Даная

      Грубая ладонь нарочито небрежно проводит по деревянному ящику. Самый обычный ящик в самом обычном доме, на первый взгляд нет ни единой причины так долго сверлить несчастные доски таким горьким взглядом. Да только Константин Петрович смотрит не в первый раз и прекрасно знает и то, что лежит в этом маленьком гробу, и то, кто из этого дома в гробу уехал. Тогда Костя хоть и жмурил глаза до красных кругов в темноте, но искренне верил, что сделанного не воротишь. Нет смысла тосковать о произошедшем, тем более, что раньше не было лучше. Или было, но намного, намного раньше….       Константин резко сжал руку в кулак, выныривая из воспоминаний. Хватит, ни о чём, уже как четверть века назад сделанном, он не жалел. И о прошлой стране он не жалеет, честно, ни капельки. Зато в настоящем он жалеет всех. Жалко было детей, падающих от усталости прямо за станками, ревущих женщин с бумажными треугольниками в руках. Жалко даже иногда себя, наблюдающего за этим, управляющего этим, но не имеющим сил изменить хоть что-то. Главное ведь всё равно не в тылу произойдёт, тыл должен только поддерживать. И Константин Уралов поддерживает, ведь он в жизни ничего не умеет, кроме как быть лучшей опорой и хорошим работником.       Да только вот не может его бесконечная работа поддержать того, кого жалко только в полном одиночестве, случавшемся в последнее время столь редко. А на людях нельзя, потому что для них просто жаль. А ему не просто жаль — ему страшно до дрожи и больно до слёз.       Константин замечает, что до треска сжал этот несчастный ящик и тут же отпускает. Нельзя портить, нельзя, это ведь единственное, что он может сделать. Чёртово дерево гипнотизирует и заставляет гадать, что же под ним. Не картина, точно нет, их видно сразу по форме, их же даже с подрамника не снимали, настолько пеклись над тем, что не успели продать пару лет назад. Скульптура? Ваза? Или же что-то из драгоценного быта? Ящик пронумерован и можно легко узнать по добротным каталогам, но Константин Петрович не спрашивает, ему мало интересно.       А Костя не спрашивает потому, что он боится знать. Костя боится узнать этот предмет из счастливого намного раньше и расплакаться прямо в этом чёртовом доме.

***

      Константин Петрович удивлён встретить в своём кабинете Татьяну Васильевну, но в глубине души даже немного рад. Он за эти проклятые четыре года не видел никого дальше Урала и о том, что происходит там же узнавал только из новостей и сводок. Константин Петрович доверял официальным источникам, а Костя боялся, что на словах людей вскроется куда более страшная правда. — Татьяна Васильевна, рад вас видеть. Что вас привело к мне? — Проездом, Константин Петрович, проездом. Уже возвращаюсь к себе, но у вас долгая остановка. — Тогда присаживайтесь, наверняка ведь устали с дороги долгой, — Константин демонстративно отодвигает стул и выжидающе сверлит Турскую взглядом, ожидая что та или согласится, или опровергнет, чтобы можно было хоть примерно понять, откуда она едет. Эту женщину он знает, раз не сказала сразу, то и дальше вряд ли скажет, но у него самого идей было мало, куда могла посреди войны отправиться Тюмень. Ленина что ли уже возвращала? — Спасибо, — Татьяна Васильевна скидывает китель на спинку и садится, не давая даже намёка на цель своего путешествия. — Ну что, Константин Петрович, как вы здесь? — Устал, Татьяна Васильевна, — он бы никогда не признался в этом людям или хоть одному городу западнее Уральских гор, да даже своим товарищам, потому что перед первыми он бы и не смел заикнуться об усталости, а перед вторыми должен был оставаться сильным. Но Тюмень — это иной случай, она просто знакомая, такой же дальний рубеж, да даже не какой-никакой центр. Перед ней можно устало вздохнуть, и она не осудит, не разболтает. — Не удивлена, чего только ваша затея с танками стоит. — Она стоила всего вложенного, помяните моё слово, такие ребята и по Европе пройдут. — Да вы оптимист, Константин Петрович. — А вы уже в хорошее не верите? — Я не верю, я надеюсь. И поражаюсь тому, как в вас ещё осталось столько оптимизма, — и без того туманный взгляд Татьяны стал ещё более расплывчатым и гораздо тоскливее. — Знаете, Дугар ведь на фронте. — Что? — Константин в неверии впился взглядом в моментально посеревшую женщину. — Да, на фронте. Сказал, что там он нужнее. А вот Руслан остался, он тоже теперь весь в заводах, нужнее у себя. Бахвалится, но радио слушает без перерыва, боится хоть что-то не узнать, — Константин даже не знает, что он хочет сказать, но поднятая рука в перчатке его останавливает. — И так везде. Знаю, у меня не так много заводов, как у вас, я же только фанерой и занимаюсь! Но я устала, Константин. Устала от того, что в городе есть пленные, от того, что нужно столько госпиталей, — больше Константин не смеет перебивать, в шоке глядя на всегда такую собранную Татьяну, у которой сейчас в голосе отчётливо прослеживались давние слёзы. — И я даже знать не хочу, каково вам, с таким перенаселением, каково Магнитогорску справляться с таким производством, каково Юрию Ивановичу! А о чём-то западнее я даже боюсь говорить! — Татьяна, да что на вас нашло? — А сам еле сдерживается, чтобы не рассыпаться рядом. Потому что если даже Тюмень, строгая мать сибирских городов, сейчас почти что обычный человек, то куда там простому Косте Уралову? Хочется расколоться рядом, снять пиджак и маленьким мальчиком захныкать. Даже не от чего-то, а от всего разом, да только вот двоих таких страдальцев кабинет не выдержит. Поэтому Константин Петрович сжимает дерево стола и продолжает держаться сам. — Константин, вы ведь получали новости всё это время? — Глупый вопрос, конечно, — он не понимает, к чему ведёт Турская, но ему уже интуиция кричит, что будет опять больно. Иначе бы так издалека не заходили, не нежничали бы. — Из газет и радио? — Да. — А я слушала рассказы лежащих в госпиталях, слушала рассказы эвакуированных… — Татьяна, прошу вас, хватит, — женщина словно специально ковыряет спрятанный глубоко страх, так старательно игнорируемый за ненадобностью. — Костя, — уже это обращение вводит в ступор. Безусловно, Татьяна старше и может позволить себе такую фамильярность, но не таким печальным тоном. Не с такой паузой, не с таким тяжёлым вздохом, — я своими глазами видела. — Где? Татьяна, откуда вы ехали?! — Из Ленинграда.       Одного слова хватило, чтобы всё внутри рухнуло. Костя чувствует, как крепко запертые в деревянные ящики страхи медленно пошли на свет. И, видя это, Татьяна продолжает, даже не дожидаясь вопроса: — Я сопровождала вагоны, от нас с Максимом. И из Иркутска. — Вагоны? — Дёргано переспрашивает Костя. Ему не нужны загадки, догадаться сам сейчас он точно не в состоянии, — Таня, что вы отправили? — Котов, — Костя непонимающе моргает, а Таня только печально усмехается, — тысяч пять, не меньше. Сама две недели по городу помогала собирать. — Но, зачем? — Костя знает ответ. Но он не хочет в него верить, пусть ему сейчас просто скажут, что это для разнообразия популяции, да хоть бы просто для красоты! Но Тюмень не смилостивилась на сладкую ложь. — Чтобы крыс ловить, а то они даже в Эрмитаже осели.       Когда-то давно, ещё в прошлой жизни, Костя видел парадные залы. Охал от восторга, краснел от гордости за свои заводики, что помогали создавать такую красоту. Константин уже знал, что мало хорошего было в той дорогой, но фальшивой красоте. Но от контраста между запомнившимся ему Малахитовым залом и тем, что сейчас в наверняка погромленных залах с пустыми рамами бегают крысы, Костя побледнел. А Татьяна, как всегда видя всё насквозь, добивает с привычной для неё силой: — Там же ни одной кошки не осталось, знаешь? Ни одной, всех…       Теперь уже Костя подимает руку, лишь бы не слышать последнее слово. Это очевидно, предсказуемо, но всё равно чуть ли не физически тяжело слушать. Трясло, как после 12-часовой смены и стольки же часов разбирательств с жильём и продовольствием после. Да только он после всего мог хотя бы подремать в относительной тишине, получить не самый крупный, но вполне сносный паёк по талону и даже потрепать между ушей Исеть. Мог и даже ценил это, но до этого момента даже не знал насколько. А Татьяна, проглотив ком, всё продолжала: — Знаешь, Александр Петрович, кажется, даже обрадовался. — Таня, ты его видела? Что, как? — способность формулировать мысли окончательно покинула усталый и перегруженный новостями разум. Ему просто нужно знать, что всё не совсем потеряно, о чём-то хотя бы нормальном мечтать перестал ещё прошлой зимой. — Как понимаешь, живой. Пришёл на вокзал, специально чтобы встретить. Признался, что соскучился по этим созданиям и даже весь разговор одного у себя на руках держал. Сказал, что этого отнесёт специально в Эрмитаж, когда восстановят хоть часть и откроют выставку, будет первым сибирским эрмитажным котом. — Таня усмехается, но так печально, что хочется расплакаться. — Но, если честно, я даже мельком столько руин увидела, что чудо будет, если хотя бы в этом году смогут. — Только блокаду сняли, город в руинах, война идёт, а он о котах и музеях… — И Костя тоже усмехается, из последних сил держа себя, чтобы истерично не рассмеяться на весь кабинет. Даже могила не исправит имперских замашек, но, по законам времени, даже они поблекли: вместо килограммов уральских золота, малахита и лазурита теперь вагон сибирских кошек, а вместо коллекции парадных портретов в золотых рамах — несколько полотен в подвалах. — Да, Костя, удивительно, — и Таня лишь кладёт руку на трясущееся плечо, пока сам Костя горбится и прячет лицо в ладонях. Не плачет, просто не хочет, чтобы хоть кто-нибудь смог увидеть, насколько же всё это время ему было страшно.

***

      Ещё на подъезде Константин несколько раз повторяет себе, что это была плохая идея. Ему там не рады, даже если бы он дважды привёз картины в целости и прихватил парочку новых. Он бы точно не был рад, да что уж, он сам не понимал, что его тянуло лично явиться. Но всё равно сидит возле клюющего носа Владимира Францевича и в первый раз за четыре года берёт в руки каталоги экспонатов. Знакомых наименований мало, но каждый раз взгляд о них непроизвольно спотыкается, особенно долго он задерживается на аккуратной строчке с Рембрандтовской Данаей. Почерк отличается от остальных наименований и кажется очень знакомым. Константин Петрович нечеловеческим усилием заставляет себя думать, что ему просто кажется, но номер экспоната моментально свёл все старания на нет — 1772. — А, Даная. Вы видимо разбираетесь, Константин Петрович, — неожиданно проснулся сосед, от чего Костя чуть не дёргается. Как долго он наблюдал за его пальцами на одной строчке? — Не совсем, но доводилось видеть вживую. Прекрасное полотно, — даже не врёт ни капли, видел же и правда восхищался под чужой бодрый рассказ о том, как они с Минихом убеждали императрицу купить картину. — Не замечал за вами тяги к искусству, вы ведь даже ни разу не поинтересовались, что в ящиках, — Константин напрягается. Знал, догадывался? Когда только успел между управлением и своими лекциями? Впрочем, лицо у мужчины совершенно беззлобное, — но отчасти я вас понимаю. На своём месте они много лучше, чем так. Евгения Васильевна писала, что пустой Эрмитаж всё равно что дом, из которого покойника вынесли, — Константин от такой метафоры снова напрягся. С покойниками и Зимним приятных ассоциаций у него мало, зато тревог хоть отбавляй. — Но да ничего, вы зато представьте, с какой радостью эту красавицу на место вернут! Говорят, её снимали дольше остальных, так что и посмотрим на неё подольше. — Думаете, скоро увидим? — Разумеется. Вы не представляете, с каким наслаждением даже нынешнюю выставку посещают. Лично я уже готов прямо сейчас за дело взяться, лишь бы скорее посмотреть на всё возможное сейчас великолепие! А уж Иосиф Абгарович наверняка уже завтра начнёт распаковку.       Константин Петрович лишь в который поражается такому энтузиазму. Сначала театры работали даже в сорок третьем, потом за восемь месяцев музей открыли, теперь и вовсе собрались чуть ли не восстановить первоначальный вид. Интересно, автор описи Данаи сейчас так же горит от нетерпения? Или уже давно перегорел?       Октябрь в Ленинграде встречает прохладным ветром, настойчиво дующим прямо в лицо. Его тут точно не хотят видеть. Радостная встреча вернувшихся сотрудников также не добавляет оптимизма. Директора обнимаются, словно виделись не три года назад, а целую жизнь. Не видевший Ленинград пять лет Свердловск сейчас бы даже случайный взгляд принял как сердечное приветствие.       Разгрузку, как и предсказывали, назначают на завтрашний день. Пока же прибывшие могут ознакомиться с уже имеющимися экспозициями. Впечатляюще, Константин должен это признать. Контраст прекрасной живописи в одном зале и выбитых, заклеенных фанерой окон в другом не оставляет равнодушным. Зря Татьяна Васильевна так пренебрежительно о своей фанере говорила, вот, всё на благо искусства.       Полноценная сверка номеров, шифров и количества ящиков началась с самого утра. Тут уже и нужны подписи Константина Уралова, что всё передано в полном объёме и в соответствии со списками. Подписывает не глядя, даже не сомневаясь в этом. А вот подписи второй стороны явно задерживаются, как ему объяснили — лично всё проверяют, неудивительно, иного от Орбели и не ждали. А вот когда ждать подписи от ГорСовета вообще неясно. Ничего, Константин Петрович не торопится, всё равно на пару дней ещё задержаться придётся по вопросам реэвакуации. В Свердловске люди еле помещались и раньше, а после возвращения армии ещё хуже стало, не хватает ни места, ни еды, ни врачей. Впрочем, и на скорейшее возвращение всех желающих в Ленинград уже не верится. Удивительно, как между красивыми строчками о невероятных производственных успехах Электросилы пропустили то, что половина домов чуть ли не разваливаются, а почти все местные жители теперь инвалиды «по общим причинам».       Додумать о том, что сейчас творится с городом Константину Петровичу не дали — с тяжёлым дыханием в комнату торопливо входит директор и в спешке ставит подпись, после чего с благодарностью в глазах жмёт руку спасителю коллекции. Только начавшуюся речь прерывает неясное приглушённое шипение из угла. Иосиф Абгарович неторопливо проходит к незамеченной ранее гостями крошечной потайной дверце и открывает её, явив публике чумазого кота с крысой в пасти. — А вот и гарантия сохранности наших сокровищ, — довольно тянет мужчина, ласково потрепав животное за ухом, — этого сибирского красавца нам даже свыше принесли. Чуть ли не с поезда передали и наказали назвать… — Василий, — неосознанно перебивает Константин Петрович, на мгновение совершенно забыв, что не должен этого знать. Но на недоумённые взгляды быстро сочиняет полуправду, — я встречался в прошлом году с сопровождающей поезда из Сибири с ними, — кивает на кота, который уже нырнул обратно в скрытые перепутья, — и она мне рассказала, что одного прямо с перрона определили к вам.       Константину Петровичу, конечно, верят, ведь он только немного приврал. Ведь не могла же Татьяна Васильевна знать, что этот кот так дьявольски похож на любимца Петра Великого из Голландии с такой же кличкой.       И Александр Петрович наверняка не знает, что Костя Уралов до сих пор помнит рассказы Саши Романова о таком хорошем, ласковом, но не лучше Невы, конечно же, Васеньке и зарисовки его же углём на дорогой бумаге.       И сам Костя Уралов не знает, почему он это помнит.

***

      Эшелоны уже заканчивали подготовку к отправлению, когда наконец-то объявили, что через три дня для закрепления всех формальностей прибудет «человек сверху». Почему просто не послать всё куда надо в кабинет и получить на следующий день в готовом виде Константин Петрович решительно не понимал, но списал на то, что у всех в Ленинграде есть пунктик на дотошность и личные проверки. Это лет сто так, уже вряд ли изменится. А потому оставшееся время было решено потратить на обмен опытом с производственными объектами, что, впрочем, не разочаровало. Да и иного досуга не было, экскурсии по так и не восстановленным до конца улицам совершенно не прельщали. Хватало одного только вида на унылый пейзаж бывшей прифронтовой линии из окна машины по пути с Кировского, как всю голову забивало неясное переживание. И ведь вроде и восстанавливают понемногу, и люди медленно, но возвращаются, и еду теперь можно назвать таковой, и врачи наверняка для городского управления нашлись. Но всё равно, Константин Петрович хмурился. Костя боялся.       Четырнадцатого октября в Эрмитаже шумно, все немногочисленные сотрудники активно распаковывают что-то и приводят залы в порядок. По разговорам Константин Петрович понимает, что сегодня вывешивают Рембрандта. На секунду щемит где-то в груди от того, что Даная сегодня увидит свет. — Константин Петрович, — Иосиф Абгарович появляется неожиданно, словно этот человек был везде, — все формальности уже готовы уладить, но немного позже, пока заканчивают проверку. Пока вы ждёте, может, пройдётесь? Владимир Францевич рассказал, что вы знакомы с Данаей, её уже вывесили.       И Константин Петрович, спросив зал, но не спросив дорогу к нему, отправляется к картине. Не потому, что настолько уж нравилась, а просто потому, что хочется увидеть, как всё становится как раньше.       То, что просто глянуть и уйти не получится Константин Петрович понимает ещё задолго до нужного зала. Когда мимо проходит кот. Не спрятанный и явно не сибирский, слишком уж неспешный и вальяжный. Осунувшийся, серый, явно породистый и поднявший голубые глаза на Уралова. С губ непроизвольно срывается только одно слово.       Нева.       Погладить создание рука физически не поднимается. Не хочется сломать этот кажущийся хрупким фантом. Фантом же словно понимает и, не издав ни звука, идёт дальше. В суете за стенами шагов совершенно не слышно и создание будто теряется в царящем хаосе. Теперь не он тут главный, его сместил десяток прибывших поездом сибирских работяг. От такой иронии хочется то ли смеяться, то ли плакать.       Константин Петрович уже понял, какого проверяющего он встретит за дверью. Поэтому Костя долго не решается дёрнуть за ручку, в итоге потянув слишком сильно. Звук получился довольно громким, но человека посреди зала, тяжело опирающегося на трость, это словно не тревожит. Видимо, иммунитет к громким звукам. — Ре́мбрандт Ха́рменс ван Рейн, Даная, закончена в 1647 году, — непривычно хриплый и севший голос монотонно перечисляет характеристики картины, словно сдаёт какой-то экзамен, — холст и масло, инвентарный номер 1772. С подрамника не срезалась, тара не была повреждена, состояние отличное, — после следует тяжёлый вдох и выдох, будто всё дыхание ушло на эти пару предложений. Через пару минут одышки голос становится несколько более живым, — даже удивительно, что всё в целости и полном составе. — Не удивительно, — неожиданно даже для себя ровно отвечает Константин Петрович, а вот собеседник даже не шелохнулся, продолжая изучать взглядом картину, — да и не Даная это может вовсе. Нет Зевса, обернувшегося золотым дождём, зато есть обручальное кольцо. — Может и не Даная, возможно это и Сарра, или Агарь, — даже не спорит, но козыряет знанием Библии. Да и вряд ли бы за такое сейчас что-то сделали, не осталось тут уже атеистов. — Но только пришла она сюда уже как Даная, и переименовывать попусту то, что и так хорошо звучит, я не буду, — и уже чувствует Константин Петрович, куда ветер дует, и уже нервничает Костя, хотя голос как будто бы всё такой же монотонный и хриплый. — И всё равно удивительно, что вернулась не проданная за три рубля. — Антиквариат распустили уже лет как десять и Политбюро утвердило остановку этого, — так и подмывает съязвить, что кто-то видимо не верит Партии, да только нельзя. Помнит же, сколько собратьев этого так тщательно рассматриваемого полотна ушло за бесценок, так что имеет право хоть разок повозмущаться. Вряд ли ему это сильно позволяли. — Не беспокойтесь, Константин Петрович, я постановлениям Политбюро верю, — словно мысли читает. Или же просто всегда готов к этой реплике? — Да только Риббентроп тоже постановил мир и сами видите, как он это исполнил. — О, Константин Петрович видит, все четыре года смотрел, а увидел Костенька Уралов только сейчас. И ему до дрожи хочется отвернуться, да нельзя. Стой смирно и смотри, да повнимательней, чтобы не пропустить ни одной трещинки. — Не видел, — почему-то честно признаётся и чувствует, как оказывается тяжело было всё это время молчать, — я ничего не видел дальше своих заводов и этих чёртовых танков и металлов. И ничего не слышал, кроме радио, да и то через раз, — внимательный взгляд наконец-то перемещается на собеседника и Костя Уралов, впервые увидев лицо в анфас, понимает, что дрожит. — Почему тогда аж сюда приехали вдруг, Константин Петрович? — кажется, в голосе даже мелькает интерес, в который хочется вцепиться мёртвой хваткой, лишь бы удержать хоть какую-то эмоцию. — Не знаю, — честно, впервые за столько лет. — В том году с Татьяной Васильевной встретился, к весне уже, — в глазах напротив еле прослеживается непонимание от такой резкой смены темы и его тут же торопливо рассеивают, — рассказывала, как вы Василия прямо с поезда сюда определили. — Василия? — непонимание никуда не исчезает, только усиливается. — Кота, мышей тут ловит, — а у собеседника напротив всё так же ни капли понимания на лице, словно он тут не при чём. — Ну, Татьяна Васильевна, конечно, имени не сказала, это я уже пару дней назад узнал. Хорошо он тут за год устроился, ему сам директор Эрмитажа дверцы открывает. — За год? — Кажется, что Костя слышит этот тяжёлый скрип, с которым мысли и воспоминания перекатываются в явно тяжёлой, судя по тому, как её склонило на бок, голове. — А, точно, коты, поезд… Это уже год назад было? И Татьяна… Васильевна? Там была? — Да, год назад, в феврале сорок четвёртого — говорить резко становится тяжело, а руки приходится спрятать в карманы, чтобы не так заметно тряслись. — И Татьяна Турская, Тюмень, лично сопровождала. — А, да, конечно-конечно, — видно, что это сказано только для того, чтобы скорее замять ситуацию. Ничего из этого Александр Петрович не помнит, — и что же? Она вам рассказала, и вы поэтому приехали? — Да. — Неужели пример подала? — Да, — не говорить же, что она чуть не расплакалась у него в кабинете, а потом успокаивала чуть ли не плачущего его самого. Что с тех пор кроме газет, радио и официальных сводок ещё и малодушно подслушивались чужие разговоры, сплетни, вообще всё, что могла рассказать хоть немного больше, — пример. Захотел лично всё вернуть домой.       Вот оно, явно нужные слова нашёл. Только вот радости от того, что сумел вывести собеседника на хоть какие-то видные эмоции нет совсем. Потому что лет уже так сто мастерски удерживаемая маска холодности сползает, явив… Костя даже сначала не верит. Не горе, которым так упивались двадцать пять лет назад, не ярость, которой так плевались ещё лет двадцать назад, не язвительность, которой так ранили лет десять назад.       А тоска.       Невыносимая, серая, почти как его прозрачный взгляд, но словно бы принятая. А следующие слова и вовсе выбивают почву из-под ног: — Спасибо, — и улыбается. Еле-еле, вымученно, печально, но улыбается, — здесь действительно её дом.       То, как выделили это пронзительное «её» ударяет сильнее, чем смог бы целый танковый корпус. И Константин Петрович только чувствует первые слезинки в уголках глаз, как Костя уже, согнувшись в три погибели, сгребает ненормально хрупкую фигуру в объятия и, упёршись лбом в когда-то именовавшуюся плечом кость, безостановочно бормочет что-то о страхе, радости, беспокойстве, прерываясь на лихорадочные всхлипы.       Александр Петрович даже не шевелится. Но Саша не отталкивает.       Александр Петрович ничего не говорит после, лишь предлагает наконец-то закончить все формальности с бумагами. Но Саша, выходя из кабинета, уточняет, здесь ли был Василий.       Всего через сорок лет они вновь почти потеряют Данаю. Через пятьдесят лет почти потеряют себя самих.       А через шестьдесят лет израненной и уже не такой, какой была ранее, но всё ещё прекрасной картиной будут восхищаться под бодрый рассказ о том, что всё-таки красавицу на ложе зовут Даная.