Адøвая прøгулка

— Круто мы ее, да? Никита потряс перед самым его носом отрезанным пару минут назад ухом. — Фу, бля. Жаль, что руку не вышло, но ты славно постарался, — Лыткин от этих слов едва ли не засиял от счастья и обернулся, машинально ухватившись за любимый нож. — Хочешь, еще раз попробую? — Нет, оставь. Запись до сих пор шла, а Ануфриев, словно в трансе, пялился через камеру на труп. Он пялился на остатки того, что некогда было человеком и имело разум — теперь на земле лежала сломанная марионетка, практически фарш. Тонкая грань между жизнью и смертью, власть... Это будоражило. Задержав дыхание, Артем бездумно навел камеру на терпеливо ожидавшего приказов друга. Никита тут же заметил движение и начал подыгрывать: гримасничать, периодически посмеиваясь с абсурдности происходящего. Никиту данная сцена забавляла, Ануфриева же… Издалека донесся неясный шум, но оба пропустили его мимо собственных, целых ушей; они незаметно вошли в раж. *** Лыткин, смотря в камеру, плавно прошелся лезвием плашмя по своей щеке. За ним мгновенно протянулась мутная, кровавая полоса. Артем в сосредоточении провел языком по губам, ловя эти кадры. Отвратительно. — Может мне все же еще че-то сделать? — Подрочи мне. Лыткин удивленно вздернул брови. — Что? — Что слышал. — Ты, блять, серьезно? — Абсолютно. Последняя фраза была озвучена глухо, едва различимо. Никита мешкался на удивление недолго: в противовес ярко выраженному недоумению послушно ухватился за ремень на джинсах Артема, приблизившись вплотную. Он не умел спорить, да и не хотел особо, его гнало вперед желание угодить. Всегда, во всем. Вот и дрочка не показалась чем-то зазорным. Все ради Него. Звякнула пряжка ремня. Ануфриев шумно выдохнул; их могли поймать на месте абсолютно случайные зеваки. Лыткин же, дабы не терять времени, приспустил трусы, вместе с тканью касаясь кожи холодными пальцами. От него удушающе пахло кровью, с легкой примесью пота. Отвратительно, стремно, аморально и… специфично возбуждающе. — Сплюнь, — Никита поднес ладонь к подбородку. Артем склонил голову — слюна растеклась по бледной, чуть подрагивающей руке. Лыткин неловко улыбнулся, опустив уже влажную ладонь на член. Артема неизбежно накрывало от его неопытности, звери скребли изнутри грудную клетку, пока рука плавно приходила в движение, сжималась более тугим кольцом. Сжималась грубовато и при том совершенно идеально. Так, как было необходимо. Он одобряюще кивнул, нежно огладил теплую шею напротив, про себя отмечая, как потряхивает парня. Лыткина очевидно завела эта затея. — Тебе тоже нравится, Никит? Совру, если скажу, что для меня это неожиданно, — с нескрываемой издевкой протянул Ануфриев и уткнулся в шею, наслаждаясь реакцией. Никита позорно застонал, стоило лишь пару раз качнуть бедрами навстречу. — Она наблюдает за тобой единственным глазом, не смущает? Ответа не последовало, Ануфриев сорвался, безбожно трахая ладонь разомлевшего Лыткина. Он глумился над бомжихой и своей верной куклой, он ощущал, как земля грозится уйти из-под ног. о х у е н н о. — Мне кажется, тебя нужно наказать. Неуважительно себя так вести при старших. Мама не учила? Лыткин зашелся хриплым вскриком, переходящим в отчаяное шипение, резко замер. Под губами медленно просачивалась влага, она осела солоноватым железом на языке. Ануфриев пропустил густые темные волосы меж пальцев, оттянул их, и немного разжал зубы на пунцовой коже. — Будешь орать — вспорю твое ебанное брюхо, — Артем в очередной раз грубо толкнулся навстречу, удовлетворенный покорным, притихшим Лыткиным. Он упивался его испугом вкупе с болезненным возбуждением. Шалость удалась, и выйди сейчас из-за кустов какая-нибудь шокированная бабка — не подумал бы даже обращать внимания. Поставленная на кон свобода теряла ценность на фоне прелести момента, воплощения животного азарта. Тело жгло, окутывало маревом. Мальчишка плавился в месиве ощущений. Он был его игрушкой, пока живой. Никита всхлипнул, зажмурился — Ануфриев по-садистски слизывал предательски выступившие слезы. Разомкнул губы, позволяя небрежно, грязно поцеловать и оттянуть острыми резцами нижнюю. Он подставился, затрепыхался подбитым воробьем в «объятиях», дурея от навязчивого привкуса крови во рту. Утонул в обожании, когда под аккомпанимент хлюпающего звука, Артем напрягся, и, заглядывая ему прямо в глаза, кончил. *** — Вот теперь можно уходить. Ануфриев резво натянул джинсы, наслаждаясь контрастным прохладным ветром. И, без зазрения совести, двинулся прочь. Он знал, что за ним без вопросов последуют.