Относительность счастья

— Леви, — позвал Эрвин, задумчиво глядя на звёзды. — Ты был когда-нибудь счастлив? Они лежали на крыше штаба, и на губах ещё чувствовался вкус поцелуев. Эрвин раскинулся во весь рост на расстеленном плаще, заложив руки за голову, Леви же улёгся с бо́льшим комфортом, используя его живот как подушку. Живот был тёплый и приятно грел затылок. Они не виделись несколько дней: Эрвин уезжал в столицу по какому-то делу, и вернулся уже в сумерках. Приехав, лишь умылся от дорожной пыли и сразу направился в кабинет Леви. Прикрыл дверь, позволил напрыгнуть на себя, придавить к стене и целовать долго и жадно, пока ноги не подкосились от тяжести. «Я скучал», — хотел донести Леви, медленно, но жадно сминая его губы своими, одной рукой вцепившись в крепкое плечо, второй оглаживая щёку с пробивающейся щетиной. — Мне тебя не хватало, — выдыхал Эрвин в его губы, словно бы Леви и без слов этого не видел. Они целовались так, словно не виделись тысячу лет — впрочем, Леви всегда казалось, что без Эрвина минута способна сойти за год. С его отъездом каждый раз начиналось тревожное, мучительное ожидание. Леви знал, что Эрвину ничто не грозит, что он умён и не позволит просто так загнать себя в угол. Но чувства, питаемые им к Эрвину, порождали беспокойство за него, и Леви всякий раз переживал, не случится ли что, не предъявят ли слишком любопытному командору обвинения, что он лезет, куда не следует, и более того — опасался покушения. Эрвина уже пытались убить с помощью наёмников. Леви сам, чёрт возьми, был таким наёмником, и оттого сознавал, что угроза совершенно реальна. Кто-то мог метнуть нож в спину командора, мирно возвращающегося ночью с приёма в гостиницу — и тот даже не успел бы понять, что умер. — Бери экипаж, — всякий раз наставлял его Леви. — Лучше сэкономлю на нём и куплю тебе что-нибудь вкусное, — с улыбкой отвечал Эрвин. — К тому же, мне нужно будет проветрить голову после выпитого вина, а ночная прогулка хорошо освежает. Леви ворчал. Грубо ворчал. Потому что Эрвин был для него ценнее всех тортов и пирожных мира, вместе взятых. Эрвин в ответ на ворчание лишь улыбался. — Я справился с одним наёмником, справлюсь и с другими, — говорил он, ласково глядя на Леви. — Не нужны нам тут другие наёмники, — ревностно возмущался Леви, вспыхивал, не желая делить Эрвина больше ни с единой душой, и уходил убираться. А через несколько тревожных дней Эрвин возвращался — без завербованных наёмников, зато с коробочкой чего-то блаженно-сладкого. Сбрасывал маску строгого и серьёзного дипломата, прижимал к себе крепко и порывисто, и Леви в такие моменты как никогда понимал, насколько же он любит этого человека. Не за объятия, не за пастилу или сладкие ягодные рулетики, а за то, что Эрвин всегда возвращался. А вернувшись, первым делом шёл к нему. Не переодеться с дороги, не поужинать, не заполнить какие-то срочные отчёты — а к нему, к Леви, словно Эрвин считал для себя самой важной, первичной целью увидеться с ним, дать знать, что он в порядке, и что Леви по-прежнему нужен ему, по-прежнему важен и очень любим. И Леви каждый раз таял в его объятьях, сознавая одновременно, и как сильно Эрвин принадлежит ему, и как всецело он принадлежит Эрвину. Был ли он когда-то счастлив, спросил сейчас Эрвин. Леви подумал, что наверное, его стандартное мрачное лицо, опущенные уголки рта и темные круги под глазами создавали впечатление постоянного уныния. Но ведь с Эрвином он был другим. Подпустил ближе, дозволял себе больше. Он расслаблялся при Эрвине. Улыбался при Эрвине. Смеялся вместе с Эрвином. И тот еще задавал такой вопрос? — Дурак, — сказал Леви и задрал голову, ощутив, как напряглись мышцы пресса под его затылком. — Я серьёзно, — произнёс Эрвин задумчиво. — Твоя жизнь с самого детства и по сей день… Мне кажется, она похожа на кошмар в ожидании смерти. Потери, лишения, боль… Знаешь, ведь после смерти отца я эгоистично счёл себя несчастным. И понял, как я был неправ, лишь после встречи с тобой. Леви, я даже представить не могу, каково подростку выживать в Подземном городе, не имея ни источника пропитания, ни единого близкого человека. Я жил наверху, под солнцем, у меня куча тётушек, я всегда был сыт, было кому заштопать, постирать и погладить мою рубашку, а внимание родни, которое я считал назойливым — тебе ведь его явно не хватало, и ты, быть может, даже рад был бы какой-то любящей тётушке, которая стремилась бы тебя опекать. Я этого не ценил. Но когда Фарлан и Изабель погибли, твои глаза… Твой взгляд… У тебя тогда не осталось ничего. Я порой надменно считал себя несчастным, но я ошибался. У меня всегда были друзья. Меня любят, ценят, уважают. Я герой для толпы, брат и отец — для солдат. У меня есть своя комната, приличное жалование, старый отцовский дом. А ты был всеми гоним, всеми презираем, не имел ничего и никого в целом свете, и потерял единственных, кем дорожил и кому был нужен… Леви, я говорил тебе тогда про титанов, но весь обратный путь думал, что ты — самый несчастный человек в целом свете… — Эй, — Леви сел и недовольно нахмурился. — Если ты сейчас скажешь, что завёл со мной дружбу из жалости — нос сломаю. — Нет, — Эрвин тоже сел и вздохнул. — У меня были куда более корыстные цели, и я уже рассказывал тебе о них. Я видел в тебе шанс на победу и желал этот шанс приручить, заставить послушно служить ради целей Разведотряда… Но вместе с тем ты интересовал меня с самой первой встречи и мне действительно хотелось узнать тебя поближе и стать твоим другом. Я испытывал сострадание, Леви, но видел в тебе много большее. Я не стал бы сближаться с тем, к кому испытываю только жалость. И ты это знаешь. Леви знал. В их мире было место только сильным. В мире Леви, где ребёнок ещё до совершеннолетия учился держать нож и ломать носы. В мире Эрвина, где любой, кто позволял себе застыть и испугаться, оказывался съеден заживо. Они позволяли себе мгновения слабости лишь наедине, на людях же носили бесстрастные маски неуязвимых людей, которые не ведают ни страха, ни отчаяния. Леви знал. Он и сам ни за что не сблизился бы с человеком, вызывающим лишь сочувствие. Он полюбил Эрвина за его внутренний стержень, за веру в его идеалы, за упорство, с которым он шёл вперёд к их достижению. И за упорство, с которым Эрвин пытался найти с ним общий язык и зародить первые ростки дружбы и доверия. И Эрвин никогда не обращался с ним, как с жалким и неполноценным. Эрвин с самого начала говорил с Леви, как с равным, как с человеком, способным на многое — и это уважение подкупило. — Тогда что за вопрос такой? — Леви покосился на него во мраке. — Был ли я счастлив? Конечно, был. Ты расписал мою жизнь так, что мне самому взгрустнулось, но это неправда. Я счастливый человек, Эрвин. И жизнь мне выпала очень счастливая. — После всего, через что ты прошёл? — тихо выдохнул Эрвин, нащупав его руку и накрыв своей, большой и тёплой. — Через что там я прошёл? — Леви вздохнул. — Эрвин. В жизни много хрени. Боль, несправедливость, потери. Бывают дни, когда хочется кулаки в кровь об стену разбивать. Но у меня была самая добрая и любящая мама, самый крутой наставник, самые лучшие друзья. А теперь есть охуенная работа и шикарный мужик в моём полном распоряжении. Конечно, я счастлив. — Леви… — Эрвин даже растерялся. Видимо, считал, что Леви, пройдя через всю боль утрат, оставил их скорбь в своём сердце. Леви оставил. Но куда больше ценил множество хороших моментов, чем редкие плохие. Да, мама мертва. Но Леви помнил, как ласково она гладила его по волосам перед сном. Помнил её добрый, заботливый голос, когда она промывала его ссадины на коленях. Помнил, как она рассказывала про верхний мир, прекрасный и бескрайний. Помнил, как на миг замирало от нежности её сердце, когда он прижимался к ней перед сном. Леви не хотел помнить, как сидел наедине с её трупом, не зная, как жить дальше, и зачем жить вообще, если её нет. Он стёр из памяти те страшные воспоминания, выжег из мозга раскалённым железом, чтобы помнить лишь хорошее. Как они с мамой гуляли у берега подземной реки, и он собирал маленьких улиток, ползающих по скалам у воды, и смотрел, как смешно и медленно они разворачиваются и расползаются по ладошке. Как они вечерами читали книги, которые маме давали подруги, потому что у неё не хватало денег на новые, да и книги под землёй были в дефиците. Леви читал, водя пальчиком по строкам, а мама помогала, если какое-то слово оказывалось ему незнакомым. А потом она готовила ужин, и он, хоть и скудный, казался Леви самым вкусным, что может быть на свете. Он был тогда счастлив. И помнил об этом счастье. Потом пришёл Кенни. Грубый, циничный, язвительный. Кенни мог отвесить подзатыльник или заставить тренироваться до тех пор, пока Леви не валился на землю от усталости. В те дни Леви сердился на него. После понял: Кенни был строг не из прихоти, а ради самого Леви. Кенни готовил его к тому, что называют жизнью, и без этого мужчины Леви бы не стал тем, кто он есть. Без Кенни он бы просто умер. В любой из дней, в любой из моментов. С тех пор он сотни раз оказывался на волосок от гибели, и лишь отточенные до совершенства ловкость, сноровка, скорость да необъяснимая сила во всём теле спасали Леви от смерти. И Кенни, хоть и сыпал сарказмом, хоть и обзывал по-всякому — тоже запомнился Леви, как хороший, важный, ценный человек. Леви не винил его за то, что ушёл. Винил лишь себя за то, что оказался недостаточно хорош, и наставник потерял к нему интерес. Леви и так был ему бесконечно благодарен. Ведь это был чужой мужик. Пусть и знакомый с матерью, но живущий своей собственной жизнью. И он принял в эту жизнь ребёнка, которому ничем не был обязан. Он мог бросить Леви, мог просто уйти и закрыть дверь. Но он забрал его с собой. Накормил, умыл, одел. Купил им дом. Учил Леви всему, что знал и умел сам, и потратил на него несколько лет своей жизни, пока не убедился, что теперь мальчишка точно выживет, справится и без него. Леви слышал истории об ангелах-хранителях, и таким ангелом считал Кенни, хотя он ни внешне, ни характером на ангела совершенно не походил, даже наоборот. Но несмотря ни на что, с ним Леви тоже бывал счастлив. Например, когда Кенни приносил с Поверхности новую курточку. Или когда подарил красивый, острый нож с крепким холодным лезвием. А однажды они пошли в таверну, и Кенни уступил просьбам любопытного ученика и дал ему глотнуть пойла из своей фляжки. Леви набрал жидкость в рот и тут же выплюнул. Он прокашливался, думая, как же это мерзко и зачем такое вообще пить, а Кенни расхохотался, по-отечески похлопывая его по спине, и Леви, отплевавшись, рассмеялся тоже — не потому, что было смешно, а просто от радости, что они сидят вот так вдвоём, как совершенно родные, ржут на пару, и им абсолютно плевать на посторонние взгляды и на причитания официантки. Тогда он тоже был счастлив. Потом в его жизнь пришла шайка. Постепенно, не сразу, но ребята стянулись один за другим. С ними было весело, хоть Леви и строил уже из себя важного и серьёзного руководителя. Парни были шумными, задорными, в свободное время только и делали, что шутили и рассказывали сплетни и прибаутки. Мальчишки, что с них взять. Среди них Леви чувствовал себя живым, как никогда. Они видели его силу и навыки и с готовностью признали главарём. Они вместе придумывали планы, вместе ходили на дело, и Леви казалось, что он нашёл новую семью, казалось, что так продлится ещё многие годы. Потом ещё и Изабель нашлась — милая, душевная, солнечная. Всеобщий ребёнок и всеобщая любимица. Сколько вечеров их банда провела у камина в старом доме, который когда-то купил Кенни. Болтали, веселились, бахвалились, смеялись. Леви сидел среди них, молча потягивая краденый чай, и чувствовал себя очень, очень счастливым. А теперь… Теперь у Леви было всё, о чём он ранее и мечтать не смел. Он умел лишь убивать, но ныне этот навык был направлен на благо человечества и на истребление титанов. Он получил настоящую, законную работу, в краткие сроки стал любимцем публики, получил лестное прозвище «сильнейшего», на которое хоть и закатывал глаза, а всё же втайне гордился. Из изгоя он стал героем, из преступника — военным высокого ранга, вхожим даже в кабинет верховного главнокомандующего и общающимся с ним на «ты». Девицы строили ему глазки, официальный оклад грел карман, в жизни наконец-то появился смысл и путь. А ещё — человек, который всё это ему подарил. Человек, который вывел его под бескрайнее небо, указал иную дорогу в жизни, помог осознать самого себя… И научил любить. Когда они только начинали общаться — Леви ворчал на приставучего Эрвина, но был рад, что тот уделял ему внимание. Когда они сидели вместе в кабинете Эрвина и пили чай — Леви был счастлив, даже если они просто молчали. Ощущалось в этом молчании какое-то понимание, впоследствии породившее их сильное, взаимное доверие. Когда Эрвин впервые поцеловал его — Леви был счастлив, хоть и сам спровоцировал этот поцелуй. Леви был счастлив каждый чёртов раз, когда мог прижаться к этому человеку и ощутить это невыразимое чувство в груди, такое всеобъемлющее, что казалось больше, чем само бесконечное небо. — Я счастлив, — повторил Леви, обернувшись прямо к Эрвину, смотря в его глаза, почти чёрные в темноте. Подался ближе, и Эрвин, поняв без слов, заключил его в объятья. Леви уткнулся в его плечо, вцепился пальцами в куртку, не желая отпускать никогда на свете. — Ещё раз подумаешь, что я — разнесчастный бедняжка — по морде получишь, — буркнул он в воротник. «Сейчас, — означало это в переводе. — Я счастлив прямо сейчас, Эрвин. Потому что у меня есть ты. И пока мы вместе, пока ты жив — мне не нужны другие причины для счастья». — Я тоже тебя люблю, — воспользовавшись каким-то удивительным, лишь ему одному подвластным переводчиком капитанского ворчания, ответил Эрвин, согревая ухо своим дыханием. — Спасибо. Теперь я тоже счастлив. Леви прижал его ещё крепче, чувствуя, как бьётся совсем рядом большое, сильное сердце, вечно стремящееся куда-то вдаль, за стены, но сейчас будто вложенное доверчиво в его ладони, принадлежащее из всех людей ему одному. Леви закрыл глаза, вдыхая запах Эрвина, ощущая его тепло, слушая его дыхание. И сделал ещё одно счастливое воспоминание.