Тюрьма

      Сколько лет бряцанье кандалов на запястьях заменяет ей музыку? Сложно сказать, когда это началось. Тишина была её вечным спутником последние, кажется, лет десять? Руки больше не болели, она привыкла носить холодные металлические браслеты, что заменили ей прочие девичьи украшения. Сколько не греми ими — не выпустят.       Аманда потянулась на постели и поджала скованные цепью ноги. Зарешёченный оконный проём зиял темнотой, ничего кроме чернильной сини за бронированным стеклом ночью или серого тумана днём увидеть было нельзя. Привычно. Уже не больно. Жизнь её проходила словно бы в анабиозе. После одного из тех дней её засунули сюда и больше не выпускали. Это был её двенадцатый день рождения, кажется? Или десятый? Какая разница, если всё равно считать дни здесь нереально.       Сначала Аманда пыталась, прыжками или ползком, как гусеница, передвигаясь по своей камере от стены к стене, где на серой, выкрашенной матовой краской поверхности, она ноготком выцарапывала, как ей казалось, очередной день, который наступал, когда темнота начинала светлеть и превращаться в пепельное молоко. Это имело смысл до тех пор, пока все стены в её камере не покрылись такими чёрточками на досягаемой высоте. Здесь не было холодно или голодно, она не жила в тряпках или грязи, но атмосфера угнетала.       «Меня на самом деле зовут Аманда?» — мысли казались такими же далёкими, как живой мир, что без сомнения где-то был. Она же откуда-то пришла. Или это был сон? Вопросом об имени Аманда задавалась часто, потому что у неё уже не было уверенности в том, что её зовут именно так. От надзирателя, что иногда приходил сюда в строгой чёрной робе и с непроглядной маской на лице, она чаще слышала свой номер, высеченный на каждом из пяти металлических обручей. Пальцы вновь на ощупь нашли на шее ошейник, без каких-либо застёжек, совершенно гладкий, за исключением одного места. Рука вновь привычно почувствовала нечто похожее на выбитые цифры. Аманда была готова держать пари, что это был её номер заключённого — Р-157. Зеркал здесь не было и других отражающих поверхностей тоже, так что рассмотреть и проверить догадку возможности у неё не находилось.       Она предоставлена здесь сама себе ежедневно, круглогодично, без права на помилование. За что? Аманде и самой хотелось бы знать ответ на этот вопрос. Чтобы не забыть речь она иногда пела песни или гремела цепями, пытаясь создать что-то похожее на мелодию для аккомпанемента — получалось плохо. Лязг металла никак не подходил на роль, которая в привычном мире отводилась музыкальным инструментам. Она делала это и для привлечения внимания, чтобы поговорить хоть с кем-нибудь или увидеть хоть кого-то, но к ней не приходили. Никогда. Надзиратель появлялся по одному, лишь ему известному расписанию, приносил еду, одежду и туалетные принадлежности, купал, стриг, снимал с неё показания медицинским прибором, но никогда не говорил с ней. Только короткие, односложные команды-приказы. Иногда она ощущала себя животным из-за всех этих «сядь-встань», но на деле же она была, наверное, даже хуже. Животных любят, ласкают, гладят, выводят гулять и позволяют жить в человеческом обществе в отличие от неё.       Сначала Аманда пыталась что-нибудь выяснить о своём положении, плакала, кричала, умоляла, но каждый раз, когда она переходила в истериках невидимую грань, надзиратель касался её виска и она засыпала. Сколько она спала? Вопрос тоже отличный, ответа на который у неё не было. В большей степени именно из-за своих истерик Аманда и потеряла счёт дням пребывания в этой тюрьме: сложно понять, сколько ты проспал, если обстановка вокруг совершенно не меняется.       Мысли постепенно успокаивались в голове, упорядочивались, а затем исчезали, уступая место прострации и пустоте. Аманда спала, когда хотела, вставала с постели, когда ей хотелось, но ощущала себя манекеном, моделью живого существа. Новые знания к ней не поступали, а старые утрачивались. Могла ли она всё ещё читать? Проверить это не представлялось возможным, так как мысли её и сама она были в полном вакууме. Ещё один бесполезный кусок времени, который она будет существовать до тех пор, пока снова не погрузится в сон. Сознание медленно туманилось, но вдруг по самому его краю пронеслась шальная мысль: «День Схождения, когда он»?       День Схождения? Что? Что это? Вспоминай! Когда он? Раз в год! Тебе это так интересно? Нет, не интересно. А чего ты хочешь? Узнать, когда День Схождения. Зачем тебе? Чтобы знать, сколько мы здесь. Много, такой ответ тебя устроит? Устроит, но всё-таки, когда он? Ах, да никогда. Никогда? Никогда. Я ведь оказалась здесь после Дня Схождения! Оказалась. Не надо было говорить родителям о том, что я видела! Но ты сказала! Сказала. И что произошло? Меня упрятали сюда. А что было? Со мной не говорила Я из будущего, просто молчала и смотрела. И всё? И всё. И за это ты здесь? Не знаю. Значит, когда я снова окажусь там, это будет знаком, что прошёл год? Твоё тело выросло так сильно! Ты видела своё тело? Нет, но я ощущаю это. Ощущаешь? Ощущаю. Оно болит? Разве пластик болит. А что такое пластик? А что такое тело? Хватит, мешаешь! Мешаю? Да, не мешай, а не то остынет. Остынет..Чай остынет? Тело. ТЕло? Глупость какая. А может, лучше ЭТИло? Ты в своём уме? Нет, а ты?       Глаза Аманды закрывались сами собой, но резкий шум привёл её в чувство: чуждый привычному к абсолютной тишине уху металлический скрежет наружной двери камеры. Девушка подскочила на месте и забилась в угол кровати. На пороге стоял надзиратель в своём неизменном виде, руки его сложены за спиной, ноги на ширине плеч, подол робы свисает, но не волочится по полу, из-под него выглядывали обитые металлом носки ботинок.       — Заключённый Р-157! Встать! На колени!       Аманда послушно сползла на пол и, вытянув руки вперёд, встала на колени, опуская лицо. Всё это было проделано абсолютно механически, привычно, знакомо. Сейчас её искупают, покормят, и она продолжит лежать живым, но всё же трупом, гнить здесь заживо в стерильности собственного сознания.       Надзиратель подошёл чеканным шагом, встал у неё за спиной, но после обыкновенного обыска надел на её глаза плотную чёрную маску.       — Заключённый Р-157! Вы будете доставлены в зону проведения Дня Схождения! Не оказывайте сопротивление!       День Схождения? День Схождения! Захлопнись! Чему ты радуешься? Год прошёл! Гнилушка! Это я гнилушка? Ты гнилушка! Не сейчас, прошу! А когда? Когда-нибудь.       Аманду рывком подняли на ноги и, заломив руки, толкнули вперёд. Босые ноги семенили сначала по бесшумному полу камеры, затем прошлёпали по чему-то холодному и скользкому. Шаги надзирателя всё время слышались рядом. На один его шаг приходилось три её: мелкие, чтобы не упасть, будучи стреноженной. А у неё четыре ноги?       — Не отвлекаться! После проведения Дня Схождения Вы будете доставлены сюда вновь для вынесения решения!       Грубый толчок в спину и Аманда летит вперёд, больно врезаясь лбом в какую-то твёрдую поверхность, за спиной тихо шелестят закрывающиеся двери, после чего её подхватывает странное ощущение, будто бы подвешенное. Конечности сводит, в горле комок: неужели она слышит что-то кроме тишины? Да, ничего не видит, но это сущая мелочь, она наконец-то покинула камеру! Взвешенное падение заканчивается, сменяясь ощущением эйфории, растущим из глубин сознания, как корни дерева, что оплетает все мысли и тело. Прострация накрывается вихрем чувств, сметая и сжимая до абсолютно невидимых размеров всё, что с ней произошло до этого. Кажется, её сейчас стошнит…       Аманде казалось, что ещё немного, и голова отделится от тела, обретёт свою жизнь, эволюционирует во что-то новое и, вне всяких сомнений, не такое жалкое, как она. Время ощущалось как ещё более бесконечно растянутое, но внезапно потекло ровно и плавно, так же плавно, как остановился, по всей видимости, лифт. От облегчения она упала на колени и съехала вперёд, упëршись щекой во что-то ледяное и гладкое, застряв в неудобной, изломанной позе. Тело загнанно подрагивало, пальцы за спиной бессильно скребли воздух в попытке восстановить равновесие…       Двери лифта разъехались перед лицом Аманды, и она поползла вперёд как мерзкое, безногое насекомое. Извиваясь, подобно червю, она ощущала на себе чужие взгляды, голова гудела, а кожа на голых коленях болезненно пощипывала. Интересно, она оставляет за собой кровавый след? Нет, не интересно. Пусть будет, это что-то новое, хотя бы какое-то разнообразие…       Аманда пробиралась вперёд, как будто от этого зависела её жизнь, пробиралась до тех пор, пока не ощутила давление чужой ноги на своей спине:       — Гадкое проклятие… Неужели именно этим я была? — брезгливый, насмехающийся голос, такой же, как в голове Аманды. Нога, обутая в тяжёлый рифлёный ботинок, исчезла со спины и перешла к лицу, носком приподнимая его под подбородок. Внезапно маска с глаз была сорвана одним резким чужим движением. На секунду мир побелел, а затем мутный взгляд Аманды повстречал чужой, злой и пустой.

***

      Противные лампы ярко светили в глаза. Аманда развязанная, лишённая всяких цепей, сидела за круглым столом, отрешённо глядя в одну точку и изо всех сил старалась не жмуриться. Справа от неё восседала она сама: красные воспалённые глаза неотрывно следили за каждым её движением, худое скучающее лицо и тёмные, слегка собранные волосы. Она сидела неподвижно и отвратительно-хищно улыбалась, глядя на сжавшуюся более раннюю версию себя в кресле.       Слева от Аманды сидела девочка, близкая к подростку, но в то же время черты её лица были детскими, глупыми и невинными. Она могла бы заплакать просто моргнув. Такой Аманда себя и помнила. Девочка затравленно смотрела в пол и не поднимала взгляда на саму себя же из будущего.       — Так и будешь молчать? — обратилась Аманда из будущего.       — За что я столько была заперта… — голос казался чужим, хриплым и далёким.       — За то, что стала мной. — Аманда из будущего улыбнулась ещё шире, показывая довольно длинные клыки, которые из-за контраста с алыми губами выглядели ещё белее, чем были на самом деле.       — Тобой?       — Да.       — Но ведь я заперта. Кто ты?       — Я — это ты, безумная маленькая узница собственного разума.       — Я свободна?       — Ты и не была схвачена.       — Сколько мне лет?       — Это так важно? — в голосе будущей Аманды послышалось удивление.       — Важно.       — Не припомню, чтобы я была настолько мелочной. После первой тысячи лет я прекратила считать.       — Тысячи? — настоящая Аманда намертво вцепилась в подлокотники кресла и вперила взгляд в себя из будущего, — Неужели бессмертие было изобретено?       — Изобретено? П-ф-ф-ф-ф-ф, — насмешливый тон начинал раздражать, — все знают, как его получить, но лишь я довела дело до конца.       — Ты убила…       — Да-а-а-а-а-а, всех-всех! — в голосе будущей Аманды угадывались истеричные ноты, — И стариков, и детей, и взрослых. Больных и здоровых, бедных и богатых, благородных и ублюдков.       — Разве это хорошо? — смутилась настоящая Аманда.       — А что такое «хорошо»? Тебя ещё беспокоит мораль, после того, как тебя держали в клетке? — будущая Аманда склонила голову вбок. — Тебе стоит всего лишь убить и получишь то же, что и я.       — Я снова буду одна.       — Эти черви не заслужили нас. В конечном итоге у нас всегда есть только мы сами.       — Ты вытащишь меня? — с надеждой спросила Аманда из настоящего.       — Ты вытащишь себя сама.       — Как?       — Ты уже знаешь ответ.       — Убить? Но я слаба, я не могу никого убить, мне не хватит сил.       — Если не знаешь кого убить, то начни с себя.       С этими словами, будущая Аманда встала со своего места и подошла к себе из настоящего, встав за спиной и склонившись над ухом. Она развернула настоящую себя к маленькой девочке из прошлого с пустым взглядом, а затем тихо, но соблазнительно зашептала:       — Они узнали, что ты станешь мной в наш последний День Схождения, потому и побоялись, заперли нас, но они не знали, что пытаясь обмануть судьбу они лишь навлекают её на себя, глупцы… — сухой, безумный смех заполнял уши Аманды, заставляя путаться в происходящем, — тебе не противно смотреть на нас вот таких вот? Пустых, молчаливых. Убей и получишь всё.       — Убить? — затравленно повторила настоящая Аманда, — Но если я её убью, то нас больше не будет.       — Неверно. Не будет тебя, но буду я, а мы с тобой одно и то же, — пальцы Аманды из будущего крепко держали подбородок настоящей, заставляя смотреть прямо на безжизненную и пустую Аманду из прошлого, — убей себя прошлую и родись заново. И тогда мы будем свободны. Ты ведь хочешь этого…       — Хочу? Хочу… — голос вторил, рот наполнялся слюной; девочка выглядела так аппетитно. Безжизненный и бесполезный отголосок прошлого, который от шока не в состоянии говорить.       — Убей в себе себя старую и обретёшь больше. Ну как, сможешь?       Аманда из настоящего неуверенно встала и, пошатываясь, пошла к себе из прошлого, огибая стол. Девочка по-прежнему не реагировала, просто сидела, сгорбившись, смотря немигающим взглядом в одну точку. Как кукла. Можно ли убить куклу? Ты можешь оторвать ей ручки и ножки, но она не перестанет от этого быть куклой. Ты можешь собрать её заново. А можешь выпить и поглотить, и тогда никто не вспомнит о том, что она была вообще когда-либо…       Аманда протянула трясущиеся ладони к шее девочки и сомкнула их прямо на её маленьком горле. Она даже не шевельнулась, не дёрнулась, только медленно перевела взгляд чуть вбок и еле слышно прошептала:       — Только выпей меня быстро, это я виновата в том, что мы стали такими… Моё наличие — ошибка. Твоё — ошибка. Мы втроём — одна большая ошибка, — и она затихла.       Настоящую Аманду обуял гнев: неужели она была такой покорной? На всё согласной? Не удивительно, ведь молчи она и ничего этого бы не было… Красная пелена расползалась по разуму, заставляя тело дрожать. Пальцы сжимали мягкую плоть, вгоняя в кожу ногти с такой силой, что образовывались раны, в них скапливалась кровь, постепенно стекая вниз. Будто и не кожу давишь вовсе, а перезрелый томат. Алые капли захотелось слизать…       Металлический вкус коснулся языка Аманды, заставляя желать большего, глотать с жадностью, облизывать, впиваться зубами. Одичалое чувство, что ты хоть что-то решаешь, пьянило и забавляло одновременно. Удовольствие накатывало, плескалось в мозгу и венах, как песок в океанских волнах, дурманя и сжимая в своих тисках, принуждая вгрызаться с остервенением, рвать внезапно острыми зубами хрупкие стенки сосудов, получая кровь, как плату за потраченное время, за проведённые в одиночестве годы. За страх, за унижение, за ненависть и смирение. За мерзкое безразличие, с каким это теперь уже просто тело встретило свою смерть…       Просто тело? Аманда облизнулась и огляделась: тело убитой ею прошлой версии себя осело на пол и теперь, обескровленное, медленно расползалось трухой, растворяясь в вылизано-чистом полу комнаты. Она обернулась назад и увидела будущую себя. Худую, скучающую, но свободную. Свобода — это главное, больше никому она не позволит держать себя в клетке и изо дня в день давать разлагать свой разум.       — Браво, малышка, браво, наконец-то! — тягучие, медленные, почти издевательские аплодисменты Аманды из будущего раздались в комнате, она удовлетворённо смотрела на раннюю версию себя, — Кажется, наше время кончилось, тебе пора идти… Скоро увидимся…

***

      Очередной хлопок с треском раздаётся в голове и Аманда приходит в себя. Снова в серой, испещрённой попытками отметить прожитые дни, камере. Это сон? Сны давно ей не снились. Даже пусть это был сон, но она хотя бы на миг ощутила свободу.       Лязг металла заглушил её мысли, в комнату вошёл надзиратель. Всё как тогда, кроме одной вещи — по разуму Аманды вновь расползается красный туман, прямо как в том сладком сне: мышцы скручивает от предвкушения, сцепленные кандалами руки сами собой сжимаются в кулаки. Она смотрит на надзирателя и понимает, что его кровь растворится на языке так же как её собственная, лишь с одним небольшим отличием — этот вкус действительно подарит ей свободу. Свободу от этой чёртовой тюрьмы…