Freedom

Слепая ночь легла у ног, закрывая путь к спасению. Николай ослеп, он не видел ничего, кроме свободы, что так и маячила у него перед носом. Стоит лишь руку протянуть, стоит лишь сделать небольшой шаг, наклониться, выдохнуть, схватить. Но маяк медленно расплывается на глазах. Какое разочарование охватывает, когда ты не получаешь того, чего хочешь. Но что нужно сделать, чтобы в эту свободу «окунуться»? Парень с светлой косой, полосатыми штанами, игральной картой у правого глаза и драматически развивающимся на холодном ветре пустых улиц плащом точно знал, что же нужно для свободы. Смерть. Чтобы освободиться от этой давящей клетки разума и чувств, переполняющих все кости, плоть и душу, нужно покинуть бытие и взмахнуть обретенными крыльями, что не теряют перья, как только их расправишь. Да запросто! Взял и сделал. Но что же ему сейчас мешает? И на это он знал ответ. Чувства, которые связывают его с человеком, — тернии всего начинания. Они цепью сковывают крылья эти, не дают ему их расправить даже после последнего вздоха. Единственный человек, который его понимает, как никто другой, направил охотничье ружье прямо в сердце. Он намеренно перевязывает проволокой перья, намеренно не дает стать свободным. Он должен от него избавиться. Он должен убить дорого ему человека. Иначе все бессмысленно. Луну закрыли тучи, тьма сгущалась над каждой улицей. Сырость въедалась в нос, то выдохнуть заставляя, то наоборот насладиться природным «ароматом». Лужи, мокрый асфальт Йокогамы не позволяли идти тихо, лишь шаркать ногами, да камушками под подошвой хрустеть. Туман осел на землю, закрывая кругозор в радиусе нескольких метров. В такие зябкие дни большинство жителей города игнорировали мысли выйти да погулять, мол, слишком холодно, слишком противно и мокро, слишком время для охоты. Вдали, скрываясь за толстой пеленой тумана, похожего больше на дым — лишь выдохнешь, так сразу небольшое облако пара растает в пространстве — от огромной сигары, которую обычно выкуривает какой-нибудь опасный громоздкий мафиози, шла тощая фигура, облаченная в темное пальто с белым заячьим мехом у длинной мраморной шеи, сливающуюся с белым туманом белоснежную шапку и бордовыми высокими сапогами, что и выдают носящего этот образ своим цветом в этом туманном омуте, но и, можно сказать, дополняют особый шарм загадочности, который не отнять даже отсутствием всякой одежды. Нет, этот человек такой же загадочный и завораживающий и без одежды даже… По мнению Гоголя. Фигура эта скользнула в мрачный и не внушающий доверия переулок. В таких улочках в этом городе обычно засиживаются пьяницы, которые после насыщенной алкоголем ночи открывают очи и удивляются, что они тут делают, да наркоманы, которые после насыщенной препаратами ночи открывают глаза и совсем не удивляются. Но, раз уж силуэт прошел туда, значит он уверен, что там нет особой опасности, либо он готов к этой самой опасности. Шут шел следом. Старался делать это как можно незаметнее, быть тише травы, легкого дуновения ветерка. В кармане пистолет с одной пулей (он уверен, что ему этого хватит) да ножик. Ну мало ли, что может придумать против него этот гений. Склизкие стены и земля, на которой валялись пожелтевшие и намокшие от недавнего дождя окурки, зеленые острые стекла от пивных и не только бутылок да всякие ошметки и бумажки из какого-нибудь ресторана быстрого перекуса, могли напугать прохожих, могли заставить их развернуться на пятках и пойти прочь от этого проклятого и чертового переулка и от этой пустой и жуткой улицы. Но Джокер разума не из этой породы. Ему, пристрастному любителю экстрима и адреналина, в удовольствие пойти в какое-либо подобное местечко, так еще и отхватить любезно от какого-нибудь спящего алкоголика. Конечно, осмелившиеся пойти против Николая либо пропадали без вести, либо умирали от несчастного случая. Печально. точно ли он пристрелит его? Сможет спустить курок? Сможет претворить мечту в жизнь? Конечно, что за вопрос. Или же?.. Фигура, что продолжала мелькать впереди, скрылась за дверью. Секунда — Гоголь мигом подходит к двери, дергая ее на себя. Вот сука. Захлопнулась и закрылась автоматический. зрачки бегло осмотрели все вокруг. Подошва ширкнула по земле, мелкие камушки полетели в стороны, отскакивая от стен и продолжая свой незамысловатый путь в противоположную сторону от бегущего вдоль здания мужчину. Окно закрыто — шторы, окно закрыто — нет света, окно закрыто — накрытый стол, окно открыто — стол да пустые стулья. Что? Шут резко останавливается, чуть ли не теряя равновесия. Два шага назад. Кромешную мглу нарушает голая лампочка, отливая отвратительным желтым моргающим, еле освещая полупустую комнату. пыльное окно, закрашенное будто каплями грязи, обмазанное противными руками недостопочтенных прохожих, обитателей улиц, переулков. Красные перчатки прислонились недоделанным биноклем к зеркалу пустому, скулы острые хищника потерлись о кисти: стол, с картины будто слизанный, украшен округлым виноградом, яблоками, разбросанными по столу, видимо, тонкой, бледной рукой. Клыки закусили щеку, чуть ли не прокусывая ее до крови. Он касался этих фруктов, Он раскладывал, Он разбрасывал, как ему вздумается. Это все Он. Перста судорожно схватились за облупленную краской раму окна. Шуту было необходимо попасть туда. Было необходимо пройти через этот заманчивый портал в ад, сгореть в невыносимом огне, встретить демона, быть встреченным демоном. Резкое движение на себя. Не поддается, зараза. Когти вцепились в деревяшки, грубыми действиями чуть ли не обламывая их, чуть ли не вырывая их с корнем. « К черту! » — в руке блеснуло лезвие ножа. Рукоять четко прилетела в угол окна. Грохот. Осколки полетели в разные стороны, эхом разлетался звон колокола будто. Ресницы не соприкоснулись, не вспорхнули крыльями бабочки. Нога ступила на выступающий кирпич, вторая перекинута была за «порог». Вот она! Всего секунда, и он уже там, он уже в аду. Он сделает это!.. …Но плащ зацепился за сверкающий на свете уличного фонаря державшийся еще обрубок окна. Николай любил полет. Полет птиц. Всегда мечтал обрести крылья, но подобные полеты с окон, так еще и неприятная встреча с землей лицом к лицу, были не столь хороши, как первые. Скрип деревянной двери прорезал слух. Тихие, столь осторожные шаги пронизали комнату. Красные сапоги со скрежетом остановились. — Ты мог воспользоваться шинелью, — ледяной металл мурашки поднял по телу. Какой же родной этот голос… Надо лишить его связок. Холодный взгляд оглядел лишившуюся крыльев птицу, разбитое окно. Гоголь рассмеялся, тут же вскакивая на ноги и вздымая руки к потолку давящему. — Главное — это эффектно появиться, Феденька! — ветер, проходящий меж громадин улиц, найдя щель, тут же устремился заполнить собой все помещение. Белые локоны взъерошились, падая на скулы, щеки и очи, перекрывая взор. Худощавый силуэт ничего не ответил, лишь подходя к столу. Бледные витиеватые перста кончиками ветвь обвили ягодку винограда слепого. Кисть от локтя, будто перебирала ноты за фортепиано, поднеслась к губам обкусанным, что разомкнулись вожделенно. Взгляд гетерохромных очей не слезал с кисти, губ. Пристально продолжал следить, даже под копной волос пытаясь увидеть все то, что делает Бог. Виноград отправился в рот. Клыки раскусили кожицу, нежный сок разлился по языку. Николай выдохнул. Виноград — неутолимая жажда удовольствий. Хочется вкусить, хочется окунуться в этот шарм распутства и пороков, забыться, возыметь. Вот она, корзинка с ягодой сластолюбия, совсем рядом. Лишь руку протянуть, лишь сделать небольшой шаг, наклониться, выдохнуть, схватить… Приставить нож к горлу… Нажать, провести… но маяк звенящим сталью ропотом скажет «нет». Шаг навстречу. -- Я есмь лоза, а вы ветви… — размеренный тон обволакивал слух, завораживал. Еще шаг. Теперь же другие ветви, более искрученные и обломанные, обхватили виноград. Шут шагнул ближе, будто не по воле своей, будто голос вел его, велел подойти. Или же это желание подводило его к этому? -- …кто пребывает во мне, и я в нем… — Ты вынуждаешь меня, — с улыбкой зверской шепчет беловолосый, ощущая, как гнев чувств зарождается где-то глубоко внутри, поднося ягоду страсти к губам все тем же. Он сделает это. Он сделает. — …ибо без меня не может делать ничего. Крыса разворачивается, проходя дальше вдоль стола. Молчит. Тишина режет уши. Скрежет зуб, виноград падает на пол. Ладони сжались в кулаки, впиваясь когтями в лапы. Он должен сделать это! Не смотря на то что шепчет ему разум, он не прислушается к нему. Это все не правда. А что же шепчет разум? Что же говорит ему Он? Отбрось в сторону! Не важно. Все это не важно! Он пришел сюда за одним — получить свободу. И он ее получит. А вдруг он… — К чему это все?! — не сдерживается Джокер разума. Он переворачивает одну из корзинок ягод. Лозы падают на стол, виноград катится в направлении вариативном, стремясь с высот спрыгнуть. Стремясь покончить с этим. Грохот глухой. По полу покатилось алое яблоко. Двуликое яблоко. Спасение и искушение. Жизнь и смерть. Свобода и заточение. И это не имеет значения. Все в руках убийцы. Либо делает, либо нет. Но сможет ли он проигнорировать чувства свои? Сможет ли освободиться от оков Демона, что играет с ним, пользуется им? Владелец душ ничего не отвечает. Плавное движение приводит силуэт к стулу, что так не сочетается со всем построением дома, но так дополняет весь этот натюрморт беспорядка. Гневный выдох Николая. Гнев переполняет его. Он чувствует, как контроль его действий производит Демон. Контроль его мыслей, контроль его чувств. Он готов сделать это прямо сейчас. Но белоснежная шапка ложится на спинку стула, мужчина теперь же восседает на троне, в руке его чайная ложка, перед глазами белый торт, облитый красным джемом. Бордовой кровью. Вот он — злодей. Гений. Посланник Бога. Человек с нечеловеческими способностями, что пугают всех вокруг, что заставляют поежиться. Заставляют убежать в страхе. Федор Достоевский. Непринужденность никак не разряжала обстановку, она лишь дополняла сей конгломерат. Только сейчас фигура шахматной доски в руках игрока разглядел череп козла, украшенный бусами жемчуга, браслетами с обрамленными серебром хрусталями, забросанный хризолитом. Что это значит? Что смерть красива, но надежд здесь нет? Что смерть одного украсит жизнь другого? Что смерть одного украсит смерть другого? Элегантная ложечка отправилась в рот. Нет… Конечно, нет… Цокот шутовских каблуков отстукивали обратный отсчет до необратимого. До точки невозврата. Сейчас решится все. Раз и навсегда. Николай обошел стул, подошел со спины. Рукой облокотился он на ручку трона, нависая, предостерегая об опасности. — Ты ведь все знал, не так ли? — шепчет. Его рука ложится на чужую кисть. Он ожидает сопротивления… его не следует. Судорожный выдох пришелся в локоны черные, — Знал, что я зависим от тебя. Знал, что я хочу сделать, верно? — Рука сжала кисть со всей силы. Но Федор лишь продолжал молча слушать. Наблюдать, — Хотел мне показать, что я то и делаю, что иду у тебя на поводу! — рассмеялся Клоун, сжимая все сильнее и сильнее кисть, — Что я твой раб, да?! –все силы в кисть ушли. Хватка ослабла. Рука бледная дрогнула лишь. Длинные пальцы красной перчатки погрузились в торт, отламывая край. Слащавый кусок к губам желанным коснулся. Рот приоткрылся, перста впихивали торт, размазывали его по губам, залезая на щеки, давили на язык, грубо проникая глубже. Но Достоевский не сопротивлялся. Мурашки сами собой пробежались по телу от этой покорности. Вот он — контроль… Теперь он держит узду! — Посмотри! Я делаю то, что Я желаю! Я делаю это с тобой, а ты повинуешься мне! Я имею над тобой контроль! Я! Я… я… — Грудь трепыхалась. Глубокие и прерывистые вздохи отскакивали от стен, продолжаясь эхом в ушах. Глаза затуманены. Рука дернулась. Медленно освободила уста. Тишина… — Ты уже сделал то, что хотел, Николай, — эхо вздохов прервало другое — эхо спокойного голоса. Такое родное… Такое ему близкое… — Ты не можешь обрести свободу, сколько бы ты ни пытался. — НЕТ! –он разворачивает стул к себе лицом, хватая за этот проклятый заячий мех Федора и, приподнимая, к себе приближает, — Я буду свободен! Я стану свободен, когда избавлюсь от тебя! — Нет, не станешь. — Почему?!.. — Меня уже нет. Туман рассеялся. Джокер разума судорожно всматривался в до ужаса мертвенно бледное лицо. Глаза лишены блик. Приоткрыты испачканные тортом губы. Ни вздоха. Нет… Быть такого не может… Не может… разбросанный виноград по полу, череп козла, украшенный побрякушками, торт, с джемом кровавого цвета, эдемское яблоко. Труп. — Нет… Феденька… Нет! — руки с дрожью ослабли, осекаясь в хватке. Мертвое тело осело на пол, — Феденька! НЕТ! — он бросился к любимому, падая на колени. Сейчас было не важно — больно ему или же нет. На его руках лежит его близкий. Его друг. Его любимый. На его руках лежит мертвое тело. Воспоминания начали волнами шторма перекатываться к берегу осознания. Он сам разложил виноград, сам разбросал яблоки, сам украсил козий череп, сам… убил. — Нет! Нет. Нет… нет-нет-нет… — он прижимал к себе родного не дышавшего. Прижимал. А по щекам катились ручейки соленые, обжигающие кожу. Огромный ком в горле не давал вздохнуть, не давал выдохнуть. Он убил его, — Прошу! Вернись… останься со мной… я не могу… прошу…нет… нет… останься…-- раздирающий душу вой раздался, казалось, на весь дом. Он не мог жить без него. Даже с его смертью он не смог стать свободным. Он лишь пожизненно заточил себя в тяжелые кандалы. С каждым воем голос становился все тише. И тише. Он не станет свободным. Не станет. Нет выхода. Он не может жить без него. С его смертью он убил и себя. Тогда что ему делать?.. Пистолет с одной пулей. Зловещий череп лишь остался, а маяка, которого так хотел поймать Гоголь, никогда не было.