Heaven

      Их отношения были сродни зависимости, где один не мог жить и дышать без второго. Это было нездорово, ненормально, приносило бесконечное количество боли, но, как бы Хёнджин не пытался вдолбить себе в голову мысль о расставании, он не мог произнести этого вслух, глядя в потухшие глаза Хана. Или, может, просто не хотел даже думать о том, чтобы расстаться и больше не видеть этого человека.       Он любил Джисона, хотя судьба уже давно предрешила конец этих отношений: когда-нибудь они закончатся, и их конец будет далёк от счастливого. В Хёнджине всё ещё теплилась надежда на спокойную любовь, на снизошедшее с небес спасение, на, по крайней мере, хоть какую-то благоразумность Хана. Он наделся на то, что однажды у Джисона хватит воли и смелости изменить этот печальный конец, потому что, если говорить честно, всё было только в его руках.       Но он этими руками только продолжал всё рушить, неумолимо быстро несясь к логическому завершению их наполненной болью и слезами любви.       Хан был ужасным трусом — Хёнджин это знал. Джисон прятал глаза, когда в очередной раз Хван забирал его из очередного клуба, а потом ещё неделю прятался по углам их общей квартиры, смиренно и тихо убирал разбросанные вещи и старался не сталкиваться с Хёнджином лишний раз. Это тоже было больно — Хван каждый раз порывался поговорить, попытаться достучаться до затуманенного разума своего парня: иногда это получалось, и следующий месяц наполнялся улыбками, смехом и нежной любовью, но чаще всего он лишь сталкивался с наполненным отчаянием взглядом и отступал.       С каждым разом всё становилось только хуже: до Хёнджина всё чаще доходили гневные сообщения их общих друзей о том, что Джисон не отдаёт одолженные деньги уже который месяц, отложенные суммы на их мечты постоянно уменьшались, а сам Хан мог позвонить в двенадцать часов ночи и попросить скинуть денег на карту, «чтобы купить продуктов», а потом возвращаться без единого пакета из ближайшего магазина и с лихорадочным блеском в глазах.       Хёнджин был бессилен, как бессилен был и Джисон. И у обоих были зависимости: у Хана — от наркотических средств, от амфетамина, спайса, солей, а у Хёнджина — от вечного спасения Джисона, от его тёплых прикосновений, лёгких улыбок и клятв о том, что он точно бросит, хотя они оба знали, что это наглая ложь во благо.       Хёнджин чувствовал нескончаемые боль и разочарование рядом с Ханом, но без него было ещё больнее, поэтому Хван каждый вечер смиренно ждал на кухне, надеясь на то, что Джисон вернётся в адекватном состоянии. Поэтому он отмахивался от наставлений всех его друзей, которые постоянно пытались его вразумить, не учитывая во внимание то, что Хёнджин по собственному желанию остаётся рядом с Джисоном.       Поэтому он каждый раз срывался и нёсся в очередной бар, клуб, притон, молясь Богу, — хотя он уже ни в кого и ни во что не верил, — чтобы он не нашёл Хана мертвым от передозировки в заплёванном общественном туалете.       Это был самый главный его страх. Проблема была далеко не в деньгах, утекающих сквозь пальцы, словно вода, и далеко не в том бреде, который нёс Джисон, когда был под наркотиками. Тень смерти всегда следовала за Ханом, который, казалось, даже не думал о последствиях, и как раз таки в этом была проблема.       Джисон был жутким трусом, но смерти он словно не боялся: всегда лез на рожон, соглашался на всякие авантюры, которые далеко не всегда гарантировали безопасность… и употреблял наркотики, уверяя Хёнджина в том, что всё в порядке, и он держит ситуацию под контролем. Это был очередной бред, с которым Хван соглашался просто потому, что иного выхода у него не было.

***

      Кровь набатом стучала в висках, и сердце грозилось пробить рёбра. Волнение, перетекающее в панику, стояло комом поперёк горла, не давая нормально дышать; лёгкие раздирало из-за быстрого бега и морозного воздуха. Глаза застилали подступающие слёзы, которые мешали увидеть нужный путь, нужную надпись, которая расплывалась неоновыми пятнами среди ночной темноты. Руки тряслись, грозясь выронить телефон, на экране которого высвечивался нужный адрес; а цифры в углу показывали полвторого ночи.       Эта улица уже была знакомой — Хёнджин был в этом месте не первый раз, хотя предпочёл бы никогда в жизни здесь не появляться. И яркая, неоновая вывеска, слепящая глаза и насильно вытаскивающая наружу неприятные воспоминания, совсем не изменилась за прошедшие два месяца. Было бы странно, если бы в этом месте что-то поменялось.       Сияющая всеми цветами надпись «Heaven» над входом в клуб будто была жуткой насмешкой владельца. Здесь был вход в сам Ад, совсем далёкий от Рая.       Тяжелая дверь с трудом поддалась и открылась, впуская взлохмаченного парня внутрь, в душное помещение, в котором запахи пота и алкоголя смешались и душили своей адской смесью. Здесь было по-прежнему отвратительно и ужасно, от этого места, пускай здесь всегда было жарко, словно отдавало холодом. Сюда не хотелось возвращаться, но Хёнджин вернулся, хотя надеялся, что прошлый раз был последним.       Ему уже стоило привыкнуть, что Хан Джисон умело ломает все его надежды в пух и прах.       Люди, толпившиеся на танцполе и у бара, радостно кричали, подпевали громкой музыке, которая била по ушам, и заливали в себя разноцветные жидкости коктейлей. Хёнджин едва протиснулся сквозь двух молодых людей и уперся руками в ярко-синюю стойку бара, впиваясь жалостливыми глазами в бармена, который лишь удивлённо вскинул брови.       — Ты не видел Джисона? — стараясь перекричать музыку, спросил Хван, не обращая внимания на то, что рядом стоящие люди пихали его руками в процессе странных танцев.       — Привет, — низкий голос бармена было слышно даже сквозь громкие биты, но он всё равно наклонился ближе, упираясь локтями в стойку. — Какими судьбами?       — Феликс, — нервно рявкнул Хёнджин, сводя брови к переносице: он чувствовал, как его кровь закипала от паники и желания поскорее выбраться отсюда, — у меня нет времени на болтовню. Ты видел его?       — Что, опять? — веснушчатое лицо мгновенно стало серьёзным, и парень с сомнением оглядел Хвана.       Хёнджин готов был разнести весь этот клуб, распихать всех людей и обшарить каждый уголок, лишь бы найти Джисона, который полчаса назад позвонил ему и начал болтать в трубку какой-то несусветный бред, постоянно хихикая и прыгая с темы на тему. Хёнджин ненавидел такие моменты, ненавидел этот клуб, ненавидел эту барную стойку, к которой он всегда нёсся, чтобы спросить у Феликса, своего бывшего одногруппника, где находится Хан. Феликса он не ненавидел, но уже терпеть не мог видеть знакомое лицо, усыпанное веснушками, в неоновом свете клуба и с сочувствующей усмешкой на губах.       — Я не знаю, не знаю, — в панике протараторил Хёнджин, чувствуя, что ещё немного — и он разрыдается прямо у этой стойки на глазах у Феликса. — Просто помоги мне его найти! Я тут не ориентируюсь.       — Столько раз сюда приходил, а всё никак не запомнишь где у нас что находится.       — Потому что я не хочу запоминать этот притон.       Феликс спорить не стал, и они оба знали, что Хёнджин прав — это был не просто клуб, это действительно был притон, и каждый второй на танцполе находился под наркотиками. Здесь пахло эйфорической радостью и разрушающимися жизнями, закипающей кровью и пьяным дыханием — казалось, этот клуб был живым и переваривал внутри себя пьяные туши, в которых почти не осталось разума.       У Хёнджина тряслись руки, когда он шёл следом за Феликсом, и сам он думал лишь о том, в каком состоянии сейчас находится Джисон. Если всё ещё в весёлом, то, возможно, он успеет довезти его до дома и уложить спать сразу, как его отпустит, но это только при самом лучшем раскладе. А самый лучший расклад никогда и ни за что не наступал, поэтому Хван готовил себя к плохому.       Не к худшему, потому что худшее — это увидеть бездыханное тело своего парня на полу в неоновом туалете. Хёнджин никогда не мог быть к этому готов.       Джисон был живой. Он сидел в последней кабинке в обнимку с унитазом и задыхался от солёных слёз, которые текли по его щекам, падая на затоптанный и заплёванный пол. Светлые джинсы Хана были грязными из-за того, что он сидел прямо на полу, на футболке виднелись пятна от пота; растрёпанные волосы были мокрые у корней и спутаны на кончиках, а пухлые губы обкусаны до крови. Растерянный и тревожный взгляд парня метнулся к распахнувшейся двери, и Джисон испуганно вздрогнул, зажмуривая глаза.       У Хёнджина волнительно ёкнуло сердце, и он почти бросился к парню, но вовремя одёрнул себя и аккуратно сел рядом с Джисоном, нежно касаясь чужих подрагивающих плеч.       — Хани, — тихо позвал парня Хёнджин, — милый, это я.       Из любимых потухших глаз вновь брызнули слёзы, и Хан сразу потянулся руками к шее Хёнджина, прижимаясь раскалённым лбом к чужому плечу и пачкая куртку потом, слезами и слюнями. Хёнджину и самому хотелось плакать: его сердце каждый раз разрывалось на мелкие кусочки, стоило ему увидеть такое состояние Хана. Ещё большей болью отзывалось осознание того, что он ничем не может помочь — никто здесь не может помочь.       Хотелось плакать от такой жизни и от приносящей постоянную боль любви.       Этот порочный круг продолжался на протяжении полутора лет: Джисон бросал, жил спокойной жизнью, а потом срывался, спуская все деньги в руки первых подвернувшихся диллеров. А Хёнджину ничего не оставалось делать, кроме как наблюдать за тем, как человек, которого он бесконечно сильно любил, умирает — морально и физически. Сколько бы он не протягивал руку помощи, принося клятву о том, что он всегда будет рядом и окажет поддержку, всё возвращалось к тому, с чего начиналось: к очередному заплёванному клубу, к отвратительно грязному туалету, к наркотикам, которые с каждым разом становились тяжелее.       Джисона невозможно было вытянуть из этого отвратительно глубокого болота, потому что он до самого конца не желал хвататься за протянутую руку спасения, медленно утопая в зловонной жиже из наркотиков, слёз и алкоголя.       А Хёнджин всё равно постоянно хватался за Хана, пытаясь его вытянуть и не замечая, что сам был по пояс в этом же болоте, которое засасывало их обоих на дно.       А на дне их ждала смерть. Одного — от наркотиков, другого — от разбитого сердца.       — Зачем ты каждый раз приезжаешь за ним? — послышался низкий голос Феликса за спиной; Хёнджин слышал эти презрительные нотки в голосе бармена, хотя тот сам был ничуть не лучше — он сам продавал наркотики людям, а потом осуждал их.       — Потому что я люблю его. Разве ты не сделал бы так на моём месте? — выдохнув, ответил Хван, поворачиваясь к Ли, который стоял, опершись на кафельную стену: его светлые волосы под неоновым освещением окрашивались в фиолетово-розовый, а лицо выглядело излишне зловеще и от того ещё более осуждающим.       — Не сделал. Скажу больше: я бы уже давно расстался с таким человеком, — хмыкнул Феликс, скрещивая руки на груди. — Он утянет тебя на дно, Хёнджин.       — Ты эгоист, Феликс.       — Я не эгоист. Я просто не верю в чудесное спасение и в заранее провальные случаи.       Хёнджин тоже не верил ни во что из этого, но продолжал бороться — наверное, потому что слишком сильно любил Джисона для того, чтобы просто опустить руки. Эта история не могла закончиться чем-то хорошим, но Хёнджин постоянно пытался что-то сделать, и даже убеждения других не останавливали его.       — Пойдём домой, — тихо сказал Хёнджин Джисону на ухо: у него не было сил и желания спорить с Феликсом и что-то доказывать ему, да и смысла он в этом не видел.       — Джинни, — хриплым от слёз голосом пролепетал Джисон, прижимаясь ближе к чужому плечу. — Я так тебя люблю. Прости меня.       Хван не злился. Может, он устал злиться, а может просто не мог, потому что, несмотря на отвращение к грязным клубам, барам и притонам, из которых он каждый раз доставал парня, сердце в его груди всё также трепетало от тёплого смеха Джисона, от его яркой улыбки, обнажающей розовые дёсна, от сияющего взгляда.       Хёнджин слишком сильно любил Хана, чтобы хоть немного злиться на него.       — Всё хорошо, — выдохнул Хёнджин, проводя ладонью по чужим взъерошенным волосам. — Я тоже тебя люблю. Пойдём.       На улице их встретил проливной промозглый дождь, неприятный, как и вся эта ночь в целом. Лужи растекались по асфальту, и Хёнджин наступал прямо посередине, чувствуя, как хлюпают кеды; волосы в мгновение стали мокрыми и прилипли к лицу, а с бровей капали крупные капли, застилая глаза. Джисон шёл позади и отчаянно хватался за куртку Хёнджина, спотыкаясь и тихо всхлипывая.       Такси должно было приехать через десять минут, и поездка посреди ночи с окраины города в центр стоила целое состояние. Но Хёнджину так плевать — главное добраться до дома, отправить Хана спать, а самому сидеть до рассвета и следить за шатким состоянием любимого человека.       Хёнджин затащил Джисона под небольшой навес круглосуточного магазина и оглядел парня, который, словно потерянный котёнок, жался к его плечу, глотая слёзы и шаря мокрыми руками по карманам хёнджиновой куртки, чтобы найти чужую руку и переплести пальцы.       Хан выглядел ужасно разбитым: мокрые уже от дождя растрёпанные волосы лезли в глаза, из которых всё также текли слёзы, смешиваясь на лице с дождевой водой, холодные руки тряслись в попытке взять Хёнджина за руку, а полопавшиеся губы шептали отчаянные извинения и слова о любви. Хёнджин чувствовал, как крошилось его сердце из-за такого Джисона и как к глазам подступали солёные слёзы.       Если бы можно было умереть от несчастья, у них обоих прямо сейчас бы остановились сердца.       — Всё в порядке, Хани, — тихо произнёс Хёнджин, притягивая дрожащего парня в объятия. — Не плачь, всё хорошо.       Как странно просить человеку не плакать и при этом самому ронять слёзы — хотя Хёнджину не впервой.       Но как бы плохо им обоим сейчас не было, этот вечер забудется спустя совсем непродолжительное время, пока всё не повторится снова.

***

      И Хёнджину, как бы это эгоистично не звучало, нравилось забывать о том, что их жизни катятся кубарем в самую глубокую пропасть. Ему нравилось забывать о зависимости Джисона, потому что о ней было так легко забыть, когда из спальни наутро после очередной ужасной ночи выползал такой домашний и милый младший, смущённый своим поступком, нравилось забывать об отвратительном клубе и бармене Феликсе, который каждый раз говорил Хёнджину, что Джисон — провальный случай. Ему нравилось забывать о легко исчезающих деньгах и уменьшающихся в количестве нервных клеток, о слезах и щемящей в груди боли.       Он забывал об этом всём, когда Джисон скромно предлагал прогуляться в их любимые места, стараясь загладить свою вину, забывал, когда Хан в очередное утро готовил завтрак, напевая песни собственного сочинения, посвященные их любви, себе под нос, забывал, когда под самый вечер Джисон самозабвенно целовал его, оглаживая кончиками пальцев каждый сантиметр кожи.       Как и сейчас — Хёнджин шумно выдохнул, когда Хан прижался губами к его шее, оставляя на нежной коже очередное краснеющее пятнышко. Чужие руки аккуратно огладили талию и потянули вниз, опуская дрожащего от возбуждения парня на член; Хёнджин вцепился пальцами в джисоновы плечи и громко простонал в его шею — Хан судорожно вздохнул и провёл ладонью по спине Хвана.       Хёнджин задыхался от переполнявших его чувств: они почти не виделись всю чёртову неделю, потому что Джисон бегал по всему университету за преподавателями, чтобы закрыть долги, а Хёнджин пропадал на работе, впахивая до самой ночи. Хван жутко скучал — он приходил слишком поздно, поэтому заставал Джисона свернувшимся в клубочек под одеялом и тихо посапывающем себе под нос.       И в вечер пятницы они наконец добрались до друг друга, отменив все планы насчёт выполнения домашней работы или дополнительных часов на работе.       Хёнджина разрывало от перевозбуждения: все изгибы давно изученного любимого тела, все созвездия родинок на смуглой коже, все шрамы, все выступающие венки сводили с ума как в самый первый раз. Он был готов забыть обо всём на свете и остаться вот так навсегда, чтобы вечность получать смазанные поцелуи обожаемых губ, ловить громкие вздохи и тихие стоны, чувствовать чужое сбитое дыхание и чужие прикосновения по всему телу. Он был готов оставить всё, что у него было, ради Джисона.       Хёнджин уткнулся носом в шею Хана, втягивая носом запах духов, которые он сам подарил парню на его прошлый день рождения, перемешанный с собственным запахом тела. Хвана вело от этого сочетания, и он чувствовал, как низ живота тянет всё сильнее от нарастающего возбуждения. Хёнджин прижался губами к углу челюсти, а после и к чужим губам, запуская пальцы в растрёпанные волосы Хана, который тихо постанывал Хвану в рот.       Хёнджин был готов слушать голос Хана днями и ночами, всю свою жизнь, а после всю свою смерть, и не важно, что бы это было: гармоничное пение, срывающиеся стоны или сокровенный шёпот прямо на ухо.       — Боже, Джинни, — тихо прошептал Джисон, когда Хёнджин приподнял бёдра, тут же опускаясь вниз. — Твою мать, я так люблю тебя.       — И я тебя, — чуть улыбнувшись, ответил Хван, тут же тихо мыча, чувствуя, как по телу пробегается волны удовольствия.       Хёнджин любил Хана до такой степени, что готов был за него умереть. Он мог бесконечно возвращаться в заблёванные бары за ним, мог срываться посреди ночи и мчать на самом дорогом такси, — потому что «бизнес» всегда приезжал быстрее, чем «комфорт», — на другой конец города, мог терпеливо слушать одни и те же извинения и всегда прощать. Его сердце уже давно было в руках Джисона, и тот творил с ним что хотел.       И сейчас, кажется, он касался этого самого сердца сквозь разгоряченную кожу кончиками пальцев, заживляя все раны и трещины, которые сам же нанёс.       Хёнджин тихо стонал, чувствуя, как приятно затекают мышцы от постоянных подпрыгиваний, как чужие прохладные пальцы мягко оглаживают кожу живота и груди, как приближается оргазм из-за крышесносного чувства заполненности и постоянной стимуляции. Но больше всего его сводил с ума восхищённый шёпот Джисона о том, какой он прекрасный.       Однажды Хан сказал, что с самой первой встречи считал Хёнджина чудесным и чувствовал, как в груди распускались весенние цветы от преданной любви. Теперь вокруг уже давным давно завяли все чувства, но цветы любви всё также плотно оплетали сердце и продолжали цвести.       Хёнджин для Джисона был всем: порывистым вдохновением, первой и последней настоящей любовью и самым безнадежным спасением. Он шептал Хвану на ухо о том, что тот похож на произведение искусства, и невесомо касался нежной кожи, словно Хёнджин был сделан из фарфора — одно неверное движение, и парень разлетится вдребезги.       А Хван был словно выкован из негнущейся стали, держа на себе всю тяжесть их совместной жизни и несчастной любви.       Хёнджин отлип от Джисона и, взяв его лицо в руки, заглянул в любимые глаза, застеленные поволокой возбуждения и обожания — видеть такой взгляд, обращённый к себе, было приятно до покалывания в груди и быстро-быстро бьющегося сердца. Наверное, у Хёнджина был такой же абсолютно влюблённый и нежный взгляд, которым он смотрел на ломающегося на кусочки Хана.       Хвана до одури возбуждало то, каким разрушенным выглядел Джисон, потому что он знал, что такое с ним может сотворить только он: сначала разбить до мелких осколков, а потом собрать заново и крепко склеить. Хёнджин знал, что пока его сердце билось в руках Хана, сердце Джисона взрывалось от переполняющей любви в ладонях Хвана — это был равноценный обмен.       — Я так тебя люблю, — простонал в чужие губы Хёнджин, в очередной раз до конца насаживаясь на член и выбивая из парня тихий вздох. — До самой смерти. Что бы ни случилось… я всегда буду тебя любить.       Возможно, так любить кого-то — ненормально, но Хёнджину совсем всё равно, когда Джисон зашептал ответные слова любви ему в губы и ускорил темп, помогая Хвану приподниматься, держа его за бёдра. Хёнджин закатил глаза, выгибаясь в спине, и содрогнулся в оргазме, пачкая свой живот и живот Хана. В голове пусто, и чувство, как тёплая сперма заполняет изнутри, заставило тихо застонать, цепляясь пальцами за чужие плечи.       Джисон оставил нежный поцелуй на лбу и сгрёб в крепкие объятия уставшего Хёнджина, прижимая его к себе так, словно прямо сейчас они должны были стать одним целым — но никто их них двоих не был бы против. Хёнджин слабо улыбнулся, чувствуя заполняющую сердце до самых краёв любовь и щенячью преданность, зная, что Хан испытывал тоже самое. Они были связаны судьбами, душами и сердцами, и эта связь между ними была нерушима.       Это был сладкий Рай, о котором нельзя было написать ни в одной книге — такое можно было только почувствовать.       — Пойдём в душ? — невесомо коснувшись хёнджиновой щеки губами, спросил Джисон, гладя чужую спину.       — Не-е-ет, — капризно протянул Хёнджин, дуя опухшие от поцелуев губы. — Давай уже завтра. Я устал.       — Будешь потом возмущаться, что всё липкое, — усмехнулся Хан, помогая парню слезть с него и лечь на кровать. — И что я кончил внутрь.       — Не буду. Сегодня можно.       — Это в честь чего?       — Я слишком сильно соскучился, чтобы ругаться на тебя.       Губы Джисона дрогнули в грустной улыбке, и он посмотрел на Хёнджина глазами, полными печальной нежности — так, словно они были в фильме с трагичной разлукой в конце. Хёнджин почувствовал, как где-то в груди поселилось чувство тревожности — оно частенько забиралось туда и, наверное, уже давно перетащило все свои вещички, но Хван никак не мог к этому привыкнуть.       — Что-то случилось? — обеспокоенно спросил Хёнджин, хватаясь за руку Джисона и притягивая парня ближе к себе.       Хан тихо-тихо вздохнул и, наклонившись, оставил аккуратный поцелуй под глазом — у Хёнджина там была яркая родинка, и Джисон видимо считал, что это ангелы специально пометили, куда надо целовать этого парня. Хёнджин лишь крепче сжал руку Хана, чувствуя, как сердце начинает панически биться в истерике, грозясь сломать рёбра — в носу щипало от переживаний, и захотелось вдруг начать много моргать, потому что к глазам подступали слёзы.       Хёнджин словно заранее знал, что сейчас скажет Джисон.       — Джинни, — тихо начал Хан, заправляя прядь светлых хёнджиновых волос за ухо, — если я… если я уйду, то не плачь, хорошо? Просто продолжай жить дальше, ладно?       — Уйдёшь? Куда уйдёшь? — растерянно и вместе с тем взволнованно спросил Хван, притягивая Джисона ещё ближе, словно он прямо сейчас собирался сбежать.       Хан улыбнулся ещё печальнее, своими светло-добрыми глазами, полными сожаления, смотря на Хёнджина, так, чтобы он всё понял.       И Хёнджин понял.       Рай был только иллюзией — на деле это была одна из пыток в Аду. Её смысл: дать надежду на что-то хорошее, а потом вонзить нож в душу прямо в районе сердца.       Сердце Хёнджина уже было миллионы раз проткнуто насквозь, и в нём зияли огромные дыры, из который вместе с кровью вытекало всё, что называлось «счастьем». Точнее, остатки этого самого счастья, которое пыталось заполнить дырявое сердце в те короткие беззаботные моменты, когда Хван эгоистично забывал обо всём.       — Нет, Джисон, — хриплым голосом выдал Хёнджин — он почти не дышал с того момента, как Хан сообщил о своём возможном уходе, — ты не можешь об этом так говорить. Слышишь? Этого не случится.       — Феликс говорит правду — я безнадёжный случай, — виновато улыбнувшись, сказал Джисон, успокаивающе поглаживая Хвана по голове.       — Нет! Послушай! — Хёнджин подскочил с кровати и вцепился пальцами в плечи Хана. Из глаз уже бесконтрольно текли слёзы, и изо рта вместе со словами вылетали сдавленные всхлипы. — Не ходи по клубам, прошу! У нас есть деньги, Джисон, а даже если их будет не хватать, я займу у друзей! — он обхватил лицо Хана ладонями, заглядывая в спокойные печальные глаза, в которых не было даже маленького лучика надежды — и это ещё сильнее убивало Хёнджина, заставляя его заходиться в рыданиях. — Пожалуйста… Я найду лучшего врача, и тебе помогут! Просто хотя бы попытайся…       — Джинни, — голос Джисона ломался от горечи, и у него самого были глаза на мокром месте, — разве ты не помнишь? Тоже самое было полтора года назад, когда это только началось… И где я сейчас?       — Пожалуйста, — судорожно прошептал Хёнджин, утыкаясь носом в шею парня и роняя слёзы на чужую обнажённую кожу.       — Всё будет хорошо, — Хан оставил нежный поцелуй на чужом виске, обнимая содрагающееся от плача тело любимого человека. — У тебя всё будет хорошо. Не плачь слишком много, иначе голова разболится, — он надавил на плечи Хёнджина, заставляя того лечь обратно на кровать, и сам упал рядом, протягивая руку и смахивая большим пальцем слёзы с красивого лица. — Засыпай.       — Пообещай мне, что ты не уйдёшь.       — Джинни, я не могу…       — Хотя бы до моего дня рождения.       Хёнджин не мог ставить такие условия — потому что, конечно же, имел ввиду своё день рождение не в этом году, которое должно было наступить совсем скоро, и даже не в следующем. Он хотел бы, чтобы Хан остался с ним до его самого-самого последнего дня рождения, когда бы он не случился: в глубокой старости или через всего десяток лет. Он хотел видеть этого слегка сумасшедшего парня с самыми безумными и бредовыми идеями до конца своих дней. Хотел слушать его чудесное пение и глупые каламбуры, видеть каждое утро его заспанное лицо, а каждый вечер целовать любимые губы и тихо хихикать над тем, как Джисон говорит что-то про чересчур романтичную атмосферу.       Жизнь не любила ни Хвана Хёнджина, ни Хана Джисона, стараясь всеми силами сгубить обоих, пускай и немного разными методами. А они любили жизнь и друг друга и всегда цеплялись за последние шансы, чтобы выжить.       А теперь оказывается, что выжить пытался только Хёнджин и параллельно с этим старался вытащить из лап смерти и Хана.       — Хорошо, — тихо согласился Джисон, сцеловывая солёные слёзы с чужого лица. — Я обещаю, что останусь до твоего дня рождения, и мы обязательно отпразднуем его вместе.       Хёнджин закрыл мокрые от слёз глаза, тихо выдыхая, когда почувствовал, как чужие прохладные руки обнимают его. Уже засыпая, он вспомнил, что его парень — тот ещё лгун, и никаким его обещаниям верить нельзя.       Тёплой и дождливой весной, в конце марта, совсем незадолго до двадцатого числа, Хан Джисон нарушил своё обещание — в который раз. Его тело нашли в том самом заплёванном клубе, и анализы показали смерть от передозировки героином. Грустно не было никому — у Хана не осталось ни друзей, ни даже родственников, которые уже давно отреклись от него. На похороны пришёл только Хёнджин — в одежде умершего Джисона, с дрожащими руками, он не верил в произошедшее до тех пор, пока не увидел могильную плиту с именем любимого и совсем короткой датой жизни в двадцать два года.       Он не плакал. Не потому, что так попросил Джисон, а потому, что не было сил даже на слёзы. Его сердце, исколотое и израненное, забрали с собой в могилу, а чужое сердце уже совсем не билось, не любило и не чувствовало.       Тёплой и дождливой весной, двадцатого марта, ровно в одиннадцать часов вечера Хван Хёнджин оказался перед клубом с отвратительным названием, куда стекались все наркоманы города. Его телефон был выключен, и ни друзья, ни родственники не могли до него дозвониться с даты смерти Джисона.       Феликс посмотрел на Хёнджина отстранённым взглядом, словно они никогда не были знакомы, когда тот протянул ему купюры, сумма которых была явно больше, чем стоимость даже самого дорогого коктейля.       Внутри Хёнджина было пусто.       И теперь он понимал Джисона — это место казалось единственным выходом.       Казалось Раем.