Под биение твоего сердца

В коридорах больницы необычная тишина. Сейчас они совсем не похожи на те заполненными и суетливые помещения, где ходят не менее суетливые люди. А может это тихо не в коридорах, а у неё в голове. Может это её глупые мысли наконец замолчали. Когда-то она хотела покоя, сейчас же для неё слышать вокруг себя хоть что-то или кого-то казалось мечтой. Тихий скрип двери. Теперь тишину прерывает гудение и писк больничных приборов. Теперь для неё это ещё более ненавистный звук. Этот звук напоминал ей, насколько же она слаба. Он напоминал ей страх, когда она держала в руках хрупкое и умирающее тело. Он напоминал ей страдания хозяйки этого тела, страдания и её души, когда она впервые услышала этот размеренное гудение приборов. Она подходит ближе к больничный койке. Ночью видно не так хорошо, как днём, но в свете луны все нужное можно разглядеть. Например, маленькое и тщедушное тельце с кучей присоединённых к нему проводков. Страшная бледность, граничащая трупный синевой; потерявшие весь блеск волосы, шелковыми лентами ниспадающие когда-то вдоль чужой спиной; худенькая туловище с чёрными выпирающими венами. Туловище, когда-то обёрнутое в прекрасный наряд, сейчас обмотанное белоснежными бинтами. Туловище, когда-то пышущие жизнью, сейчас всё взломанное и обожженное, еле удерживающее в себе чужую душу. Она опускается возле кровати больной прям на пол. Чёртовы врачи снова убрали украденный у них несколько раз для этого стул. Жалко им что ли? Её рука тут же шарит по кровати, почти моментально находя запястье больной. Её пальцы тут же переплетаются с чужими, она подносит чужую руку к лицу, утыкаясь в неё сначала лбом, а после проводя носом и заканчивая лёгкими поцелуями в тыльную сторону ладони. Проводит губами по каждому небольшому аккуратному пальчику, чувствую небольшие царапины. Скользит губами по ладони, хотя пришлось из-за этого выпустить руку из «захвата». Спускается губами к запястью, здесь натыкаясь на ненавистные бинты. Столь же ненавистные, сколь и писк приборов рядом с кроватью. Но она останавливается на запястье, чувствуя, как бьется чужой пульс под ее губами. Он слаб, но он есть. Хотя бы так. Хоть что-то ее радует. На глаза невольно наворачиваются слёзы, которые она тут же прячет в этих чёртовых бинтах. С губ срывается еле слышный шёпот: — Я не смогла уберечь тебя. Прости меня за это, Кека… Да, именно она должна была быть заботится об этой девочки. Она должна была защитить ее, потому нет смысла надеется на этого идиота Ацуши. Козла, потому что он не смог уберечь надеющиеся только на него Кеку. Даже в свои силы она так не верила, как в этого пацана. Нытика, потому что вместо того чтобы защитить напарницу, он подставил ее, хоть и неосознанно. А в итоге начал истерить, забывая о том, что у девочки нет внутри тигре, регенирирующего её, а сама она ребёнок, тело которого не способно выдержать такого; даже тело взрослых не выдержало бы. «Идиот», — если раньше она просто злилась на парня и презирал его, за несдержанные обещания, то сейчас её чувства граничи где-то с ненавистью. Она все же не выдерживает. Слёзы огромными жемчужинами катится из её изумрудных (как сказала про них один раз сама Кека) глаз куда-то в район чужого локтя. Забыв про осторожность, она ещё больше вжимается глазами в хрупкое тело, чувствуя острую кость под своим лицом. Все же переплетает пальцы, с чужими любимыми, но всё также безжизненными. Как же она ненавидит этот мир! Она никогда не была религиозной, но сейчас она молится. Лишь бы всё было хорошо. Лишь бы девочка выжила. Ее девочка. Да, именно ее. Она больше на метр не подпустит идиота Ацуши к своей Кеке. Даже если та будет против. Она будет ссориться и драться, но не подпустит к тигру. И вообще, ни к кому больше не подпустит. Она все сделает для этой девочки. Лишь бы та очнулась. Лишь бы не покинула этот бесполезный мир и она. Это она поняла ещё когда впервые, когда увидела Кеку, при нападении Гильдии на Агентсво. Коснуться незаметно и отправить ее к Ане было непросто, ибо Кека не любит чужие прикосновения, но все же возможно и довольно приятно. Кека не доверяет чьим-то прикосновением, кроме Накаджимы. Тем было обиднее, когда Кека пришла в кафе с ним. Была готова защищать его. И смотрела на него с преданностью, граничащей с любовью. Даже тут он приуспел. Ну ничего. Больше ему точно подобного не светит. Не ценит Кеку — он ее и не получит. Она не просит ему этого и Кеке не позволит, когда та очнётся. Когда же это произойдёт? «Ну же, отзовись, приди ко мне!» Пожалуйста… Из глаз катился новая волна слез. Если в начале она пыталась заглушить их, то сейчас не видит в этом смысла. Сейчас их никто не видит, а ей так становится легче. К моменту пробуждения Кеки, она должна быть сильной. Она должна быть готовой защищать ее. — Люси? — шепот, больше похожий на шелест ветра за прикрытым окном; но даже сквозь слёзы и лихие всхлипы она всё равно слышит его и тут же скидывают голову, впиваясь глазами в чужое лицо, даже не ожидая, что очнувшуюся больную. Скорее всего, это снова галлюцинации, игры её больного мозга. Однако она натыкается на удивленный и немного рассеянный взгляд небесно голубого глаза, сверкающего в тусклом свете луны. Перед глазами снова всё расплывается от нахлынувших чувств. Но наконец Люси чувствует облегчение. Чувствует, как распускает тугой узел напряжения в её животе. Это всё так переполняет её, что она не знает, чего хочет больше: станцевать чечётку, голося на всю больницу, или расцеловать Кеку, сжать её в объятьях и никогда не отпускать. Но тут до неё доходит, что девочка как бы не в курсе всего происходящего. Она как бы недолюбливает её, Люси, любит Ацуши и совершенно не помнит последние происходящие в жизни события. Кека и вправду пару раз растерянно открывает и закрывает рот, пытаясь понять положение, в котором очнулась. А потом Люси выдергивают ладонь из ее несжатых на чужой руке пальцев и отшатывается от чужой постели. — Кхм… Рада, что ты очнулась! — Сейчас ночь… Что ты делаешь? — Изуми в ответ болезненно морщится из-за резкого движения Люси, а потом начинает, превозмогая боль, единственной здоровой рукой щупать тело, проверяя на если не задетые, то менее болящие участки, коих, к сожалению, мало. Люси, увидев это, бросается останавливать Кеку. Их руки соприкасаются, и девочки замирают пристально глядя друг на друга. — Что я здесь делаю? — под этим приствольным взглядом вальцовой синевы, Люси плавится. Точнее, плавится ее мозг. Сама не осознавая, что делает, она наклоняется к больной, аккуратно заправляет закрывающую здоровый глаз прядь за ухо. Скользит по линии ещё несильно выраженной скулы к подбородку, параллельно наклоняясь к чужому лицу все ниже. — Что же я, по твоему, могу здесь делать, Кека? У тебя много вариантов? — шепчет Люси, почти касаясь губами чужих губ напротив. Одно маленькое движение. Малюсенькое. Да, так будет правильно. — Что здесь происходит? — распахивается дверь, и вбегает дежурная сестра, уже видимо готовая везти Кеку в операционную, ибо приборы, раньше выдающие спокойный ритм, сейчас пищат, оглушая почтив всю больницу. Это и информирует всех о том, как же сейчас бьется сердце Кеки. И если бы к Люси провели все эти проводки, то аппаратура пищала бы не тише и не реже.