Немножко ближе к звёздам

Этот декабрь. И эта метель. И эта улица, которая постепенно делается тихой, шуршащей, пушисто-снежной. И этот день. День Данькиного рождения. Их с Максом день. Данька без брата представить себя не может. Если один родился, то и другой непременно появился бы на свет. И без брата разве был бы Данька тем, кем он стал? Вряд ли. Для Макса День рождения всегда был самым-самым любимым праздником. А для Даньки... Нет, ему тоже нравились подарки, и торт, и задувать свечки, и нарядные гости, и мамины гордостью горящие глаза. Но вот только... Вот только что-то всегда шло не так. Точнее так, но всё-таки не совсем. Даниэлька чуднóй такой, на девчонку похож, сказала как-то мамина подруга. А папа смеялся над его цветными ногтями на руках и ногах. Данька их фломастерами раскрасил. Он тоже рассмеялся. Цветные ногти - весело и красиво. Только папа как-то по-обидному смеялся, нехорошо как-то. "Подрастёшь, и надоест дурью маяться", - папа сказал. А Данька широко улыбнулся и подумал, что папа тоже подрастёт и поймёт в Даньке то, что он и сам в себе ещё не осознавал, а только чувствовал. И вот теперь, спустя много лет, у Даньки ногти разных цветов, а папа не понял, и рядом его нет... Снежинки оседают на щеках, ресницах, волосах. Данька бредёт без шапки. Снега всё больше, он клубится мерцающей дымкой, строит колыхающиеся арки, как коридоры ледяного чертога. Мимо неслышно проплывают припорошенные горбатые машины и редкие пешеходы в толстых куртках, похожие на сказочных зверей. И сам этот вечер, как неповоротливый белый медведь - вроде добродушный, но и куснуть может так, что болеть будет долго и нудно. Нельзя давать медведю спуску. И Данька один на один с этим днём, с этим декабрьским медвежьим вечером. Он один во Вселенной и один в своём собственном микромире, куда нет никому ходу. Он впускает понемногу Саню, приподнимает краешек полога, а там... Там много всего: светлого и чудесного. Но и страшные чудовища, огромные и уродливые, притаились и ощерились по углам. Эти чудища завели привычку выползать, рычать и скалиться именно в день Данькиного рождения. Но Данька научился укрощать монстров и не позволит им ничего разрушить. Его жизнь с Саней. С Барсиком и Гектором. С близкими и друзьями, с тёплыми вечерами в их тесной квартире, с поездками в Зеленокаменск, с любимым делом, с мгновениями, полными вдохновения, восторга, а иногда боли... Не успел Данька родиться, как едва не умер. В некоторые особенно тяжкие моменты ему казалось, что лучше бы даже умер. Совсем, окончательно, бесповоротно и навсегда. Но тогда... Тогда ничего-ничего не случилось бы... Данька не открыл в себе способности рисовать, а когда он рисует, мир меняется, и всё меняется, и он сам меняется. Рисунки говорят за Даньку лучше любых слов и фраз. Но не каждый может их прочесть. Некоторые читает мама, а когда-то и папа читал... Какие-то читает Макс. Но большинство способен прочесть только Саня. Саня... Если бы Данька умер, то и Саня ему не встретился. Саня наткнулся бы на кого-нибудь другого, а может, другую. И с ним или с ней смеялся, жил, готовил, любил. Его или её крепко прижимал к себе во сне... Саня уверяет, что быть такого не могло и очень сердится, если Данька спорит. И никакая теория вероятности его не убеждает. Только ты. У меня только ты, твердо говорит Саня. И у Даньки только он, только Саня. Лучший друг, советчик, надёжный партнёр. Любимый мужчина. Данькина любовь. Данькина большая любовь. Любовь. Так назвал он новый цикл рисунков. Саня не оценит. Слишком откровенно выходит, слишком нáголо, открыто и нараспашку. Саня не любит таким делиться. Только между нами, говорит он. Между мной и тобой. Это личное. Но Данька не может удержаться, а потому циклу быть. Пусть даже никто его не увидит. Никто-никто, кроме них двоих. Двоих... А когда-то в Данькиной семье было четверо, как сторон в квадрате. Но на деле вышла путаница, и скорее, квадратура круга. Данька никогда до конца не понимал значения этого понятия. И, как он ни старается, сколько не ходит на терапию, ощущает себя камнем преткновения и яблоком раздора. Теперь и у самого Даньки есть семья. Есть большая, но есть и маленькая. Он и Саня. У нас в семье, так Саня однажды сказал. Он говорил о какой-то несуразице, улыбался и шутил. А у Даньки внутри всё задрожало и скрутилось, то ли от страха, то ли от радости. Семья. Он так долго думал об этом и крутил так и эдак в голове и повторял на разные лады. И не знал, как спросить и завести снова речь. Как-то вечером, когда Саня ласкал и раздевал Даньку, он вдруг очень не к месту взял и всё-таки спросил: Сань, а мы правда семья? Он ждал, что Саня нахмурится или начнет хохотать, мол, нашёл, когда спрашивать или: давай-ка позже обсудим. Но Саня ничего подобного не сказал. - Конечно! Ты - моя семья, я - твоя, - невозмутимо подтвердил он. И тут Данька чуть не расплавился от нежности и стал целовать Саню. И чем он такое заслужил? Жаль, человек - существо неблагодарное и о хорошем частенько забывает, а временами не ценит того, что имеет. Вот и они с Саней ссорятся, и кричат, и возмущаются, и ругают погоду, и сердятся на другие мелочи. Или Даньку заедает, как прямо сейчас... Он знает, почему, но раньше боялся признавать, а теперь потихоньку осмеливается. Грызёт его тоска по отцу. Никуда от нее не деться. Невозможно выкорчевать живого человека из души и сердца раз и навсегда. Хотя Данька ни за что не будет звонить, писать и мириться. Восемнадцатилетие вспоминается, как кошмарный сон: в такси, в самолёте, снова в такси. Данька толком и не помнит, как шёл, ехал и летел. Он даже холода не ощущал, хотя явился из жары в мороз. Он бежал, как затравленный зверёк от охотника. Перепуганный заяц - вот кем он стал. И после возвращения в Большой город долго ещё ему мерещилось разное. Далеко не сразу его отпустило, но Саня был терпеливым - отогревал бережно и кропотливо. И Данька отмëрз. Последней оттаяла ледяная корка, которая толсто наросла изнутри грудной клетки. Данька прямо чувствовал, как она трескается, крошится и отпадает. От матери ему известно, что папа живёт на Гоа. Макс с отцом не общается и общаться не собирается. Брат если решил, то как отрезал и заморачиваться не будет. У Даньки так не получается, рубить с плеча ему трудно. Хорошо он помнит, как папа лечил его от ангины, когда мама уезжала к родственникам. И как папа придерживал сиденье и бежал сзади, а Данька быстро-быстро крутил педали, когда осваивал двухколёсный велосипед. Нога периодически подводила, вставала колом, а папа кричал что-то смешное, всячески его отвлекая и подбадривая. Или как они с папой вдвоем пошли на пляж, и папа зарыл Даньку в тёплый песок по шею и вылепил ему забавные лапы и хвост... Всего этого не выкинешь. Вот оно набухает периодически и болит. Особенно в снегопад, особенно вечером, особенно в День рождения. Двор белый и пустой, свет фонарей отражается от снега и дотягивается почти до звëзд. Неподалёку от подъезда Данька замечает знакомую фигуру. Они договорились не отмечать день в день, а в выходные зовут друзей за город. Но Саня... Саня, конечно, поступает по-своему... - Замело, - сообщает он вместо приветствия, когда Данька подходит ближе, и, как фокусник, извлекает из-за спины большой букет белоснежных роз. - В тон погоде, - Саня улыбается. Он тотчас привычно накидывает Даньке на голову капюшон и целует в нос. - Это не считается отмечанием, - Саня хитро подмигивает. - Я так и понял, - подыгрывает Данька. Лицо пощипывает от мороза, но внутри жарче, чем в бане. Удивительные вещи происходят, если любишь и тебя любят в ответ. - Но! - Саня поднимает вверх указательный палец, становится строгим и серьёзным. - Никто не запретит мне говорить, что ты лучше всех! Повод для этого не нужен. - Хорошо, - охотно соглашается Данька. - А ещё я тебя люблю! Очень-очень сильно люблю! Саня целует Даньку. А потом снова. И снова. И снова. И снова. И снова. И этот декабрь. И эта метель. И этот день. И даже все Данькины спрятанные чудовища и печали. Всё-всё на миг превращается в чистое, как свежий снег, счастье.