Первая буква в азбуке

Ученье свет, а не ученье — тьма.

Русская пословица

На улице звенела весна: текли блестящие ручьи, собираясь в широкие лужи и отражая теплые лучи высокого солнца, заливисто щебетали птицы, ветки дерев были подернуты первой нежной зеленоватой дымкой, намекая на скорое появление листьев, небеса были сплошной лазурью, словно списанные с полотен Рафаэля. Глядя перед собой невидящими очами лазоревыми, все еще краснея и не умея унять бешеного биения молодого сердца, шел юный Федор Басманов, служивший нынче рындой при государе всея Руси. Часу не прошло, как он покинул покои царские, совершенно при том опозорившись — Иван Васильевич велел ему писать под диктовку текст, но Федька в грамоте был слаб, а потому надежд царевых не оправдал. И ладно бы токмо это! Угораздило ж его молвить, что он вместо учения хоронился в малиннике, да ел сладкие спелые ягоды! И кому! Самому государю всея Руси, великому и грозному, совершенно бесстыдно обожаемому Федей, видимому им во снах и наяву — Ивану Васильевичу. «Сором, какой сором! — думал Федька, заливаясь румянцем жарким. — Никогда боле не позовет меня! Дурак, дурак я!». Дойдя до терема высокого, позволив матушке расцеловать себя ласково и соврав, что у него болит головушка и он де хочет соснуть, он скрылся в горнице своей, плотно притворив дверь, и там предавался мыслям тягостным до самого ужина, за которым едва поковырял ложкой в тарелке со щами и не притронулся даже к пирогам, чем премного взволновал матушку. — Феденька, ангел мой, захворал? — ворковала она, щупая лоб дорогого сыночка. — Утомился, матушка, — отвечал вяло Федька, мысли его были далёко. — Ох, бедный мой, совсем умаялся стоять как истукан у покоев царевых! Пойди, сосни, золотце, давай молочка велю тебе принести с медочком! — вздыхала Катерина Михайловна, гладя Федю по белой рученьке. — Не надобно, матушка, спать лягу, — Федька рад был уйти, сидеть за столом с родителями нынче было тягостно. — Доброй ночи! — он поцеловал Катерину Михайловну в щеку, поклонился отцу и вышел поспешно. — Алешенька, ты бы уж пособил как-то сыночку, чай он у тебя единственный! Вишь как утомляется на службе государевой! — услыхал он еще слова матери, но, что отвечал ей батюшка, он уже не разобрал. Демка, холоп Федора, помог тому раздеться да ко сну приготовиться, а после был выставлен за дверь — Басманов был не в духе и зло свое срывал на ком мог. Федька улегся на мягкую перину, но сон не шел — он беспокойно вертелся с боку на бок, в голове его раздавались слова государя: «Смел ты, не спорю, только в каждом деле, и ратном, и книжном, терпение нужно и усердие, чтобы плодов благих достигнуть. А ежели в кустах малину есть…». Федька застонал, накрываясь с головою, как дитя прячась от воспоминаний соромных. У него пылали не то чтобы щеки, но все лицо залилось огнем, сердце стучало, как пойманная в силки пташка, больно ударяясь о ребра. Он снова перевернулся, и в голове его вспыхнула новая картина — государева рука обхватывает его тонкие длинные пальцы, держащие перо, направляя, помогая выводить линии. «Первая буква в азбуке какая?» — голос, не дающий Феде спать не первую ночь. «Аз» — почти прошептал Федька, забывая, как говорить и как дышать. Удивительно, что он вообще способен был дать ответ, ибо склонившийся к нему Иван Васильевич впервые в его жизни был так близко, что он чувствовал исходящее от его кожи тепло и улавливал ровное дыхание. Чернила растеклись безобразной кляксой по пергаменту, но он едва приметил это, взгляд его прикован был к пальцам в богатых перстнях, что лежали на его руке. Федька распахнул глаза, но видение не исчезало, стояло пред очами, грозя безумием, уговаривая нырнуть в него с головою, не оглядываясь, как ныряют зимой мужики в ледяную прорубь, не ведая заберут их русалки али отпустят. Все тело Федькино пылало, недвусмысленно отзываясь на воспоминания, и, измученный, он опустил долгие ресницы, позволяя разуму рисовать картины непристойные, ставшие уж частью его жизни. Золотой свет льется в окно царевых покоев, освещая лист с выписанными на нем дрожащей рукой неровными строчками, играя на яхонтах, украшающих государевы перстни, отбрасывая прозрачные цветные тени. Сильные властные пальцы нежно гладят Федины — тонкие и лилейные, откладывая перо, переплетаясь и сжимая его ладонь. Государь гладит Федины шелковые кудри, покрывает неспешными легкими поцелуями его шейку, начиная за аккуратным ушком, спускаясь горячими устами ниже, лаская гладкий трепетный контур его личика, находя наконец приоткрытые губы, проникая горячим языком — и целоваться с ним сладко, волнующе, не то, что с девками в Елизарово. Государь берет его за щеки ласково, зарываясь пальцами в мягкие локоны, углубляя поцелуй, остающийся нежным и трепетным, гладит по плечам, скользит к золотым петлицам, неспешно расстегивая пуговицы, снимая с Феди белоснежное одеяние рынды. Терлик падает на пол с тихим шорохом, растекаясь атласной лужей талого снега. Федька, юный и неопытный, робко держится за плечи самодержца, скользя пальцами по могучим рукам, несмело расстегивая золотое платье государя, путаясь в пуговицах дрожащими от волнения пальцами. Иван Васильевич снимает с Феди рубаху и укладывает спиною на застеленную золотой парчою лавку широкую, на которой он только что сидел и писал первую букву алфавита, как предсказание нового начала. Стягивает алые сафьяновые сапожки и нависает хищной птицей, требовательно скользя руками по Фединой часто вздымающейся груди, целуя снова в губы, лаская умелой рукою сквозь гладкую атласную ткань мешающих уже порток. Федька стонет, отвечает на царев поцелуй по-детски неумело, продолжая бороться с непокорными застежечками, сдаваться ему не желающими. — Давай уж помогу тебе, — ласково усмехается царь и избавляется наконец от раздражающей и лишней теперича одежи, представая пред Федей античной статуей царя Олимпа — высокий, широкоплечий, мускулистый, совершенный. Федька судорожно облизывает пересохшие губы, не желая и не имея возможности отвести взгляда — и государю взор тот приятен, Федька точно знает. Иван Васильевич покрывает его грудь и живот щекотно-колючими поцелуями, лаская языком розовые бусины сосков, спускаясь все ниже, стаскивая шальвары белоснежные, касаясь губами в самых срамных местах, доводя Федю до полубезумия и, наконец, поднимая его ножки на свои плечи, глядя в глаза ласково. — Не бойся, — молвит царь, и Федька не боится, он жаждет того, что должно случиться и тянет ручки к царю, кивая головою. Нежно и медленно государь погружается в его тело, двигаясь неспешно, неглубоко, то поглядывая на Федьку заботливо, то целуя его ключицы и плечи. Федьке так хорошо, как никогда в жизни не бывало, он всхлипывает и часто дышит. — Любо тебе, Феденька? — спрашивает его государь. — Любо, царе, — шепчет он, опуская длинные ресницы кружевной тенью, не смея взглянуть на Ивана Васильевича. Юноша глядит в потолок узорный, но видит лишь пылинки, искрящимися звездочками кружащиеся в теплом солнечном свете. Ему кажется, что он сам весь сплошной свет, когда мир взрывается зеркальными осколками, рассыпаясь на реальность. Федька открыл глаза — в неярком лунном свете легко угадывалась его светлица. Он сбросил пышное жаркое одеяло, в которое был укутан все это время, да обтер испачканную руку о простыню, простонав жалобно. Мокрая ткань рубахи противно липла к телу, влажные кудри приклеились ко лбу, щеки горели от стыда пожарищем. Федька зло сорвал с себя одежу, бросил на пол подле кровати, упал лицом в шелковую подушку и наконец дал волю слезам — невозможность тяжелым ярмом ложилась на его подрагивающие от рыданий плечи. *** Пока Федька маялся от неразделенной страсти, Иван Васильевич молился в своей опочивальне, стоя на коленях пред иконами и перебирая четки. Не шел к государю ни сон, ни покой, мысли греховные одолевали, все чудился слабый аромат жасмина да мерещился мягкий шелк темных кудрей на его щеке. Мальчишка Басмановский нынче совсем лишил его шаткого равновесия, да, впрочем, то был самообман, об чем царю было ведомо — не было в душе его никакой гармонии, одна тоска да стужа неизбывная с тех пор, как Настеньку схоронил, а мальчишка поганый токмо бередил душу очами своими лазоревыми да щеками, что маки вечно красными, стоило Ивану взгляд на того бросить. Дышал часто, опускал смущенно трепещущие ресницы длинные, черные, что ночь, трепетал весь, как девица на смотринах. «Девица, — подумал Иван, поднимаясь и меряя шагами горницу, — а ведь и правда краса райская, стан тонкий, манеры плавные». Вспомнилось, как затрепетал мальчишка весь от прикосновения его одного, а уж когда руки его коснулся — и вовсе забылся, как дышать да говорить, неопытность да неискушенность свою в делах любовных выдавая. «Был бы девкою, давно бы овладел уж им, — мысль скользнула у государя быстрая, принося сомнения новые. — Как звать-то его? Петр? Нет, другое… Федор. Истинно, Федор! Федя, Федька, Феденька… Славное имя, устам приятное». Государь вдруг улыбнулся воспоминанию своему — нечасто кто мог нынче улыбку у него вызвать, а этот трогательный, смущенный мальчик смог его развеселить, поведав государю всея Руси, как он от дьяка в малиновых кустах прятался. Иван вдруг вообразил эту картину и рассмеялся. «И как родителей токмо провести мог», — думал Иван, сам он с легкостью читал на Федином лице все нехитрые эмоции юности. Он подошел к растворенному окну, поглядел на небо звездное и молвил печально и тихо: — На кого же ты меня покинула, Настенька? Почто лишили меня ангела моего светлого? Ответом ему были тишина, в мыслях снова жена покойная любимая в белом летнике звала ласково, целовала нежно, смеялась тихо, улыбалась кротко. Вдруг сменилось видение, за залитым солнцем столом, застеленным багряной скатертью, сидел смущенный молодой рында и выводил слова государевы, карябая пером бумагу да кляксы оставляя. Перо в его тонких пальцах подрагивало, рискуя совсем испортить царский документ. Вспомнилось государю, что мальчику сказал тогда, что пишет он как курица лапой да ошибок больно много делает, чем совсем засмущал бедного юнца, и без того при нем трепещущего. «Был бы девкою», — снова подумал государь, воображая картины срамные да греховные, да сам же и ответил себе, что девки давно уж в нем страсти разжечь не могли, сколько было их — и дерзких, как кошки, и норовистых, как кобылки, и трепещущих, как лани, а всё не унимали тоски и огня, живьем его пожирающего. А этот, пусть и мальчишка, но такое желание в нем вызывал, что хоть сейчас зови в палаты да бросай на постель. Государь вышел из опочивальни, прошел к тому столу, где днесь сидел его неудавшийся писарь, поглядел на свет лунный, из окна текущий, задумался. Горница широкая лучами яркими залита, растерянный, розовощекий Федор за столом сидит с пером. — Вон тот лист возьми, перо, да пиши, — говорит Иван строго. — Первая буква в азбуке какая? — Аз, — почти шепчет Федя, букву неумело на листе чистом выводя под пристальным взглядом царя, что стоит за его спиною. Он опускает руку на плечо юноши, отчего тот вздрагивает, выдавая все свое волнение, весь трепет. — Ну, не дрожи, — говорит Иван ласковее, плечико пожимая, и склоняется к Федьке, погружаясь в облако сладкого аромата жасмина, касаясь щекою мягких кудрей, кладет руку свою в перстнях яхонтовых на кисть нежную, будто бы и сабли не державшую, направляет. — Дай-ка, покажу, — молвит он, Федькина неопытность распаляет, близость разума лишает, дыхание сбивчатое голову кружит. Ему хочется впиться губами в эти мягкие приоткрытые уста, целуя жестко и напористо, и он свободной рукою сжимает в ладони мягкие Федины кудри, тянет больно, принуждая личико нежное обернуть, и целует — резко, страстно, до сбившегося дыхания и сладкого Федькиного стона. Федя покорен, он не сопротивляется, отвечает неумело, но от того еще более волнующе, рука его вздрагивает в Ивановой руке, перо с хрустом ломается, разливаясь черной кляксою. Государь рывком поднимает Федьку, прижимает к себе до реберного хруста, не отпуская губ нежных, лаская языком Федин неуверенный язычок, а после до алых следов, что завтра обернутся темными фиалками, целует трепетную белую шею. Царь смахивает все бумаги на пол, чернильница падает тоже, продолжая начатое пером безобразие. Иван споро расстегивает золотые пуговицы — не впервой уж ему справляться с кафтанами — и скидывает Федькино одеяние на пол, стаскивая с того рубаху и отправляя ее вслед. Очам государевым предстает молодое и сильное тело, он с жадным наслаждением скользит стрижами темных глаз по трепещущей груди и животу, пьет Федькино смущение, как вино рейнское, пьянея от него даже паче. Рывком разворачивает он Федьку, толкая животом на стол, сдергивает с лилейных бедер атласные шальвары, властно разводя коленом дрожащие Федькины ножки да оглаживая мягкие ягодицы, скользя ладонями по спине, обводя острые лопатки, прослеживая линию позвоночника, собирая Федькину дрожь, как виноградарь собирает урожай. Иван покрывает распластанное пред ним тело юноши скорыми поцелуями, царапая бородой спину, зарываясь носом в шелк кудрей, шепча в ухо слова утешения, влажными пальцами готовя к неизбежному. Федька стонет и всхлипывает, не в силах справиться с захлестывающими его эмоциями, а потом громко вскрикивает, когда государь входит в него одним ровным движением, не щадя и не делая никаких поблажек его неопытности. Даже не сняв тяжелого, золотой парчи платья, а лишь подол приподняв, хищным орлом он напускается на нежного олененка, двигаясь скоро и скользя глубоко, наслаждаясь Федькиными стонами, не сильно тревожась, вызваны ли они болью или наслаждением. Мальчишка пленительно тесный, волнующе сладкий, чарующе покорный его воле. Ивану желается, чтоб миг этот растянулся навсегда, но наслаждения мимолетны, лишь муки адовые, что государя ночами и днями терзают, вечны. Чувствуя скорое приближение удовольствия, он скользит свободной рукой по Фединым бедрам, лаская и устремляясь выше, находя искомое, сжимая и оглаживая в такт. Мальчишке достаточно нескольких движений уверенных пальцев, чтобы с громким вскриком излиться в цареву ладонь, сотрясаясь всем телом и шепча: «Государь, государь, государь», — и всхлипывая протяжно. Светом лунным серебрилась горница, бумаги государственные недописанные лежали на столе, бешеным галопом неслось сердце царево, ударяя о ребра пребольно, выскочить норовя. Иван Васильевич резко развернулся да в опочивальню вышел, упал на колени пред иконами, поклоны земные кладя, к Царю Небесному взывая: — Господи Иисусе Христе, не введи во искушение да прости мне мысли мои нечистые, греховные! На твое милосердие уповаю лишь, Боже! Избави меня от искушения бесовского!