Желтизна

Первое в году «собрание» клуба проходило в кабинете Слизнорта, расширенном и украшенном так, что было там весьма красиво и одновременно роскошно: Слагги не упускал шанса впечатлить гостей. К тому же, Слизнорты были частью списка «священных» чистокровных семей — думаю, такие торжества ему устраивать привычно. Многие уже были на месте. Насколько я понял, это была вечеринка для «своих», чтобы познакомиться без приглашённых извне. Я узнал многих членов клуба: начиная с моих сокурсников-гриффиндорцев и заканчивая старшекурсниками с самых разных факультетов. — Мистер Люпин! Хорошо выглядите! — заметил меня Слизнорт, тем самым обратив внимание людей. Я с силой подавил секундную неловкость и пустил на лицо доброжелательное выражение: — Вы тоже, сэр, спасибо за приглашение, — пустился в формальности, в которых оказался неожиданно хорош. Что сложного в том, чтобы сказать пару ласковых слов хорошему человеку? Может, я и не ходил на такие вечера с детства, как многие присутствующие, но и теряться, как социально неловкий индивидуум, не собирался. Царила непринуждённая атмосфера. Я с ходу, закончив формальности с профессором, выцепил глазами Нормана и подошёл к нему, стоящему у стены: — Как настроение, приятель? — улыбнулся насмешливо, прекрасно понимая, насколько же Мальсиберу неуютно. Своим кислым лицом он это подтвердил. — Ужасное, — ведёт он плечом. — Как ты умудряешься ходить тут и улыбаться, как слабоумный? — Я сегодня полон обаяния, — фыркаю. Отвлекаюсь на подошедшего домовика: — Сэр хотеть пить? — разодетый в смешную форму эльф смотрел снизу-вверх жалобными — или мне так казалось из-за разницы в росте — глазами и протягивал поднос с бокалами. — Тут медовуха, эльфийское вино, пунш... — Э-э, давай пунш, спасибо, — сориентировался и выбрал наугад. Слизнорт что, спаивает несовершеннолетних? Не стал отказываться от халявы и взял два бокала — для себя и для Нормана. — На, взбодрись, а то стоишь, как на похоронах. Тот кривиться не стал и теперь стоял, как на похоронах с пуншем. С Норманом я надолго не задержался — прийти на приём и весь вечер стоять в углу, серьёзно? Так мог поступить только мой дражайший друг. Поэтому, изучающе пройдясь по толпе, я направился на поиски собеседника. Если честно, как бы я не бахвалился перед Норманом, окружающий меня лоск немного пугал: я-то плебей, вы что, забыли? — Ремус! — живо окликнул меня юношеский голос. Это был Лиам, Лиам Шафик. Тот самый парниша из дуэльного клуба, с которым я здорово сблизился за последний год. Его светлые взъерошенные волосы — даже в приглаженном костюме он сохранял ленивую небрежность — узнавались везде. — Лиам! — не менее энергично отозвался я. Мы коротко обнялись. Лиам был сторонником крепких мужских объятий вместо крепких мужских рукопожатий, чему я не слишком возражал. — Так и знал, что Слагги тебя не упустит, чемпион ты наш, — он оценивающе осмотрел меня с головы до ног, выглядя по-настоящему впечатлённым. — Почему ты выглядишь так цивилизованно, когда сходишь с дуэльного помоста? Я цыкнул в ответ на комплимент-оскорбление. — Сам-то? Всю пыль с него собрал? Мы ещё некоторое время переговаривались, стоя на месте. Лиам был приятным парнем, если не обращать внимания на тёмный, скорее даже чёрный юмор и местами лишнюю тактильность. Чистокровный, даже из того-самого-священного-списка, но расизмом не страдал и со мной общался на равных: сам он мне говорил, что в своей семье он один такой. — Этим летом маман зверствовала, — рассказал он, закинув в рот две вишенки. — Всё трындела про какую-то чистокровную двихужу, в который я ну просто обязан поучаствовать. — Чё за движуха? — Да как обычно, — пожал он плечами. — Какой-то чистокровка решил, что хватит, нам, бедным, терпеть, и начал очередный протест. Собирает чистокровных, собрания проводит... Маман решила, что мне нечего делать и я должен туда пойти. А ведь мне только четырнадцать! Кем она меня считает? Он сдержанно взмахнул рукой и взял у домовика попить. Вообще, Лиам был странно настроен по отношению к чистокровным: вот вроде и сам воспитан в лучших чистокровных традициях, но с завидной регулярностью критикует своих же, называя их «чопорными задницами». Не сказать, что он был за мир и справедливость, но конкретно дискриминацию магглорождённых он не поддерживал. Заметьте, магглорождённых, а не магглов. Последних он считал ограниченными неудачниками. — А ты что, планируешь? — естественно я понимал, о ком идёт речь. Волдеморт, да-да, собственной персоной; в последнее время я всё чаще слышал его имя. — Точно не сейчас, я слишком молод, — он задумался. — А после Хогвартса планирую уехать учиться. Если он всё ещё будет тут по возвращении, может, я и подумаю: у этого Лорда-чего-то-там дельные идеи насчёт магглов. Я хотел ответить, но нас прервала подошедшая девушка. Одетая в аккуратное светлое платье, на оттенок темнее её доходящих до лопаток волнистых волос, она выглядела по-волшебному чарующе, но впечатление чуть сбивало хмурое выражение лица: — Лиам, — она приблизилась к нему. — Пауль, — ответил ей Лиам. Я понял, что это, должно быть, была его сестра, Пауль Шафик. Лиам, бывало, упоминал её. Она была симпатичной и как раз в моём вкусе: вся светленькая, только глаза карие, тёплые, а черты лица — не по-аристократически мягкие и округлые. Я ненадолго залип, пользуясь тем, что на меня пока не обращали внимания, и рассматривал её. — Чем ты занимаешься? — она оглядела его с головы до ног, коротким жестом пригладила волосы (Пауль была ниже Лиама, отчего ей пришлось высоко поднять руку) и перевела взгляд на меня. — И кто с тобой? — Это Ремус, — представил меня Лиам, — мой друг. По рассказам Лиама она была строгой и любила контролировать всех вокруг, на что он не переставал жаловаться, но сестру всё равно очень любил. Разница у них была в два года — Пауль являлась шестикурсницей и выпускалась уже в следующем году. Семья Шафиков была больше, включала, кажется, еще двух братьев, но те были многим младше и в Хогвартсе я их никогда бы не увидел. — Приятно познакомиться, — и, на секунду растерявшись при виде протянутой руки, невесомо её поцеловал. Ох уж этот этикет. — И мне, — она кивнула, внимательно меня разглядывая — аж смутился, честное слово — и вновь обратила внимание на младшего брата: — Лиам, тебя хочет видеть твоя дорогая невеста, иди и поболтай с ней. Лиам нахмурился и перевел взгляд куда-то в зал. Тут же его лицо исказило выражение уныния и чуть-чуть раздражения: — Мерлин, — пробормотал он, — как же я от неё устал... Прости, Рем, увидимся позже. Он махнул мне рукой и ушёл в сторону незнакомой девушки, выглядевшей потеряно в толпе людей. Увидев приближающегося Лиама её лицо посветлело, а рот зашевелился — даже со своим острым слухом я не мог расслышать то, о чём она говорила. — Лиам обручён? Он мне не говорил, — прокомментировал, провожая его взглядом. Ну и ну, Лиам, разве можно такое скрывать? — Так и не принял решение нашей матери, — фыркнула Пауль, вздёрнув тонкую бровь. Очаровательно вздёрнув, прошу заметить. — Бедная девочка так хочет познакомиться с ним поближе, а ему, видите ли, в тягость! — М-да, не дело это, — покивал я, соглашаясь. Атмосфера мгновенно стала... Напряжённой. Пауль с секунду изучала меня взглядом, чтобы затем отвлечься на мимопроходящего эльфа — она взяла пунш, как и я ранее. Её милые и ухоженные пальцы аккуратно держали ножку бокала, покачивая его... Я проводил взглядом движение её руки, когда Пауль сделала лёгкий глоток. — Напомни-ка своё имя, пожалуйста. — Ремус Люпин, — улыбнулся я. — Четверокурсник. В этот момент я внутренне заволновался, как бы у неё не отпал интерес: она была на два года старше, должно быть, скоро семнадцать, а мне — неполные пятнадцать лет. Разве это так критично? Вокруг часто наблюдались парочки, где один был старше другого на курс или два... Правда, обычно старше были парни, но кто сказал, что это обязательно? — Магглорождённый? — сощурилась она тем временем, прерывая мои бегающие мысли. — Полукровка. Меня вырастил отец, он маг. Ответ, кажется, её удовлетворил. К полукровкам, особенно к тем, кого воспитали маги, относились ровнее, чем к магглорождённым, чему я не переставал радоваться: не хотелось бы быть полным изгоем (как бы жестоко это ни звучало). Да и по жизни мне будет легче. — Давно дружите с Лиамом? — продолжила Пауль допрос. Это из личного интереса или желание проверить знакомства брата? Я очень надеялся на первый вариант, потому что Пауль, в свою очередь, меня очень заинтересовала. — Знакомы давно, но дружить начали относительно недавно, — ответил я. Затем испустил смешок: — А что, не одобряешь меня? — Ты не худший из друзей Лиама, — отозвалась Пауль утешающе. Худшие — это, наверное, маглорождённые. — Отрадно слышать, — я включил режим светской львицы на полную, поставив перед собой цель: произвести впечатление на эту даму. На лице Пауль прослеживался сдержанный интерес, который очень меня вдохновлял. — Лиам многое рассказывал о тебе... — Неужели? — приподняла она брови. — Конечно. Говорил, что ты у него самая лучшая. — Чушь, — махнула Пауль рукой, сохраняя чарующую женственность. Рукава её платья чуть скатились, показав симпатичный браслет из светлых маленьких бус на запястье. — Лиам бы такого не сказал. — Тебе бы не сказал, — настоял я, — а мне — да. Лиам просто плох в выражении чувств. В ответ она всё-таки не сдержала улыбки — лёгкой, молчаливой, но улыбки. Я посчитал это личной победой. Именно в этот момент, увидев удовлетворение на её милых розовых губах, я понял, что Пауль мне нравится. Очень нравится. Это было волшебное чувство: несколько лет я провёл, испытывая к окружавшим меня девушкам в лучшем случае снисхождение, а тут вот — Пауль! Само чувство симпатии и чуть забившегося в груди сердца было приятным, пусть подсознательно я и понимал, что, наверное, многого из нашего знакомства не выйдет. Но какая разница? Лучшее, что есть во влюблённости — чувство окрыления и лёгкости, которое оно приносит. — А Лиам обо мне что-то говорил? — Лиам мало рассказывает о своих друзьях, но... — она возвела глаза, размышляя. Стекло бокала приложилось к мягким на вид губам; длинные накрашенные ресницы отбрасывали тень на нарумяненные щёчки. Наконец, она опустила взгляд на меня и протянула с напускной задумчивостью: — Я помню тебя, Ремус Люпин. Не ты ли второй год побеждаешь в дуэлях? — Так и есть, — никогда ещё я так не радовался своим достижениям. Если это позволяло быть узнаваемым у красивых старшекурсниц... То я готов побеждать хоть все оставшиеся годы учёбы в Хогвартсе. — Лестно, что ты меня запомнила. — Продолжай в том же духе, — улыбнулась она уже второй раз. Это можно считать успехом? К сожалению, дольше поговорить не получилось — нас прервал Слизнорт, позвавший всех за праздничный стол. Мы с Пауль премило попрощались, проронив слова надежды на новую встречу, и она улыбнулась мне уже третий раз. Приём, опять же, был для своих, так что места за столом хватило и создалась почти уютная атмосфера. Пауль села на другой конец, к подружкам, безмятежно обсуждая с ними что-то, а я провожал её короткими взглядами — убеждался, что она действительно мне нравится. С ума сойти. Я влюблён.

***

С того дня я начал замечать её везде. В Большом зале, в коридорах, во дворе... Светлые волосы и слизеринский галстук Пауль Шафик мелькали за поворотом на втором этаже, её макушка выглядывала из стеллажей в библиотеке, её приятный слуху голос доносился из каждого приоткрытого кабинета — я видел её. В большинстве своём она гуляла с сокурсницами со Слизерина — Гвендолин Фоули и Октавией Трэверс, чьи имена не составило труда узнать. Пауль состояла в хоре, носила строгую удлинённую юбку и имела репутацию сдержанной, прохладной девушки, за что она не пользовалась особой популярностью — что поделать, многих оскорбляла её прямолинейность. На самом деле, в тот же вечер, после знакомства с ней, я задумался: разве мне должны быть интересны семнадцатилетние девушки? Конечно, семнадцать — не пятнадцать и (упаси Господь) не тринадцать, но в прошлом мне как-то не доводилось об этом задумываться: когда мне было двадцать, я встречался исключительно с ровесницами. Теперь Пауль, технически, старше меня на два года, но я всё ещё ощущал себя старше своего возраста: определённо не двадцать, как было раньше, но и не четырнадцать, как сейчас. Что-то между? А так вообще можно или я себя оправдываю? Гормоны и дебильные мысли меня кошмарили, как любого подростка, но в голове сохранялся опыт прошлой жизни — и несмотря на то, что я думал о ней крайне редко и она полностью поблекла в памяти, я не смел игнорировать этот факт. Мне не двадцать. Но и не четырнадцать. Имею ли я право влюбляться в семнадцатилеток? Эта мысль мучила меня на протяжении пары дней, пока я не подумал, что... А к чёрту всё. Я ведь могу сходить на пару свиданий с понравившейся девушкой? Речь даже не идёт про отношения — с Пауль хотелось бесконечно долго болтать или делать что-то романтичное, что-то, что делают подростки в свои первые «взрослые» отношения. И я прекратил мучать себя мыслями «а не педофил ли я» и искать в Конституции главы про возраст согласия. — Лиам, дорогой мой друг, — дождался я конца тренировки, чтобы начать с Лиамом будничный диалог. — Скажи, когда у твоей сестры день рождения? — У Пауль? — выдохнул он устало, не особо соображая. — Второго февраля. — Спасибо, — я кивнул и тут же развернулся, чтобы уйти. — Подожди! А тебе зачем? На вопрос я не ответил — просто равнодушно махнул рукой, оставив Лиама с его растерянностью позади. Второе февраля, значит... Через три месяца. У меня было несколько месяцев, чтобы придумать оригинальный подарок, а пока — я наслаждался редкими переглядками в Большом зале, шлейфом её цветочных духов и том чувстве интереса, которое она во мне вызывала.

***

Ноябрь стал тем месяцем, когда я окончательно стал сильнее боггартов. Казалось, у них был лимит — после определённого количества времени сила давления переставала расти, оставаясь на той отметке, которой я с относительной лёгкостью противостоял. К сожалению, я не знал, можно ли мне начать чувствовать себя в безопасности: кто сказал, что борьба с человеком ощущается также, как с боггартом? Мне даже пришлось вернуться в библиотеку, чтобы найти хоть какую-нибудь подсказку. Мадам Пинс выслушала меня и посоветовала Продвинутые курсы окклюменции: там, по её словам, объяснялись принципы защиты разума. Итак... Способ, который я выбрал для защиты, являлся очень грубым. В смысле, он работал и весьма хорошо, но автор учебника назвал его «варварским методом». Оказывается, все окклюменты предпочитали борьбу воображения! Буквально воображения. Окклюмент выдумывал в голове защиту, которая могла быть чем угодно, а легилимент — пытался найти способ её прорвать. Допустим, первый создал кирпичную стену... Тогда легилименту придётся заложить динамит, чтобы взорвать её. Ну не бред ли? Такой способ предполагал, что легилимент уже пробрался в сознание и должен был преодолеть защиту, чтобы заиметь доступ к самим воспоминаниям. Мой же просто не допускал вхождения в разум. Легилимент должен был давить на метафорические щиты, чтобы суметь подавить мою волю, но был в этом всём и недостаток — если он сумел их побороть, то ему предоставлялся мой разум в полном его распоряжении. Сама мысль пугала до чёртиков. Я тут же подумал, что первым, общепринятым методом пренебрегать тоже не стоит — кто сказал, что не найдётся маг сильнее меня волей? Поэтому я принялся экстренно выдумывать себе защиту. Это было сложно: с воображением у меня не ладилось всю жизнь, что было плохой чертой при занятии окклюменцией. Мне понадобилась пара недель, чтобы определиться с выбором. Я просто сел перед пергаментом и принялся записывать всё, что требовалось для идеальной воображаемой защиты: во-первых, что-то очень большое; во-вторых, такое, в котором, желательно, не будет ничего, что могло бы помочь вторженцу с разрушением; в-третьих, где совершенно несовместимые с жизнью условия. Где живут монстры? Нет, скорее, где нет чего-то необходимого для жизни... Воздуха! Но вторженец может придумать себе кислородную маску, если маги вообще знают, что это такое. Значит, там не должно быть возможности двигаться чисто физически, а вокруг было бы бесконечное ничего... Космос. Космос подходил идеально. Бесконечная, холодная пустота. В далеке мелькают звёзды, дальние настолько, что до них не добраться даже мысленно. Воздух, как и гравитация, отсутствует — можно лишь бесконечное плыть по пространству, не дыша, и избегать движущихся на световой скорости астероидов. Идея захватила меня полностью, и совсем скоро я её реализовал. Теперь, даже если какой-то мудак и побьёт меня в ментальной борьбе, по прибытии его будут ожидать не стройные ряды моих драгоценных воспоминаний, а бесконечные блуждания по негостеприимному космосу — в одиночестве и навсегда. Точка.

***

Провожу пальцем вдоль линии косого шрама, пересекающего спину и чуть покрывающего бок. Как-то спонтанно я решил впервые за долгое время встать перед зеркалом в полный рост и задуматься: а как мои шрамы воспринимают остальные? Со мной-то всё понятно: я знаю их происхождение и не обращаю особого внимания, будь они хоть на лице или заднице. Но что думают другие? Испугалась ли мадам Помфри, когда на далёком первом курсе вместо беленькой детской спинки увидела полотно, исчерченное яростными животными следами? О чём подумала Аманда, видя острую белую линию на челюсти в день нашей первой встречи? Что нафантазировал Грегори Данбар, видя рваные отметины на линии пресса, когда я при нём переодевался после тренировки? Я сам не замечал, как на моём теле появлялись всё новые и новые шрамы. Конечно, дело обстояло гораздо лучше, чем в дошкольное время, когда меня лечил мой отец, а не специально обученная медсестра, но в последнее время они начали заново появляться — видимо, волк скучал в одиночестве. Меня уже спрашивали несколько раз о причине их появления. Обычно я отшучивался, переводил тему, а иногда, если интерес был особенно навязчивым, придумывал что-то про несчастный случай: падение с велосипеда, дикое животное... Иногда даже задумывался о том, чтобы начать накладывать лёгкие косметические чары: некоторые шрамы были слишком серьёзными, чтобы так просто отшутиться бешеной собакой. А ведь когда-то будет человек, которому мне захочется и придётся рассказать правду. Я мало задумывался об этом раньше, когда перспектива отношений была далеко, но теперь, в разгар пубертата... Я стал думать, как поступлю в будущем, если гипотетическая партнёрша спросит, что со мной произошло. Я ведь даже Норману не рассказал, хотя он, вроде бы, мой лучший друг. В тот же день, доведя себя мыслями о будущем, я впервые за долгое время решил сходить в подсознание. Тоска по волку нахлынула неожиданно, а я не смог ей сопротивляться. Он вышел из леса в тот же момент, когда на его опушке появился я. Янтарь в его глазах выделялся на фоне ночных сумерек и бурой шерсти; я не впервые отметил, каким гармоничным и одновременно необычным был его окрас. Волк подрос — наверное, встань он на задние лапы, он был бы как я, что было очень много для животного. Оборотни были крупнее обычных волков, а такие, как я — особенно. — Привет, — бестолково сказал, протягивая раскрытую ладонь. Следующий вопрос был ненамного лучше: — Как ты тут? Морда наклонилась в сторону; уши дёрнулись. Вообще, волка часто мотало от агрессии к симпатии — в последнее время было больше первого. Иногда он кусал меня, отчасти болезненно, а иногда — льнул к руке и позволял гладить, как щенка. Он не был человеком: по его глазам нельзя было понять, что он чувствует. Я осторожно присел на колени и принялся его гладить: почёсывал за ушком, под челюстью, проводил широко вдоль позвоночника... В конце концов волк упал на бок и уложил морду на лапы; наслаждался, насколько я мог понять. — Весь день ходил в лесу, — пробормотал я задумчиво, взглянув на высокие мрачные деревья. — Чем ты там занимаешься? Волк лишь дёрнул ухом и прильнул к моей руке.

***

На зимние каникулы я возвращался с опаской. Лайелл аппарировал со мной до дома, где нас встретила Аманда — у них у обоих был отпуск. Он уже предупредил меня в письме, что рассказал ей обо всём где-то в начале года, когда я уже был в школе. Ну, раз уж они ещё вместе, то она его не бросила после таких новостей (что я уже считал удивительным, да простит меня папаша). — Привет, — я коротко обнял её, для чего пришлось наклониться, и подставил щёку под поцелуй. Аманда выглядела и вела себя, как обычно. Обняла за плечи, чмокнула, спросила, как дела в школе... Всё было настолько хорошо, что в конце концов, за ужином, я не выдержал и спросил осторожно: — Так ты, эм, — я прокашлялся, — теперь всё знаешь? Кудри Аманды всколыхнулись. — А... Да, — она коротко взглянула на Лайелла. — Если честно, мне всё ещё трудно в это поверить. Ты тоже... Колдун? — Маг, — педантично поправил Лайелл. Аманда не казалась напуганной или напряжённой. Её уровень доверия с Лайеллом даже возрос — она так и сказала, что рада, что он смог доверить ей такую тайну. Теперь, когда Лайелл не боялся показывать ей наши магические будни, она чаще бывала у нас дома: с интересом наблюдала за самоочищающейся посудой, с восторгом — как чинится разбитая ваза, и каждую минуту заваливала вопросами. «Ты правда колдуешь с помощью волшебной палочки?». «А это не нарушает законов физики?». «Драконы что, существуют?». — Твой учитель — гоблин? — разинула она рот на второй день, расспрашивая меня о школе. Лайелл пропадал в кабинете, заполняя какие-то свои бумажки, а мы сидели в гостиной и готовили салат на ужин. В последнее время мы всё чаще проводили время вместе: я проникался доверием после стольких-то лет. — Полугоблин, — улыбнулся я. — Его зовут Филиус Флитвик. Прекрасный учитель, если тебе интересно. — А насколько он ниже тебя? — Ну, — я задумчиво поднял глаза, затем отошёл от стойки и провёл ребром ладони по пупок: — Где-то вот так. Профессор одного роста с большинством второкурсников, это смешно видеть. — А какие у него ещё особенности? Гоблины страшные? — всё любопытствовала Аманда. — Э-э, ну, чистокровные гоблины очень стрёмные, — поморщился я, вспоминая. — У них зеленоватая кожа, они низкие, в большинстве своём лысые и морщинистые. Но очень умные, так что я их не недооцениваю. А профессор полукровка, так что... От гоблинов, мне кажется, у него только рост и немного острые зубы. Вообще-то, он выглядит мило. — Вау. «Вау» было самой частой реакцией Аманды. Она так искренне и наивно удивлялась всему, что видела и слышала, что я невольно поддавался симпатии. Её реакция была хорошей — гораздо лучше того, что я ожидал подсознательно. Может, на меня повлиял опыт с Хоуп? Она уже знала о магии, но оборотничество не пережила. А как бы Аманда на это отреагировала? Мысль уже не раз посещала мою голову. Скоро — уже следующим летом — она станет мне мачехой. Если я не хочу скрываться в собственном доме, то придётся признаться, и я бы предпочёл сделать это до свадьбы. Кто знает, как она отреагирует на то, что её потенциальный сын раз в месяц превращается в животное? Магия магией, но... Когда я подошёл с таким вопросом к отцу, он лишь потрепал меня по голове — даже ставшая незначительной разница в росте его не смущала — и сказал не беспокоиться об этом. — Это моя забота, Ремус, не твоя. Я жал плечами и соглашался. Легко было положиться на отца.

***

Второе собрание Слизней прошло под Новый год. На этот раз оно было крупнее. Слизнорт пригласил многих гостей извне: в большинстве своём это были старые ученики, добившиеся успеха в жизни. Вообще-то, на приём следовало прийти с партнёром, но это было необязательным условием, которое я решил проигнорировать: уж на танец-то я найду, кого пригласить. Тут же нашёл глазами Пауль. В этот раз она была в нежно-голубом длинном платье, на фоне которого закрученные на кончиках волосы по лопатки выглядели особенно хорошо. Я любил и ценил красоту, а Пауль в этот вечер была её олицетворением. Краем глаза отметил, что Джеймс и Сириус на второе собрание не пришли: я слышал, как в общей комнате они жаловались, что «не собираются ходить на это сборище лицемеров». Ну, им это и не надо было: мне были необходимы связи для хорошего будущего, а Поттеры и тем более Блэки и были теми самыми связями, которые все хотят — так что клуб им не важен. Слизнорт по очереди подходил к каждому ученику и вводил в курс дела: знакомил со старыми выпускниками, смеялся, делал обстановку непринужденной... Я не мог не отметить, как грамотно он выстраивал встречи и аккуратно сводил людей, которые, по его мнению, могли быть друг другу полезны (а затем и ему тоже, конечно). Например, меня он представил действующему аврору, человеку по имени Аластор Грюм. Это был высокий, рыжеволосый и крепко сбитый мужчина средних лет; его нельзя было назвать симпатичным и на вид он был суров и хмур, но впечатление определённо производил. — Знакомьтесь, Ремус, это Аластор Грюм, мой бывший ученик, — я удивлённо поднял брови на этих словах. Слизнорт отнюдь не выглядел старым, но, по его словам, клуб существовал уже в двадцатые годы. Учитывая, что на пост профессора принимают только мастеров, а мастерство достигается минимум в двадцать пять, то получается, что Гораций родился ещё в девятнадцатом веке. Сейчас семидесятые. Значит, ему как минимум семьдесят. Подождите, что? Почему он выглядит так молодо? Я бы не дал ему больше сорока, далеко не семьдесят. Может, он омолаживает себя какими-нибудь зельями? А что, рабочая теория: зелья молодости существуют, просто они очень дорогие и сложны в приготовлении. Что мешает мастеру-зельевару готовить их себе? — Аластор действующий аврор, — продолжал заливаться соловьем Слизнорт, пока я жал Грюму руку. Она у него была мозолистая, крепкая — работяги сразу узнаются. — Ты как-то упоминал о том, что можешь пойти в авроры, Ремус? Карий взгляд изучающе по мне прошёлся. — Так и есть, сэр, я думал об этом, — кивнул я, чтобы затем перевести глаза на Грюма и произнести со всей искренностью: — Приятно познакомиться, сэр. Вы не против ответить на мои вопросы? — Взаимно, — голос оказался низок, отрывист. Грюм работал аврором уже семь лет, что, на самом деле, было не так уж много, но он слыл многообещающим бойцом: уже получил орден Мерлина и дорос до Старшего аврора (я честно не знал, хорошо это или нет, но звучало важно). По его внешнему виду и повадкам с ходу угадывалась профессия: экономные движения, строгая поза, военная выдержка... Конечно, далеко не все авроры были такими, но Грюм, видимо, был сильно вовлечён в свою работу. — Скажите, аврорская академия была сложной? — Первое время страдал даже я, — вспомнил Грюм. — Академия сильно отличается от Хогвартса. Инструктора не сюсюкаются, а вдобавок к уровню магии требуется и хорошая физическая форма. Волшебники не любят бегать, — презрительно фыркает он. Действительно, я убедился в этом на собственном опыте. — Но ты ошибаешься, если думаешь, что авроры целыми днями сражаются и ловят преступников, — поморщился он, словно вспоминая нечто неприятное. — Отчёты и документы занимают большую часть времени. Если сравнивать, то четыре дня в неделю ты торчишь в офисе, а один — действительно ловишь преступников. Поэтому мне и не было это интересно. Конечно, я понимал, что любая работа включает в себя и бумажную волокиту, но даже в целом аврорская деятельность была скучной: расследования, унылые диалоги с коллегами, патрули по Лютному переулку... Это звучало грустно и бесперспективно. — Скажите, а почему вы не пошли, допустим, в Боевой корпус? — подошёл я наконец к теме, которая меня действительно привлекала. — Боевой корпус это, в первую очередь, межнациональные конфликты, — нахмурился Грюм, формулируя. — А Аврор это тот, кто может принести пользу гражданам — поэтому я и пошёл в аврорат. К тому же, моя семья уже второй век строит в нём карьеру. О. Теперь всё стало яснее. Наследственность многое значила для волшебников. Дети чаще всего повторяли путь родителей, даже если сами не имели таланта в этой области: их путь был уже проложен, а связи — налажены. Нишевые области уже были заняты определёнными семьями: как, например, волшебные палочки Олливандера или магические фермы Лонгботтомов. Следуя такой логике, мне бы следовало пойти в Отдел магических существ, в котором удобно устроился мой отец, но меня туда не тянуло: у нас были совершенно разные таланты и интересы. Если Лайелл был интеллигентом-теоретиком, то я — грубым практиком. Свой путь придётся прорубать самостоятельно. — Хорошо, сэр, я понял, — кивнул, в очередной раз раздумывая, как же всё сложно. — Скажите, а что нужно для вступления в Боевой корпус? Какие оценки? — «Выше ожидаемого» на ЖАБА по боёвке, чарам и трансфигурации, — до этого момента всё звучало вполне выполнимо. — Это первоначальные условия. Я слышал, что там у них свой экзамен, который предстоит пройти вслед за заявкой на поступление. — А какой возраст на поступление? — Семнадцать лет, не меньше. Лимита нет, но, думаю, после сорока туда будет сложно поступить. Идея звучала для меня всё привлекательнее, пока я не задумался: а в каких, собственно, конфликтах мне придётся участвовать? Я слышал, что на данный момент у Англии, как и всегда, были тёрки с магической Францией и какая-то напряжённость в отношениях с бывшими колониями, но главным оставался внутренний конфликт, тот, что между чистокровными и магглорождёнными. Армия всегда была для меня грязным делом. Конечно, в ней определённо присутствовали достойные люди, но военные действия с человеческими жертвами всегда были мерзкими. В первую очередь ко мне на ум приходили разрушенные дома, брошенные животные и изнасилованные женщины. Это была необычная точка зрения для молодого парня, потому как военных безбожно романтизировали, но она была у меня с детства — должно быть, меня травмировал какой-то фильм. В общем, я не был уверен, получится ли у меня из-за своей жажды боя проигнорировать то дерьмо, которое я буду творить во славу правительства. — Спасибо, что ответили на вопросы, сэр, — признательно кивнул. — Не за что, пацан, — хмыкнул Грюм, сканируя меня взглядом. — Если когда-то надумаешь идти в аврорат — знай, можешь обратиться ко мне. Это было весьма полезное знакомство, душевное спасибо Слизнорту. Затем, стоило расстаться с Грюмом, я переговорил с целой чередой людей, пока наконец не дошёл до того, кто действительно меня интересовал: Пауль. Я с самого начала держал в поле зрения светленькую макушку, наконец-то поймав момент, когда она осталась одна. Пауль отошла к смежному помещению с диванчиками и большим окном, рядом с которым я её и нашёл. — Привет, — шепнул на чистой импровизации, остановившись в метре от неё. Пауль тут же обернулась, округлив глаза от мимолётного испуга, а затем, узнав меня, тут же успокоилась. В близи я лучше рассмотрел её внешний вид: тонкое ожерелье на шее, аккуратное платье с круглым вырезом, короткие пышные рукава... Задумался, а не холодно ли ей в такой одежде. — Ремус? — спросила она ровным лёгким голосом, не выражающим сильных эмоций. — Он самый, — улыбнулся, вставая рядом. Она чуть растянула уголки губ в ответ и вновь взглянула на яркую половинчатую луну за окном. — Любуешься? — Да, — кивнула она. — Захотелось сделать паузу. Пока она говорила, я не сводил с неё глаз. Длинные закрученные ресницы отбрасывали тень на скулы, а верхняя, чуть вздёрнутая губа красиво шевелилась при речи. Нос у неё был небольшим и прямым. Под мягкой линией челюсти виднелась тоненькая родинка. — От людей? — уточнил я, на что она вновь кивнула. — А ты здесь что делаешь? Я не счёл нужным сдерживать следующие слова: — Тебя искал, — Пауль, услышав ответ, удивлённо подняла брови и взглянула на меня. Я непринуждённо улыбнулся: — Увидел тебя и подумал, что в прошлый раз мы славно поболтали. А ещё тысячу раз переглядывались между уроками, но это я упоминать не стал. Вообще-то, мне хотелось в этот же момент признаться в симпатии и попросить о свидании, но я знал, что подобная спешка была бы лишней: девушки, да и в целом люди, боятся чужой напористости (я давно выучил этот урок). — Так... Так и есть, — согласилась Пауль, собравшись с эмоциями. Теперь, когда мы стояли бок о бок, я мог ясно отметить, что макушкой она мне доставала максимум по шею — скорее даже до плеча. У меня что, судьба такая — западать на коротышек? — Как тебе вечер? — задал первый вопрос, пришедший в голову. Учитывая нашу разницу в возрасте и жизнях, общих тем было слишком мало, но я старался. — Скучно, — пожала она плечами со вздохом. — Меня утомляет общение. Интроверт, так и запишем. — Но ты всё равно пришла? — поинтересовался я. — Ага. Я здесь по большей части ради того, чтобы проследить за Лиамом, — она коротко оглянулась в сторону большого зала, но младшего брата, видимо, не нашла. — Иногда он ведётся на провокации и затеивает дуэли на ровном месте. Несносный мальчишка. Несмотря на то, что разница у них была лишь в два года, Пауль была многим сдержаннее него и темперамент у неё был строже. — Хорошо, что существует дуэльный клуб. — Точно. Иначе я не знаю, куда бы он девал свою энергию... — она повернула ко мне голову и улыбнулась, а затем, судя по выражению лица, растерялась. — О. — О? — не понял я и перевёл взгляд туда, куда смотрела она. Над нашими головами висела омела. Она покачивалась и задевала мою голову — должно быть, опустилась со временем, потому как в начале нашего разговора её точно не было. Я перевёл взгляд с неё на Пауль, которая отчаянно медлила. Мысль пришла неожиданно и запустила в теле волнение. — Могу я...? — протянул неуверенно. Пауль опустила неловкий взгляд и, размышляя, отвела его в сторону. Быстро облизнула нижнюю губу, слизывая блеск. По белокожему лицу стремительно разливался румянец; она вмиг стала выглядеть взволнованно. Стала бы девушка так реагировать на того, кто ей совершенно безразличен? Наконец, она чуть повернула голову, показав мягкую щёку и указав на неё пальцем. Я понял её без слов. Пришлось наклониться, чтобы дотянуться до неё губами. Одной рукой я полностью накрыл её плечо, отчего она чуть вздрогнула, но не сдвинулась с места и позволила мне поцеловать её — невинно, целомудренно, в щёку. На ощупь она была мягкой и приятной, отчего я не удержался и чуть провёл по коже носом, вдыхая тонкий вкусный аромат. Боже, благослови омелу и прекрасную традицию целоваться под ней. Когда спустя долгие несколько секунд я отстранялся, Пауль сама притянула меня за воротник и поцеловала уже в губы. Они у неё были пухлые и нежные. Её руки обвили шею, удерживая меня на месте, а рот неумело сминал мой. Мой последний поцелуй был в прошлой жизни — неудивительно, что я поплыл от накатившей на меня эйфории. Пожалуй, это был лучший момент за последние несколько месяцев. Яркий. Спустя полминуты, смотря друг на друга в тишине, я спросил: — Сходишь со мной на свидание?