Если ты позволишь

      Не каждому человеку в жизни удается удостоиться подобной «чести», как смотреть собственным неудачам в лицо. Но Минхо несказанно везет. Он переминается с ноги на ногу, неловко шурша пакетом, что все еще у него в руках.       — Да поставь ты его уже, — бурчит где-то снизу Хан, развязывая и без того выпроставшиеся шнурки.       Минхо послушно выполняет эту полупросьбу, потому что можно было и повежливее, а с другой стороны, Хан ему ничем не обязан, так что и так сойдет.       — Проходи, — бросает хозяин дома через плечо, не оборачиваясь даже.       Решительный и немного дерзкий Джисон — это что-то новенькое. Минхо непроизвольно выгибает бровь, удивляясь и вместе с тем восхищаясь подобными переменами в поведении друга. Ппама уже оттоптал левый ботинок, а Хан скрылся в недрах квартиры, попутно сшибая что-то на своем пути, — можно было понять по тихому шипению и порции ругательств, выпущенных в сторону мебели. Все же что-то остаётся неизменным — неуклюжесть Хани первая в списке, и Минхо сдержанно улыбается. Он быстро гладит беснующегося пса, разувается и, подхватив бумажный пакет, заходит внутрь.       В его квартире пахнет так же, как и почти год назад — апельсинами и картошкой фри. Странное сочетание, но это же Джисон — весь одна сплошная противоположность и хаос.       — Куда можно?.. — голос надтрескивается, и Минхо прокашливается. То ли привлекая внимание, то ли стараясь унять дрожь, что неприятно расползается по телу, как чернильные пятна по чистому листу бумаги.       — Ты же знаешь, — слишком усталым тоном выдает Хан, и указывает рукой на дверь маленькой кухни.       Становится по-настоящему страшно, потому что Минхо действительно знает в этом месте каждый угол и каждый запах; знает, что загляни он на кухню, на столе будет валяться подсохшая апельсиновая корка, знает, что на диване в гостиной под подушками обязательно найдёт два джойстика от приставки, что на полу будут лежать игрушки Ппамы и очередная книжка, оставленная раскрытой обложкой кверху на последней прочитанной странице. И от этого сердце, будто кожаным шнуром сдавливает.       Пауза затягивается, становясь с каждым мгновением неудобной и неуютной. Хан тоже чувствует себя не своей тарелке — заметно нервничает, постоянно натягивая рукава объемной толстовки на фаланги пальцев. Даже Ппама необычайно тихий: залез в свою овальную лежанку и сложил мордочку на бортик, внимательно наблюдая за происходящим из укрытия.       — Я сейчас, — зачем-то уточняет Минхо и на мгновение скрывается в кухне, где жадно вдыхает аромат апельсина, а заодно и набирается храбрости. Пулей вылетает в гостиную, спотыкаясь о край какого-то нового коврика. Чертыхается, но остается на ногах, за что бесконечно благодарен Вселенной — упасть носом вниз сейчас было бы не самым лучшим вариантом.       Хан, усевшийся на диване, оборачивается на шум и еле заметно улыбается, тут же отворачиваясь. Минхо осторожно опускается рядом, оставляя между ними десять месяцев молчания и безопасное расстояние. Он ловит себя на мысли, что стоило бы выпить не энергетик, а чего покрепче, потому что ладони предательски потеют, и он старается незаметно вытереть их о брюки, но Джисон тут же ловит его с поличным, пристально вглядываясь в глаза.       — Зачем приехал?       — А Феликс всё такой же частый гость здесь, а? — зачем-то отвечает вопросом на вопрос Минхо, замечая на спинке старенького кресла знакомую выцветшую футболку с Сэмом Смитом.       — Ну, так позвонил бы ему и сам спросил, — Джисон злится, накидывает капюшон, и устремляет взгляд в окно на противоположной стене, — или узнал бы у Джинни, вы ведь зависаете вместе.       Не зависают. Уже очень давно. И его чувства к Хану — одна из весомых причин конфликта. Та злополучная вечеринка у Джинни, будь он не ладен, этот лучший друг, — там все началось или закончилось. Но ему это знать сейчас совсем не обязательно. Поэтому Минхо наклоняется вперед, упираясь локтями в колени и изучая крошки на полу, на одном дыхании произносит: — Я приехал ради тебя.       Оглушающая тишина подобна сильному взрыву, после которого никто не выжил. Но Минхо сцепляет пальцы в замок, будто бы поддерживает сам себя, уверяя не сдаваться, и продолжает:       — Мне потребовалось…время, чтобы кое-что понять.       Дрожь в теле становится сильнее, Минхо жмурится и тяжело дышит, словно марафон пробежал, а не пытается тут признаться в своих идиотских чувствах. Ппама, наверное, уже устал от этой сцены и, поэтому, свернувшись калачиком, посапывает. Джисон кажется даже не двигается, вслушиваясь в каждое сказанное с трудом слово. Как же кстати сейчас был хотя бы глоток алкоголя, после него у Минхо получается говорить откровеннее.       — Что, например? — подаёт голос Джисон, всё ещё не шевелясь.       — Что я трус и дурак. И что люблю тебя.       Воздух такой плотный и густой, как засахарившийся мёд. Температура подскочила, будто на миллион градусов, а на висках Минхо появились капли пота. Ему хочется сбежать: вскочить на ноги и нестись отсюда куда подальше, не оглядываясь. Потому что если он сейчас посмотрит в глаза Хана и увидит только пустоту и ничего больше — это его уничтожит.       Как же чертовски сложно-то.       — Ты понял это только сейчас или ещё десять месяцев назад, когда как трусливая крыса, собрал свои вещи и уехал? — голос Джисона звучит глухо, бесцветно. Ему тоже больно. И не все равно. И он заслуживает знать всю правду.       — Я испугался.       — А, правда? — язвительный тон Хана, точно острые шипы, врезается в душу, вскрывая застарелую рану.       — Мне показалось, что это было ошибкой. Я смалодушничал и сбежал.        Вечеринку ту устроил долбаный сводник Хван, до которого намного быстрее дошло, какого рода отношения между двумя его одногруппниками. Только вот повода признаться никому не представлялось.       — В конце концов, что ты теряешь? — заговорщически потирая ладони и улыбаясь, спрашивал Хенджин. — Мне кажется, он запал на тебя с самого первого дня как увидел, а это уже, — прищурившись, подсчитывал друг, — четыре года?       Ему тогда невдомек было, что Минхо больше года уже не может спокойно смотреть на губы Хана, не может беззастенчиво и невзначай касаться его, как делали Феликс или Хенни — сердце начинало разгоняться и пробивать ребра. Каким-то волшебным образом Хван точно знал, что всё между ними взаимно до чёртиков. Нужно было лишь поднести спичку, чтоб точно ебануло.       Купидон хренов. Разнесло так разнесло.       Из воспоминаний о злосчастном дне выдёргивает, словно багром, требовательный голос:       — Ты по ошибке зажал меня на вечеринке у лучшего друга, целовал до потери пульса тоже по ошибке, потом у нас случился ошибочно-охренительный секс? И ты знал, — он упирается указательным пальцем в плечо Минхо, а у него сердце стучит так быстро, что не сосчитать удары, — что я с ума по тебе сходил! А потом уехал, не объяснившись! — диван слева прогибается сильнее, а запах мятной жвачки оказывается совсем близко.       Минхо собирает остатки самообладания и поднимает голову, встречаясь с горящими яростью карими глазами. Джисон в бешенстве: на щеках выступил румянец, ноздри раздуваются, грудь под толстовкой высоко поднимается, пальцы вцепились в диван, словно именно тот тупил десять месяцев к ряду.       — У меня нет логического объяснения, почему я — мудак, ладно? — Минхо разворачивается всем корпусом, готовый с должной гордостью принять свою судьбу, которую держит в руках парень напротив, сам о том не помышляя.       — Это не похоже на извинение, — лицо Хана пылает, голос набирает силу и решимость.       Почему-то Минхо кажется, что сейчас — самое время. И он наклоняется, хватает ладонями щёки Джисона, фиксируя, и целует в губы. Со всей жадностью, жаром, вкладывая в этот поцелуй всё то, что никогда не сможет сказать словами — он слишком простой для всей этой возвышенной фигни. Он и без того непростительно долго собирался с мыслями, копаясь в себе так глубоко, как никогда раньше. Вытаскивая наружу свои настоящие чувства к другу, с которым они шли рука об руку с первого курса. К другу, который проник под самую кожу своим смехом, постоянными издёвками, дурацкой храбростью, которая всегда выходила боком обоим, всем своим существом Джисон заполнил мысли, сердце и душу Минхо.       — А так? — он с трудом отрывается от губ Хана, всё еще держа его лицо в ладонях.       — Если ты сейчас, — Джисон сбито дышит, глаза будто пьяные и взгляд расфокусирован, — снова уедешь и не вернешься, то катись к чёрту!       — Никуда я не собираюсь, — шёпотом произносит Минхо, поглаживая большими пальцами мягкую кожу, — слишком соскучился.       И он снова целует припухшие губы Хана.

***

      Кожа под пальцами Минхо мягкая и горячая, в спальне душно и пахнет близостью тел. В голове абсолютный туман. Джисон издевательски останавливается, насаживаясь не до конца, смотрит прямо в зеркало напротив кровати пьяным и довольным взглядом, и когда слышит позади себя хриплый выдох, опускается до упора. Минхо плохо соображает, да какой там — он вообще, кажется, теряет способность здраво мыслить. Стыдится своей несдержанности, но тут же толкается бёдрами вверх, круглая и аккуратная задница Хана приподнимается, открывая роскошный вид на происходящее, и Минхо резко опускает ладонь на упругое полушарие, запрокидывая голову от удовольствия, накатывающего, будто волны на берег. Ему хорошо. Так хорошо, как не было слишком долгое время, пока они оба были идиотами.       А теперь всё на своих местах. Правильно, до задушенного внутри глотки, крика. Счастье, греющееся где-то на задворках души, поднимается по лестнице из рёбер и высвобождается простым: «Я скучал», слетая с языка так естественно и безыскусно.       Джисон жадно хватает открытым ртом воздух и прибавляет темпа, задыхается сам, откидывая назойливые, ставшие влажными пряди тёмных волос со лба, но двигается всё быстрее. Минхо понимает, что долго в таком ритме он не выдержит и позорно быстро кончит: внутри Хан горячий и узкий, сжимается при каждом толчке. Глядя на Джисона вот так, сзади, он ловит себя на мысли, что этот парень был создан для того, чтобы им восхищались, воспевали в произведениях искусства, зацеловывали каждый миллиметр гладкой, чуть бронзовой кожи…а, ну, и для безудержного секса, конечно. Хорошо, что в комнате слишком темно и не видно зардевшихся кончиков ушей и слишком довольной улыбки. Минхо мысленно благодарит всех богов, в которых даже не верит, что этот вечер вообще случился. Что он-таки набрался смелости и приехал.       В реальность его возвращает смачный шлепок о его бёдра — такое вообще сложно пропустить, когда парень, по которому ты пускал слюни, сидит на тебе верхом и теперь сам подставляется под ласку, требуя самого пристального внимания.       — Ты в порядке? — Джисон оборачивается, пытаясь разглядеть на любимом лице тень сомнения, возможно?.. Но его губы тут же растягиваются в милой улыбке — слишком стеснительной для подобного момента, но такой ласковой и счастливой, что даже в темноте можно заметить блеск в ореховых глазах. Минхо в ответ разве что не светится от счастья, как лампочка, смотрит заворожённо на смущённого и слишком будоражащего его сознание Хана и глухо сглатывает, поглаживая спину — позвонок за позвонком.       — Не верится, если честно, — от мечтательности в голосе хочется блевать самому, но он действительно никак не поверит в то, что может вот так просто касаться, целовать, сжимать и, чёрт побери, трахать этого парня. Сумасшествие, неразбавленное и дурманящее похлеще любого алкоголя.       — Ли, ну не начинай, не сейчас, — Джисон закатывает глаза — то ли от удовольствия, то ли уже устал от зашкаливающей романтичности обычно сдержанного Минхо.       — Погоди, — молящий шёпот, слишком жалкий для такого, как Минхо. Он морщится от собственной покорности, но короткий смешок Джисона возвращает его с небес на землю.       — Ты очень близко, да? — этот дразнящий хриплый голос раздается десятком колоколов в пустой голове Минхо. Он поднимается на локтях, выпрямляется и коротко, но с чувством целует кожу между лопаток Джисона, покрытую испариной. Тот охает, замирая и привыкая к новой позиции, и Минхо видит в отражении, как чужие губы изгибаются в животном оскале. Внутри Хан слишком горячий, кажется, он сам не подозревает о том, какой властью обладает в этот конкретный момент. Ведь ещё одна такая ухмылка, и разум покинет Минхо, оставляя только буйство инстинктов.       — Не ближе, чем ты, милый, — пальцы Минхо скользят по правому боку Хана, задевают чувствительное место на рёбрах — Джисон дёргается и сжимается весь, так что хочется закончить прямо сейчас. Но Минхо собирает последние крупицы контроля, возвращая себе первенство в этой игре. Большим и указательным пальцем находит набухший сосок, сжимает и слегка оттягивает. Затылок Хана в ту же секунду оказывается почти на макушке Минхо, и парень удовлетворенно хмыкает.       — Кажется, ты знаешь меня слишком хорошо, — издевательски выдавливает из себя Джисон, начиная мучительно медленно двигать бедрами. У Минхо разве что искры из глаз не летят, от запаха чужого тела его мажет так, что звон в ушах стоит. Это где-то на уровне молекул, каких-то химических процессов совершенно — не может быть настолько хорошо и пьяно от другого человека, от его голоса, шепчущего бессвязно, от сильных рук, упирающихся в простынь. Они так близко сейчас, что кажется, будто вплавились, стали единым целым, перетекли друг в друга. И невозможно сказать, где закачивается Минхо и начинается Хан. Это что-то большее, чем любовь, это как одна душа на двоих, которая страдает без второй половины и полнится радостью, когда они вместе.       Простыни под ними сбились в громоздкое облако и изрядно намокли. По спине Джисона медленно скатываются капли пота, волосы в беспорядке — но ему так намного лучше. Дышать совершенно нечем, и Минхо ловит себя на мысли, что надо было хотя бы окно открыть, но тут же прогоняет эту чушь из головы. Он сильнее вжимается в Джисона, а его ладонь скользит по влажной коже вниз — туда, где сочится вязкой смазкой член. Минхо обхватывает его у основания двумя пальцами, несильно сжимает, но реакция оказывается намного приятнее — Джисон развязно громко стонет, инстинктивно толкаясь вверх, требуя, сделать всего пару движений, но Минхо медлит. Отплачивает той же монетой. Смотрит на лицо в отражении — осоловелые глаза, распахнутые губы, которые больше всего на свете хочется поцеловать, но на это будет всё время мира, напряжённая шея и нервно дергающийся кадык.       — Ты такой красивый, — легко слетает с губ Минхо, искренне и так тихо, но по улыбке Джисона — измученной и одними лишь уголками, — можно понять, что слова дошли до адресата.       Ответ теряется в воздухе, потому что кулак Минхо двигается вверх и вниз по всей длине, большой палец на мгновение зависает над головкой, кружит по ней, задевает уздечку, и цикл повторяется, но недолго.       Джисон порочно-красивый: его грудь и живот блестят от пота, он загнанно дышит, насаживаясь всё сильнее, зная, что Минхо больше не может держать себя в руках. Их движения становятся рваными и быстрыми, рука Хо дерзко останавливается, скользит вверх под протестующий и протяжный стон, крадётся к самому горлу, где нервно дёргается кадык, и обхватывает шею. Поясница Джисона выгибается, словно от удара током, в отражении напротив видны только сдвинутые к переносице брови, закушенная нижняя губа и придушенный стон, вырывающийся из лёгких. Минхо хватает сил только на то, чтобы прижаться лбом к горячей спине, и перед глазами тут же взрываются белые точки. Он жмурится, что-то шепчет, сильнее прижимаясь бедрами, и слышит, как несутся в галоп два сердца.       Даже спустя столько времени, они тонко чувствуют друг друга, так, что кончают почти одновременно. Какая-то футуристическая хрень, но какая разница? Стоит ли искать объяснение тому, что они сами не в силах выразить? Это просто есть между ними — химия, электричество, дрожащее в воздухе, какой-то природный магнетизм… Да чёрт его знает, что это вообще такое, но Минхо готов руку дать на отсечение — никогда и ни с кем ему не будет так хорошо и спокойно. Пусть он даже и не пробовал, но Джисону об этом знать не обязательно — засранец зазнается, а от его вечных шпилек по этому поводу придётся отмахиваться бейсбольной битой — не меньше.       Они вырубаются почти мгновенно, как только их головы касаются подушек. Каждый раз, когда Минхо начинает разговаривать сквозь пелену сна, Джисон просыпается и нежно гладит его по волосам, шепчет что он рядом и никуда на этот раз не денется, а потом невесомо целует в висок, прижимаясь к теплому боку посильнее и вдыхая родной запах. Только тогда Хан осознаёт, как много они упустили по собственной глупости, но нужно просто шагнуть вперёд. В завтра, где они уже никогда не покинут друг друга.       Он закрывает глаза и, выдохнув, закидывает ногу на безмятежно спящего Минхо.