитушки. — я тебе нравлюсь? — дурацкий риторический вопрос, заданный с таким же дурацким выражением лица. сяо дергается и отстраняется недалеко от чужого живота, заставляя казуху машинально расставить руки в стороны над его головой. — очень, — большую часть времени его сердцу трудно быть таким голым и открытым. сяо упирается подбородком в чужую рубашку, подняв лицо вверх, и окольцовывает его талию руками, крепко сжимая. он смотрит прямо в глаза. интонация, с которой он говорит очень серьезная, и казуха даже немного пугается. — ты мне очень сильно нравишься. и я не знаю, правильно ли это. он замолкает на пару секунд и выдает очень искренне, смотря прямо в глаза: — знаешь, казуха, твои действия... я понял, что эмоции вовсе не тривиальны. их стоит признать, все они направлены на то, чтобы лучше понять себя, построить лучшие отношения, решить проблемы таким образом, чтобы не игнорировать конфликты, и, самое главное, они. делают жизнь намного более стоящей. сяо мажет свои лицом по чужому животу и тяжело вздыхает. он обвивает обеими руками свое сердце — вот это самое, сидящее перед ним, замерзшее от дождя, гладящее его по мокрой голове. плавно пальцами по хрупкой спине, словно по стеклу, вверх и вниз вдоль позвоночника, еще одно скольжение — и под влажную ткань. двумя руками за бока, слегка сжав, носом вдоль живота, губами — поцелуй над пупком. раздетый до души казуха перед ним — самое прелестное зрелище, такой невероятный цветок, стекающий по ладоням бледно-розовым и испачканным голубым, а при совместимости обоих — приятным фиолетовым, обычно проявляющийся цветами на склонах. мягкий зеленый на кончиках пальцев словно смывшийся с волос сяо, выцветший на солнце. он разбито-стеклянный — такой до ужаса неровный, кривой, словно ложка из школьной столовой, согнутая незадачливыми пятиклассниками. сяо влюблен в то, что казуха не боится показывать себя таким перед ним, влюблен в то, что он такой, каким он является. он взаправдашний. живой. полная противоположность его самого. — это нормально, — казуха разбивает свою фразу о чужие волосы, — все нормально. у нас все нормально. казуха шумно выпускает воздух из легких, когда наконец садится на колени рядом с сяо, предварительно захватив с собой некрупный бутылёк и поставив его рядом с чужим коленом. казуха вытягивает свою руку перед собой и тянет за бинт, за одно движение распутывая и освобождая её от грязных, уже не белых, а серых набрякших наручников. ощущение без перчаток и бинтов совсем иное, слегка необычное, совсем немного болезненное — ожог зажил, покрывшись корочкой по всей ладони и задев некоторые пальцы, и казуха как идиот сидит и рассматривает всё это. почему именно сейчас? он сам не знает. взгляд вперед — и яркие, словно морские фонари, глаза, смотрят прямо в чужие. опомнись, просто опомнись, дурак. казуха снимает зубами пробку и кривится от остатков засохшей мази на ней — горько и невкусно. он выливает часть на пальцы, размазывая её по ним и между ними одной рукой, и тянется к чужой щеке — мазком по ране, покрывая вкусным согревающим полевым запахом, еще одним — по подбородку. он скользит пальцами еще ниже, предварительно остановившись под линией челюсти двумя пальцами. он слушает чужой пульс и прижимается своим лбом к лбу сяо. еще ниже — пальцами по ключицам — и тихо вздыхает, прежде чем спросить: — ты можешь снять свою майку? — казуха опускает взгляд и надеется, что не останется недопонятым. он добавляет: — я могу не смотреть. просто мазать. или ты сам. — как ты будешь мазать раны, не видя их, — сяо смотрит на него, хватаясь за концы своей майки, потянув вверх и высвободившись из неё. он кладет ее к себе на колени. — прекрати, — казуха вздыхает и касается чужого живота, раскрашивая красные запёкшиеся раны в тягучий жёлтый. — если ты так хотел потрогать меня, то сказал бы раньше… — он показательно закатывает глаза и поднимает брови. затем снова смотрит на казуху. — ну что ты, просто бы сказал. — рехнулся, — он тянет испачканную руку и впечатывается ладонью в чужой лоб мо звонким шлепком, — померить температуру лучше, а то вдруг правда заболел и уже бредишь. — убери, — сяо берет казуху за запястье и отнимает от себя. — лучше приложи руку к моей груди. и закрой глаза. — зачем, — казуха непонимающе смотрит на сяо, но руку протягивает и прикладывает. — загляни в мое сердце. казуха медленно моргает. так странно чувствовать, как бьётся его сердце: под рукой ритмично пульсирует, и разбивает само вот это осознание, что внутри каждого есть оно — живое, отдающееся глухим стуком под кожей, непрерывно качающее кровь внутри. но больше непривычнее осознавать, что человек, которого ты любишь — такой же. он абсолютно такой же — он не сделан из железа, внутри него не встроены шестеренки, он так же может содрать кожу при падении, пораниться, он способен чувствовать, он умеет мыслить, и главное — он не бесконечный — и вот это ранит казуху до глубины души. сяо не бесконечный. казуха молчит. ни единого произнесенного слова с того момента, как рука оказалась на чужой груди. так же молча она пропадает, и, вновь собравшая на себя капли мази, скользит вдоль кожи, словно фигуристка, сначала катясь вниз зигзагообразными движениями, а затем вверх — круговыми. — повернись, пожалуйста, — и сяо уже сидит спиной к нему, уложив локти на скамью и припечатав руки подбородком сверху. мазками по тонкой спине, теплыми пятнами по лопаткам, затем — двумя пальцами до поясницы по позвоночнику. силуэт — бледная спина и тонкие изгибы, плавный переход от шеи к плечам, вниз — впалые линии по бокам. казуха вычерчивает на нем узоры, использует свои пальцы как кисти, словно художник, и пишет свою собственную, неповторимую картину. казуха наклоняется и целует его в середину спины, обвивая руками поперек его живота, прижимаясь всем своим телом к нему. сяо дергается и выпрямляется. — прости. — продолжай. казуха целует его сначала в шею, переходя на плечи, а затем на лопатки. они у сяо сильно выпирают, поэтому казуха невесомо оглаживает каждую поочередно, пока целует между. он меняет местоположение своих рук, вытянув их вперед, и гладит по худым чужим ладонями, продолжая втирать мазь даже там, где ран и нет вовсе, чтобы не было повода отстраниться еще раньше, губами же медленно и невесомо чмокает в кожу. проходится по всем вкраплениям на спине. он сгибается и прижимается к середине позвоночника щекой, закрыв глаза. он вспоминает о мази на пальцах только когда по привычке подносит руку ко рту и касается нижней губы. — ты очень красивый. — казуха произносит это на выдохе, совсем несерьезно, по-детски, будто эти слова совсем ничего не значат в этой тишине. сяо оборачивается. казуха смотрит на него. — ты очень красивый, — он повторяет за ним и не боится смотреть в глаза. он хмыкает и продолжает: — я не понимаю, что со мной происходит. — сяо чувствует себя неловко. пусть его голос и звучит уверенно, но на деле он искренне смущён. еще и оторвать взгляд от этого казухи невозможно. просто нереально. он будто прикован. — я хочу касаться тебя. я люблю, когда ты касаешься меня тоже. и поцелуи. я люблю, когда ты гладишь меня по голове. казуха тянет его за плечо и разворачивает к себе. ничтожное расстояние между ними ощущается космическим — точно световые годы, эти бесконечные пропасти, глаза — черные дыры, засасывающие все живое и неживое, но даже если вдруг в следующей вселенной казуха окажется планетой, то сяо беспрекословно будет его спутником. казуха мягко целует его снова, обвивает руками шею и прижимается вплотную. то, насколько искренними они предстают перед друг другом, эта чертова честность, все эти беспорядочные прикосновения, насмешки, все эти слова, сказанные без раздумий и прямо в лоб, это теплое дыхание — слишком много нужды друг в друге и слишком мало возможностей быть вместе. — поцелуй меня еще… поцелуй… еще, еще, еще. — сяо хмурит брови и раскрывает рот шире, позволяя казухе больше, отдаваясь ему сильнее, потому что теперь невозможно без этого. привязанность, выходящая за грани нормы, такая дикая и такая трогательная. они целуются еще с минуты три, после чего казуха прижимается своим лбом к чужому и пытается отдышаться. чужие руки обволакивают все его тело, медленно оглаживают и сцепляются в замок на позвоночнике. — обработай остальное. я больше не буду мешать, — сяо виновато вздыхает и отстраняется, вновь поворачиваясь к казухе спиной. дождь успокаивается, благодаря чему теперь можно позволить себе говорить полушепотом. капли, стекая с крыши, звонко разбиваются о лужи, появившиеся после сильного ливня. тяжелое, измученное дыхание теперь звучит совсем по-другому: если раньше его перебивал шум извне, то теперь оно с треском разбивается об стеклянного казуху. казуха медленно расстегивает влажными пальцами пуговицы, пока те предательски выскальзывают несколько раз из его рук. он снимает рубашку и оголяет свой торс, резкий холод прошибает его и кожа покрывается мурашками. сяо оглядывается на него через плечо. казуха шумно выдыхает. казуха берет в руки наполненную водой до краев вазу, и наконец собирается сделать то, что пытался еще в прошлый раз: он берет свою рубашку в руки и, предварительно сложив несколько раз, обильно смачивает в воде, затем отжимая лишнюю воду обратно. он ставит сосуд на место рядом с собой и совсем безжалостно водит смоченной тканью по коже, теперь смывая кровь. он продолжает так делать до того момента, как сяо начинает копошиться перед ним. — ты что… — накинь на себя. простынешь, — сяо, не повернув к казухе лица, подает черный хаори с кленовыми листьями через плечо. тупое удивление застыло на лице, улыбка расползается по лицу, и казуха ничего не может сделать с этим. он послушно надевает шелковую ткань и продолжает возиться с ранами. чужая кожа под случайными касаниями пальцев ощущается мертвой — слишком холодная и бледная. он убирает чужие волосы с плеч и поправляет их так, чтобы они свисали впереди, а не сзади. казуха касается задней стороны шеи и ведет смоченной тканью до самого копчика, очерчивая его полностью, проезжаясь по выпирающим косточкам. сяо продолжает ровно сидеть. — сяо, — казуха, уставший и сонный, садится рядом с ним, опершись спиной о холодное каменное сидение, — посмотри на меня. и он смотрит, развернувшись к нему лицу полностью. — пожалуйста, будь аккуратнее. ради себя, — казуха моргает несколько раз медленно, чтобы затем прикрыть глаза и скрестить руки у себя на груди. сяо смотрит на него из-под нависшей мокрой челки. — я буду аккуратнее. ради себя. «ради нас», давящее, почти слетевшее с губ, остаётся неозвученным. прохладное и мокрое утро после дождя ощущается необычно, то ли из-за того, что казуха неожиданно для них двоих проснулся в объятиях с сяо, что, щекой прижавшись к его груди, сладко спит, то ли из-за низкой температуры. громко в этой мертвой тишине капли разбиваются о каменную плитку, стекая с крыши. стоит туман, поэтому можно разглядеть лишь вершины едва виднеющихся гор вокруг; лучи солнца упорно пытаются пробраться через конденсат. казуха просыпается первым и трет свободной ладонью глаза, другой же обнимает сяо за плечи. на нем одна несчастная майка — казуха кривится от прошибающего его холода (ему не привыкать), садится удобнее, уложив голову сяо к себе на колени. теперь, когда появилась возможность двигаться больше, казуха вытягивается, снимает с себя свое хаори, и, расправив, накрывает им лежащего сяо. тот открывает глаза. — утро. у меня успели накопиться вопросы к тебе, — казуха внимательно наблюдает за чужими движениями, прищурив глаза. — так сразу... — сяо лежит на нем с секунд пять, затем привстает и садится к нему спиной. он потягивается, заламывая руки, и громко выдыхает. — почему изменяешь традициям сегодня? — что? — сяо разворачивается к ниму и смотрит прямо в глаза, приподняв брови. — ты не ушел сегодня, — он тянет лыбу и смотрит в ответ. такой довольный, как объевшийся сметаны кот. — у меня дела сегодня. — сяо отводит взгляд, прокашливается и скрещивает руки на груди, выпрямляется. — дела? — казуха вскидывает брови. — да. весь день. — он намеренно выделяет это перед тем, как моментально оказаться перед чужим лицом. сяо не целует, лишь пожирает его всего своими глазами. — хо…рошо. будь аккуратнее, — казуха удивленно выдыхает прямо в чужие губы. — я никуда не ухожу. ветер мягко продувает волосы казухи, путает красную прядь с уймой белых. они сидят в абсолютной тишине, казуха убирает челку сяо с его лица и нежно целует в щеку. пока есть возможность существовать вместе в этой вселенной, в это мгновение, пока обстоятельства не разделили их, пока свобода, независимость от других и вольность остается тем самым движимым внутри каждого, они будут рядом друг с другом. всегда. в любое время.