День страха и траха (мозгов)

Единственные сутки, когда команда Достоевского буквально периодически дрожит от страха, наступают каждый год — это злополучное первое апреля... Нет, серьёзно, мало того, что у Николая день рождения, что уже, по его мнению, даёт ему повод вертеть, как вздумается, первыми встречными, так этот клоун ещё и на свой любимый день смеха заранее готовит тонну розыгрышей, от которых ещё сутки шарахаются все в радиусе тридцати метров. Гоголь, кажется, единственный человек, который в свой день рождения может дарить «подарки» другим. Но обычно это оказывается не подарком, а штукой, от которой можно схватить инфаркт — например, полная коробка мелких пауков, которую по глупости открыл Гончаров, или шоколадка, только после съедения которой Николай проинформировал Пушкина о том, что в ней был новый смертельный вирус, и главное — непонятно, правда это была или нет. Думаете, им сильно досталось? Да Фёдору достаётся в пару раз сильнее, да ещё и по много раз за эти несчастные сутки. А сделать что-то с этими выходками Гоголя, в его день рождения, он ничего не может. Гоголь просто не реагирует никак, понимая, что в его руках полная вседозволенность из-за его способности. И вот этот факт, в это первое апреля, что иронично, сыграл одну злую шутку с Достоевским...

***

Ещё ложась спать, Фёдор прекрасно помнил, какое дьявольское число его ожидает (потому что неожиданно появившаяся кровавая надпись на стене: «У тебя спина белая!» прекрасно напомнила об этом в середине ночи), а потому, открыв глаза утром, в принципе не удивился, что прямо перед ним стоит холодильник. Со вздохом подумав, что могло быть и хуже, Достоевский поднялся в сидячее положение, протирая глаза. В этот момент у него возникло странное ощущение, будто его легонько потрогали кончиками пальцев в области тазобедренной кости, и сразу же пропало. Фёдор скептически кинул взгляд на свой бок. Ничего постороннего. Он фыркнул и поднялся, вставляя стопы в почему-то розовые и пушистые тапочки. Впрочем, Достоевский был не против, ибо они грели ноги получше его обычных. Подошёл к стулу, что стоял рядом с диваном, на котором он спал, снял со спинки свой плащ, который, в этот раз, благо, не пострадал от розыгрышей, как в прошлый — тогда он весь был увешан какими-то значками, да ещё и меховой воротник был усыпан синими блёстками. В общем, спасибо, что в этот раз драгоценный элемент одежды оказался не тронут. Накинув плащ на плечи, чтобы не замёрзнуть, Достоевский сделал пару шагов в сторону двери. И тут же обернулся на странные звуки — холодильник буквально пошёл за ним. Но это, в целом, безобидно. Хмыкнув, признавая неожиданность ситуации, Фёдор неспешно подошёл к двери — холодильник за ним, — и аккуратно открыл её, опасаясь дешёвых розыгрышей. Но всё обошлось. Выйдя в коридор, Достоевский поёжился. Утро в подобии общежития, где временно расположился их штаб, выдалось морозным. И даже не из-за холодильника, «шагающего по пятам». Просто окна оказались настежь открыты везде, кроме комнаты Фёдора, а на улице всё ещё мороз. Ещё пару шагов в сторону кухни и Достоевский снова останавливается, слыша голос Гончарова в одной из соседних комнат: «Помогите!!! Меня связали камыши!!!».       — А за мной ходит холодильник. — немного повысив голос, отозвался Фёдор, в мыслях отметив: «Сюрреализм какой-то...».       — Я из своей комнаты не выйду до конца этого дня! — послышался голос Пушкина, очевидно, засевшего в своей комнате, как в бункере.       — Выйдешь — у нас вечером запланированное собрание. — строго, как и всегда, ответил ему Достоевский. Каждую неделю, в субботу, у них проводятся собрания, и даже в такой неудачный день Фёдор остаётся непреклонен — переносить он ничего не собирается. И тут, из соседней комнаты показывается виновник... в целом сегодняшнего дня — Николай Гоголь собственной персоной, пританцовывая и напевая какую-то незамысловатую песенку. Крутанувшись в сторону Фёдора, Коля положил руки на чужие плечи, почти прижимаясь со спины.       — Чудесное утро, Дос-кун! — радостно поздоровался он, — Ты не замёрз, случаем? Может, согреть тебя? — почти промурлыкал Гоголь, погладив плечо Фёдора, на что тот лишь вздохнул:       — Возможно, в другой раз, — Достоевский снова тяжело вздыхает и аккуратно уходит от тесного тактильного контакта, добираясь, наконец, до кухни. Николай же удалился в неясном направлении, продолжая напевать что-то про ландыши и тюльпаны. Внимание Фёдора тут же привлекла чашка чая, вроде бы привычно ожидающая его на столе. Но даже не беря в голову факт того, что Иван, который обычно и заваривает ему чай, ещё не встал, сегодня Достоевский не доверяет ни одному пищевому продукту, а потому наклоняется и принюхивается. Сироп от кашля. Сладкий. Впрочем, решив, что после сна в помещении с настежь открытыми окнами этот сироп может кому-то и понадобиться, в том числе и самому Фёдору, Достоевский просто отодвинул чашку подальше. Холодильник удачно подошёл к нему, но открывать его Федя принципиально не хотел, подозревая как минимум торт в лицо, а как максимум мини-версию урановой бомбы. Хотя, судя по тому, как этот холодильник неуклюже за ним передвигался, опасность взрыва от него меньше, но всё ещё не исключаются более поехавшие варианты. Например, там может быть просто еда, без подвоха. Фёдор даже посмеялся бы при таком раскладе событий, но проверять он не рискует — мало ли, какая зараза там может быть. Вдруг этот обалдуй умудрился достать вирус чумы или оспы или сифилиса. Но Достоевскому уже поднадоела компания прибора бытовой техники, а потому он сделал пару шагов в сторону и указал холодильнику на его законное место. Холодильник послушно прошёл туда и встал ровно в отведённый ему проём, даже дверцей на Фёдора.       — А теперь, сидеть. — дал команду Достоевский, решив, что абсурднее ситуация уже не станет, и сделал пару шагов назад для проверки. Холодильник остался стоять. — Хороший мальчик. — со вздохом, шуточно похвалил его Фёдор, подавляя в себе желание засмеяться с собственной реплики. Какой же бред... Гоголь оценил бы. При попытке разузнать, получится ли приготовить нормальный чай, Достоевский наткнулся на несколько неудавшихся розыгрышей: чайник с уксусом, сахар, не просто отсутствующий, а смешанный с содой, и чайный пакетик с корицей. Из-за последнего Фёдор ещё и чихнул. Николаю всегда почему-то казалось смешным, когда тот чихает... А когда Достоевский попытался открыть один из подвесных шкафчиков, надеясь найти хоть что-нибудь съестное, на его голову едва не упала ваза — рука в красной перчатке, торчащая из «портала», вовремя её перехватила. А за спиной Фёдора тут же появились фигура Гоголя.       — Э, нет, этот розыгрыш не для Дос-куна! — улыбнулся Николай и установил вазу с двумя тюльпанами обратно. Дальше, Гоголь стал наигранно нежно поглаживать макушку непосредственного начальника, говоря при этом: — Эта гениальная головушка не должна пострадать или заболеть. В завершение, он наглым образом чмокнул Достоевского, едва касаясь губами смолисто-чёрных волос, и моментально исчез. Фёдор даже не сказал ничего, лишь в который раз за утро вздохнул. Привык уже. Хотя, признаться, конкретно сегодня он ожидал, что Николай будет бегать и орать, как обычно, никого не слушая. Но не успел Достоевский даже размышления до логического конца довести, как перед ним снова появилась рука в красной перчатке, что перекинула в ладонь Фёдора цветастую алюминиевую банку, а сзади послышался уже приевшийся голос:       — О, и я тут, конечно, решил устроить пранк голодовкой до обеда сегодня, но для тебя всё-таки могу сделать исключение в виде энергетика. — а на скептический вздох Достоевского ответил: — Не дуйся, он вкусный. Только открой так, чтобы на тебя не вылилось. — и пара смешков перед тем, как конечности Гоголя исчезли окончательно. Что ж, вариантов не осталось. Вскрыв подростковую пузырчатую гадость, Фёдор, не рискуя переливать единственную возможность не умереть с голоду или от жажды хотя бы до обеда в потенциально отравленные кружки, сделал небольшой глоток. Ну, может, это и не так мерзко, как ожидалось. Выбора в любом случае только два — смерть или энергетик. В обычные дни Достоевский может и задумался бы над первым вариантом, но сегодня не хотел делать Николаю такой хороший подарок, как свои похороны. Просто дожить до полуночи. Вроде бы, ничего сложного, но вот не сегодня...

***

Собрание принципиально состоялось ровно в семь. Собрание у их организации — это своеобразная форма психологических пыток, потому что целый час Фёдор ходит по тёмной комнате, где нет ничего кроме стола, лампы над ним и четырёх стульев — на трёх послушно сидят подчинённые, не смея даже двинуться, а четвёртый для самого Достоевского, но садился он редко, — монотонно и зловеще подводя итоги недели и проёбы всех собравшихся. Но первого апреля всё по-другому: да, Фёдор по-прежнему медленно ходит по комнате, слегка устало разбирая каждый промах, а вот Гончаров и Пушкин нередко оглядываются, вздрагивают, в общем всячески пытаются избежать попадания под розыгрыши коллеги. Гоголь так вообще сегодня отличился — впервые в жизни он сидит самым смирным из всех. Закутался, почему-то в плащ, но из-за того, что он молчал, вежливо улыбался и не сводил глаз с Достоевского, на это обращалось внимание в последнюю очередь. И вот, час подходит к концу. Фёдор, уже немного уставший сочинять все эти заумные разъяснения на ходу, останавливается возле своего места, опираясь руками на стол.       — Подводя общие итоги, если вы сами не начнёте работать лучше, я заставлю вас это делать, путём моральных и физических-... — Достоевский внезапно застопорился, почувствовав, будто чуть ниже его ягодицы коротко мазнули чем-то влажным и тёплым. Ситуация, иначе не выразишься, пиздец какая конфузная, но терять лицо Фёдор не привык, а потому невозмутимо продолжил: — Кхм, пыток, вымогательств с угрозами уничтожить самое ценное для вас или, в крайнем случае, придётся снизить вам зарплату. Собрание-... — чувство повторилось вновь, на этот раз ближе к интимным зонам. Достоевский обвёл всех присутствующих стальным взглядом, говоря последнее слово: — Окончено. А далее спокойным шагом вышел из кабинета для собраний и направился прямиком в свою комнату. Фёдор закрыл за собой дверь на щеколду и, подойдя, откинулся на диван, исправно служащий ему кроватью. Свет включать не стал, потому как освещения с улицы всё ещё было вполне достаточно. Влажный и тёплый кончик снова нетерпеливо потёрся о его внутреннюю сторону бедра, и Достоевский наигранно вздохнул, приспуская брюки и нижнее бельё до колен. Практически тут же перед ним полностью появляется чужой член, торчащий из портала, и энергично трётся о его собственный, заставляя частично затвердеть. Фёдор тихо выдыхает через рот и чувствует, как ожидаемо возникшие две руки, на этот раз без красных перчаток, поднимают его бледные бёдра выше и раздвигают в стороны, чтобы в один момент исчезнуть и появиться снова, с флаконом смазки. С намеренным расслаблением у Достоевского не было проблем, потому один, а затем и второй хорошо смазанный палец, протиснувшийся в сфинктер, вызвал лишь немного более томный выдох. Пальцы стали ритмично разводиться «ножницами» под разными углами, переодически проскальзывая то внутрь, то наружу. Фёдор наблюдал за этим почти с обыденностью, контролируя тяжёлое дыхание. Внезапно, чужой член, досадно оставшийся без внимания, появился прямо перед лицом Достоевского, намекающе тычась кончиком в приоткрытые губы. Презренно вздохнув, Фёдор аккуратно вобрал головку в рот, медленно обводя ту языком, чувствуя, как к двум пальцам в его заднице добавился третий, и как процесс растяжки стал ещё активнее. Прикрыв глаза, что начинали предательски закатываться от греховного удовольствия, Достоевский взял в рот длину немного больше, тесно смыкая тонкие губы вокруг ствола с лёгким рельефом вен. Сдерживает желание прикусить, когда член сам толкается глубже несколько раз, ещё и оттопыривая щёку. Рвотного рефлекса у Фёдора как будто и нет, потому достаточно лёгкие, но размашистые толчки, доходящие до самого корня языка, никакого побочного эффекта не имеют (кроме, разве что, закусывающего губу в наслаждении Николая, сидящего в своей комнате). Пальцы плавно выскальзывают из смазанного и растянутого ануса, оставляя на своём месте временную пустоту. Также изо рта пропадает чужой член, опустившийся пониже, чтобы одна из рук широко и резво прошлась по пенису несколько раз, делая ещё твёрже и дополнительно размазывая остатки смазки и слюны. Головка ткнулась в сфинктер, чуть поддразнивая мелкими круговыми движениями, а дальше член одним толчком вошёл внутрь, вызывая у Достоевского долгий, томный выдох. Толчки сразу стали набирать резвый темп, входя быстро и явно нетерпеливо. От подобного ритма Фёдора уже мелко трясло, а дыхание стало рваным и почти стонущим. И тут, перед Достоевским появился и сам владелец настырного члена, полураздетый, конечно же, в плаще, и улыбающийся даже шире обычного. Не вытерпел нахождения себя и любимого любовника в разных точках пространства. И сразу же, не медля, Николай утянул Фёдора в полный страстей поцелуй, при этом возобновляя темп движений, теперь ещё более уверенный, заставляя негромкие шлепки разноситься по комнате. И только по комнате — им принципиально было делать всё тихо, хотя видно, что Гоголь еле сдерживается, чтобы не начать громко и артистично стонать, непроизвольно выкрикивая какие-либо строчки из театральных пьес, настолько фантастические ощущения он испытавает сейчас. Остужал его лишь всё такой же стальной и холодный взгляд Достоевского, а так бы Николай, естественно, давно сорвался бы в экстазную импровизацию, как у них во время секса было довольно много раз. Фёдору даже понравилось, как проникновенно Гоголь произносил перепутавшиеся в моментах монологи из произведений Шекспира. Чисто с эстетической стороны. А пока, Николай самозабвенно покусывал его шею, пытаясь перебороть себя, чтобы не превратить болезненно бледную кожу в холст, расписанный хаотичными красными пятнами, а иначе Достоевский сделает с ним что похуже. Толчки становятся ещё грубее и резвее, прямо такие, какие нравятся им обоим. Скорость уже максимальная, но если бы было можно, они бы делали это ещё быстрее. Гоголь издаёт протяжный стон, входя особенно глубоко, в то время как Фёдор лишь беззвучно приоткрывает рот, сжимая чужие волосы в руке почти угрожающе. Он сам целует Николая, до мелкого кровотечения прокусывая его губу, а потом медленно слизывая ярко-красные капли с металлическим привкусом.       — Мне рядом с тобой просто башню сносит..! — полушёпотом признаётся Коля, едва ли не начиная плакать из-за накативших эмоций. От подобных действий Фёдора глаза Гоголя закатывались удивительно сильно. А стоило костлявым рукам уверенно сжать его шею, частично перекрывая поступление кислорода на несколько секунд, как Николая накрыл блаженный оргазм. Да так, что он даже не подумал спешно выйти из чужого тела, кончая глубоко внутрь. Фёдор заставил себя кончить следом, ничего не говоря, но таких звёзд перед глазами, как Гоголь, не словил, что для него самого не было чем-то досадным. Отойдя от удачного завершения греховного акта, они разделись окончательно и решили улечься на диване поудобнее. Откинувшись на спину и вздохнув, Достоевский почти что бережно притягивает Николая к себе, молчаливо разрешая положить голову себе на обнажённое плечо и обнимать сколько тому захочется.       — Ой, Федя-я-я~ — довольнее некуда, тянет Гоголь, прижимая Фёдора к себе, словно самую любимую мягкую игрушку, — Хочу такой же подарок на каждый свой день рождения! И вообще на каждый праздник!       — ... — Достоевский вздыхает уже более тяжко, — Я не буду соглашаться на это, потому что ты каждый божий день будешь находить какую-либо праздничную дату, и даже не одну.       — Блин, ну хотя бы рядом со мной не будь таким умным, Федя!!