Можно

Люблю это место. Пустой концертный зал при ВУЗе — уютно тихий, тёмный. Мягкий, как кресла, обитые бордовым войлоком, их стройные ряды. Я знаю каждое. Не глядя могу пройти к нужному ряду и месту или сходу подсказать замешавшемуся растерянному зрителю. Театр — не жизнь моя, но та её часть, что безмерно дорога сердцу. В нём кротость взгляда влюблённого мальчишки, в нём страсть, в нём горечь, в нём боль, в нём страх. Предательство и дружба, тьма и свет, красота и уродство, святость и порок. В нём ненависть. И любовь. Иногда слишком наигранная, так явно обманывающая. Но бывает, что веришь сразу. С первых тихих шагов по дощатому полу, с взволнованного, блестящего взгляда куда-то вдаль поверх макушек переполненного зала. С первых слов. «А я любил вас и теперь ещё люблю… А вы…» Здесь, в этом самом зале, мне всегда необъяснимо хорошо. Спокойно и при этом волнительно, как в детстве, когда крепко сжимал руку бабушки взмокшей ладошкой, проходя за ней следом, стараясь прижиматься к спинкам кресел, минуя чужие колени и ступни. Она прикладывала палец к губам с мягкой полуулыбкой и беззвучно выпускала воздух. Тшш. Свет гас и всё вокруг замирало в предвкушении. Моё маленькое сердце — особенно. То был другой театр. Этот много меньше, но современнее, свежее. Однако магию, что несёт в себе пустой зал — непередаваемую, чарующую — всё же сохранил. Её так просто не украсть. Но недолго мне наслаждаться тишиной и одиночеством. Ворует их играючи легко, касанием перышка по полоске кожи над воротом рубашки. Буквально. — Перестань. — Неа. — Я запретил себя касаться. — А я и не касаюсь. Я только держу перо, это оно тебя трогает. — Назар… — Ну ладно-ладно, вот, убрал. Зато дышит прямо в шею, так близко и ощутимо, что непослушные мурашки-предатели выступают по спине и рукам. Даже карандаш в дрожащих пальцах выдаёт мою на него реакцию. — Я пришёл пораньше, чтобы поговорить. Мне кажется, что ещё миллиметр и коснётся губами. Веки сами собой мучительно сжимаются, лицо искажает болезненный спазм. Но даже отодвинуться не успеваю, как спасительный шум раздаётся из бокового входа. — Антон Валерьевич, здравствуйте. О, и главная звезда уже тут. — Назарчик, ты итак главную роль оттяпал, ну куда ещё подлизываться? — Не завидуй, Селезнёв. — Не фамильничай, Игристый. Студенческая труппа весело щебечет, переговаривается, девчонки хохочут звонко, а парни басисто. Пока режиссёр, ваш покорный слуга, не поторапливает занять места на сцене. — С этой точки, господа и дамы. И снова игра света и тени, снова звуки голосов живо растекаются по залу. Громко и выверено, так, как учил последние полгода. И театрально тихо, когда Назар Игристый в белом круге направленного на него единственного горящего софита не играет — проживает монолог. Каждой фразой, мимикой, движеньем крыльев-рук, статью осанки, взглядом ясных небесно-синих глаз. Не зря Настасья Константиновна настояла, не зря. — Каков типаж, каков сокрыт талант, Антоша! Ты только глянь. Ну глянь же, миленький… И не сказать же народной артистке Советского Союза, что насмотрелся я уже. И наслушался. — Назар, прочтите мне ещё. Из Мандельштама что-нибудь, пожалуйста… И дерзкий, лукавый чертяка читал. Но не Осипа скорее, а Ивана. Алексеева. Коварно подкупил старушку знаньем песни Нойза МС. Я тогда вскипел от ярости. Только завидев пшеничного цвета макушку, возвышающуюся над остальными первокурсниками. Наотрез отказался даже слушать. Но он влюбил в себя весь зал и всю приёмную коллегию. Простотой и искренностью, энергией, что пёрла из молодого ладного тела, правильными чертами лица, на которое «любой образ нацепи — всё загляденье получится». «И короля, и конюха осилит. У вас, Антоша, не так много юношей в театре, а где ж такого-то сыскать? Сам пришёл. Глазищи горят! Ах, каков типаж… В мои бы молодые годы…». Годы. Молодые. Да уж, да уж. И не думал, что увижу его ещё раз. Оставил и мысли о нём, и воспоминания там, в городе у моря. Там тоже был театр. Постановка моего самого близкого друга. Слишком близкого, ещё любимого, но уже по-другому. Годы стёрли страсть безжалостным ластиком, оставив лишь нежное, тёплое, вызывающее грусть улыбки, и то, что хочется уберечь, пронести в сердце до самого заката жизни. — Ну как тебе? — Шампанское в буфете кислит. — Значит я угадал? Завельский, подражая фокуснику, извлёк из-под полы лёгкого пальто бутылку игристого. — На самом деле прекрасно прошло. — Брось, далеко от должного. Ленивые, неповоротливые кони, а не труппа. Только Нюрка Шершнева хороша, ну ещё Масолитин неплох. Но стар для роли. Не то, Антоша, не то. Мне бы взрастить второго Видова… Вернулся в ГИТИС, а там всё то же. Неплодовиты девяностые на таланты. — Может в этом году поступит твой Видов. — А твой что же? Не Видов, скорее молодой Гаудиньш. Завельский скосился хитрым, но как всегда проницательным взглядом. А я лишь усмехнулся снисходительно. Назар стоял в стороне, у мощеной мрамором лестницы. Пришёл же, дурень, в джинсах. Хорошо, хоть в рубашке. Руки не знал куда деть, то в карманы, то в замок за спиной. — Он мне комнату сдал в квартире бабушки. Задаром почти. Вот я и пригласил. — Хорошенький. — Слишком. И молодой совсем. Девятнадцать лет. — Ты в девятнадцать заглядывался на мужчин гораздо старше тридцати шести. А на одного из них не только заглядывался. А теперь я старый дед, а ты ещё в самом соку, можешь себе позволить юнца горячего… — Брось, ты здорово выглядишь, Завельский. Старинный друг подмигнул с лукавой улыбкой и всучил мне в руки шампанское. Назар нетерпеливо выдохнул, когда я подошёл. С набережной веял тёплый морской ветер, разгоняя густую вечернюю духоту, дразня до белёсого выгоревшие пряди волос. Улыбка у него была до головокружения озорная и пухлогубая. Взгляд по-детски наивным и в то же время с чертинкой где-то на самом дне небесных омутов глаз. Он признался, что не спектакль смотрел, а на меня всё это время. И так многообещающе это прозвучало, ударило под дых, и что-то вспорхнуло в душе, расправило доселе связанные нитью самозапретов крылья. На вечерней набережной я ещё старался сдерживать этот порыв, убедить себя в обратном, но тщетно и безнадёжно. Оно само рвалось изнутри, жаждало освободиться, и только учуяв надежду на шанс, выскочило, как пробка того самого шампанского — обратно уже не заткнёшь. Пух! И всё. Ведь это было неизбежно. Ну как тут не влюбиться? Голову не потерять? Когда такое маняще-шебутное, неподдельно весёлое, искреннее перед тобой. Как первый луч солнца — слепящее, легонько ласкающее теплом, растекающееся по всему, до чего может добраться. Всё заполняющее собой, своим ярким светом. В ту ночь он сказал — «хочу». Наутро — «останься». Когда я сдал билет, сказал — «люблю». Шёпотом. На выдохе. Вонзая ногти в мою взмокшую спину. Мы тонули друг в друге, дарили друг другу ночи и дни оставшегося лета. Он жадно слушал мои стихи. Я жадно пил его губы. Пьянящие лучше любого игристого. Он и сам был Игристым, взаправду. Всё оборвалось, ухнуло вниз, когда я, не поверив, открыл его паспорт. Он не сразу понял, почему я так резко переменился. — Ты сказал, что тебе девятнадцать. Обнаженное загорелое тело на белоснежной простыне напряглось. Назар вскочил, подлетел ко мне. — Антон, я… — Не трогай. Больше никогда меня не трогай. — Послушай… Но слушать я не стал. Пришлось уже на прослушивании в театральный кружок при ВУЗе, где я преподавал философию, и куда Назар поступил на журфак. После ворчливых сетований Настасьи Константиновны о том, что «Цветаеву так пошло читать совершенно неприлично», его голос — раскатами грома, ударами тока по оголённым натянутым нервам, холодным лезвием кинжалов в самое сердце, — читал мои ему стихи. Бесстыжий, донельзя прекрасный, ещё недавно весь мною зацелованный — стоял на сцене и читал. Смотрел мне в душу, не в лицо, в глазах стояла мокрая соль. Он смахнул сорвавшуюся на щеку дорожку в полнейшей тишине. Несмело улыбнулся, дёрнувшись от шквала разрезавших тишину аплодисментов. — Нет. — Антон Валерьевич! — Нет. — Не слушайте его, любезнейший. Прочтите, прочтите мне ещё. Из Мандельштама что-нибудь, пожалуйста… Это было выше моих сил. Я умолял его уйти, исчезнуть, позабыть. И не касаться, перестать без конца тянуть ко мне свои руки, искать меня повсюду. Назар прятал боль за улыбкой, уже сейчас взращивая актёра в себе. Но я уж слишком отчётливо помнил её искренне счастливой, чтобы столь хрупкую разницу не уловить. А вот клялся мне, что никогда никуда от меня не денется — действительно искренне. Я надеялся, заставлял себя верить — пройдёт. Он молодой, столица скоро протянет к нему свои липкие щупальца, утянет в водоворот кутежа и беспечности, заберёт в пучину беспорядочных и мимолётных связей. Будут новые люди, другие мужчины. На что ему скучный преподаватель с сединой на висках? Чтобы стихи читал и в ногах невозможных валялся? Скоро на такого красивого и слепяще-яркого слетятся, как пчёлы на распустившиеся весной цветы, обеспеченные папики. Или отпрыски этих папиков, что протирают брендовые джинсы на парах в нашем институте, выстроятся в очередь из желающих прокатить на новёхонькой тачке, да до самой постели в студии на каком-нибудь высоком этаже условного москоу-сити. Уже ведь слетались и уже выстраивались. Только Назар почти жил в театре, некогда ему было упущенные «перспективы» обдумывать. Даже сегодня вот никак не желает уходить, ждёт, что выцепит меня, оставшись наедине. Я это знаю, потому специально стараюсь от вездесущего взгляда спрятать свой, зарывшись носом в правки сценария. — Антон… Валерьевич. У меня сегодня день рождения. — Поздравляю. — Приходите тоже, все наши будут. — Я не могу себе позволить пить со студентами. — Вы уже и так себе не позволяете с ними спать, выпить немного — вполне допустимо. Я даже комментировать это дерзкое шипение рядом с ухом не стал, наспех затолкал сценарий в портфель и миновал толпу, игнорируя назойливые зазывы пойти с ними на праздник. Ночью, после протяжного визга звонка, грозящего переполошить всех соседей по площадке, в дверь ввалилось пьяное вдрызг Назарово тело. Тело было таким же красивым, но местами испачканным, источало алкогольными пары и бесчисленные бессвязные признания. Нападало с поцелуями, силилось обнять непослушными руками, путалось в ватных ногах. Рухнуло на диван и тут же уснуло. Мне же оставалось только раздеть тело до трусов и накрыть одеялом. А ещё сквозь пьяный сон напоить прохладной водой с разбавленным абсорбентом. Утром Назар обнаружился рядом, в постели. Пах он уже перегаром, а смотрел с соседней подушки виновато-влюблённо. — Ну прости меня уже наконец, а? — Руки убери. — Антон, мне теперь точно-точно можно. Паспорт показать? — Тебе-то можно. Мне нельзя. Ты мой студент… — Да сука! Геннадий Палыч, декан наш, зачет за голые сиськи принимает, Киселёв с кафедры романо-германской филологии с девочкой с моего потока вообще живёт. А на прошлом корпоративе юридического Соломонова аж с двумя старшекурсниками зажигала. И все это знают и ничего. Живут, работают. Ты чем хуже? — Я лучше. Поэтому не опущусь до такого. — Антон, никто никогда не узнает. Только ты и я. — Хватит, Назар. — Я же тебя правда люблю. — Тебе лучше уйти. — Пожалуйста, хотя бы прости меня. Да я уже давно простил. Вижу ведь, как мучит, как раздирает его изнутри вина. Понимаю даже, что тогда страшно было признаться, что по-другому не смог, а теперь… А теперь касания пёрышком по голой шее. И всё. Завельский задерживался, думал уже не придёт. Зрители в зале, дан второй звонок. А я жду и волнуюсь, как мальчишка. — Ну сколько можно, быстрее тряси своими костями! — Так парковка у вас… — Быстрее, Завельский, чёрт тебя дери, рухлядь! — Я оскорблён, Антон. И впечатлён. Давно тебя таким… фух… не видел. Запыхавшегося народного артиста, профессора кафедры мастерства актёра Российского института театрального искусства, заталкиваю в зал почти силком, аккурат перед третьим звонком. Веду за руку в темноте, ориентируясь не глядя, даже не дыша. И этот час — как миг. На одном дыхании. Замерев и взгляда не сводя со сцены. Назар не играл. Он жил ролью. Неисчерпаемо талантливый, безмерно прекрасный. Такой родной, ещё немного и, — господи, не верю, — мой. Занавес. Оваций шквал. Цветы и «Браво!». И всё заслуженно, и всё ему одному. — Ну как? — А не жалко? — Завельский, не томи. — Эх, негоже ему на журфаке вашем гнить. Взрастите из таланта посредственность. — А ты взрасти артиста. Прошу. — Беру. И даже не потому что ты попросил. — Знаю. Пустой концертный зал при ВУЗе. В нём ещё ощутимо, прячется под потолком эхо аплодисментов, ещё не стихших финальных реплик актёров. Со сцены уже убран реквизит. Все разбежались праздновать первый успех. Но я знал, что там, за пыльной кулисой, найду его. Что он ждёт, не уйдёт без меня. И всё ещё в костюме, остатки грима, наспех стёртого салфеткой, на до дрожи красивом лице. Он молча ждёт, что скажу. Похвалю и укажу на ошибки, где недожал, где выдал лишнее. Но это всё потом. Сейчас — целую. Горячо, отчаянно, остервенело. — Нельзя же. С улыбкой. Искренней, без боли и вины, такой счастливой, как я всё ещё слишком отчётливо помню. — Уже можно. Можно.