you just can't say goodbye

Ты прыгала с обрушающихся мостов, наблюдая,

как городские пейзажи превращаются в пыль.

Ты снимала на камеру вертолёты,

падающие в океан с огромной высоты.

Cigarettes After Sex — Apocalypse

***

      Вдох за вдохом, лёгкие обжигает не хуже ожогов от бычков сигарет. Шаг за шагом, мышцы противно ноют, просят остановиться хотя бы на миг, дать передышку. Ледяной воздух пронизывает тонкую кожу, словно миллиарды тонких острых игл впиваются, проникают в мышцы и заставляют их коченеть. Карикатурные изображения пробегают перед глазами, расплываются в одно единое пятно.       В руке тлеет сигарета. Дым взмывает вверх тянущейся кривой, развеиваясь где-то выше головы, пахнет табаком и жжёной бумагой. На бегу снова вдохнуть едкое вещество, оседающее на языке, ухудшая и без того тугие попытки глотнуть столь необходимый организму кислород. Закашляться, но продолжать движение, чтобы не упустить последний шанс.       Но есть ли он на самом деле?       Оголённые щиколотки красные донельзя, мама предупреждала о таком исходе. Но сейчас её здесь нет, весь мир смазался, оставляя чёткой лишь быстро удаляющуюся спину, облачённую в чёрное разношенное худи, что выделяется среди улицы, заметеленной снегом. Тусклый жёлтый свет фонарей придаёт тоскливую нотку расставания, зрению мешают падающие слипшиеся друг с другом снежинки, но остановиться — значит, смириться.       — Чан! Ча-а-а-ан! — я продолжаю попытки достучаться, но кто бы слушал. Движение не прекращая, он не оборачивается, сохраняя между нами безмолвие и нить недосказанности. Слёзы из-за ветра как назло начинают стекать по похудевшим щекам, очень хочется остановиться и протереть глаза от невыносимого жжения. Остановиться — проиграть. — Прошу тебя, остановись, давай поговорим!       Сцепив зубы, названный застывает с напряжёнными мышцами спины, видневшимися через тонкую ткань. Поворачиваясь, он показывает свои покрасневшие белки глаз и потухший взгляд, синяки под глазами делают его ещё слабже, жальче. Мы стоим в метре друг от друга, не защищая от начинающейся метели. Продрогшее тело из-за вещей не по погоде дрожит сильнее слабого деревца на ветру, но я сдерживаю порыв обнять себя руками, сохраняя их повисшими вдоль тела.       — Что всё это значит? — не кричу, а хриплю, не отхаркивая начинающуюся простуду из замёрзшего горла. Чана это, кажется, не волнует вовсе; он разглядывает моё заплаканное лицо с невысохшими дорожками на щеках и слабо улыбается чему-то своему. В его карих бесконечных радужках глаз я вижу секундную нежность, что, мелькнув, исчезла и скрыла несдержанную слабость.       — Это конец. Прости, милая, но так будет лучше, — не изменившись в лице, сипит, отводя взгляд.       — Кому?! Чёрт возьми, кому будет лучше?! — я врезаюсь в его грудь кулаками, не причиняя никакой боли, кроме моральной. Мои слова, словно пощёчины, хлестают по неподготовленному лицу, но я не собираюсь останавливаться, расплёскивая своё наполнившееся до краёв отчаяние. Чан не хочет прекращать это, беспомощно опуская свои ледяные ладони.       — Мне. Ты отравляешь меня своими чувствами, — я замираю, шокировано глядя на него. — Ты душишь меня, понимаешь? Мне надо работать, встречаться с друзьями, отдыхать. А вместо этого я вечно выслушиваю твои жалобы.       — Чан, почему ты не говорил? Если бы ты сказал, я…       — Я встретил другую девушку, милая.       В этот чёртов момент я чувствую, точно внутри трескается огромная новостройка, которую мы так любовно отстраивали кирпичик по кирпичику. Всё в одночасье рухнуло вниз, как и моё блядское, всё ещё любящее сердце, разрывая жизненно важные органы.       Я поджимаю губы и хмыкаю, мгновенно скрыв свои чувства за маской безразличия, в то время, пока душа болит так, как никогда прежде. Там происходит апокалипсис, буря, метели, всё самое ужасное смешалось в одно смертоносное.       — Она добрая, заботливая, ненавязчивая. Полная твоя противоположность, — словно добивая, произносит он, а затем берёт мою ладонь в свои. Я сразу же грубо выдёргиваю её и прячу в карман, оставив ту, что с сигаретой, на холоде.       Я, не посмотрев даже в последний раз, разворачиваюсь и шагаю обратно, не обращая никакого внимания больше ни на что. Ни на дрожавшее озябшее тело, ни на снег, ни на промоченные продрогшие ноги. Плакать больше не хочется, слёзы будто застыли и провалились туда, где всё вымирает со стремительной скоростью, поддерживая это решение. Идти обратно долго, остановок шесть, денег с собой нет вовсе; я не рассчитывала убегать так далеко и уходить одной. Я думала, что обратно мы вернёмся вместе, в нашу уютную двушку, где витает запах его сводящего с ума одеколона.       Уши заложило. В полном вакууме сигарета кажется самым сладким, что есть на этом свете, и я затягиваюсь во весь объём своих прокуренных лёгких, а затем медленно выпускаю дым, оставляя после себя шлейф. Нутро кровоточит, я прокладываю невидимыми пятнами дорогу домой, если вдруг заблужусь. Будучи потерянной и не реагирующей, шлепаю по снегу в тонких кроссовках и смотрю куда-то в пустоту, но не думаю ни о чём. Голова совершенно пуста, и эта тишина мне кажется самой громкой.       — Ха… ха-ха… — истеричные смешки подкрадываются близко, но не неожиданно. — Ты мог просто сказать мне. Просто поговорить со мной. Всё бы наладилось.       Разговаривать с собой проще, чем с кем-либо другим. Ты знаешь, что тебя не осудят, знаешь, что дальше тебя самого не уйдёт информация. Становится проще в разы, поговорив ты с собой, и пусть ты будешь казаться сумасшедшим в глазах других, но тебе станет лучше. Люди мимолётны.       Как и наша жизнь.