Вызов

Иногда я думал, зачем мне это все. Иногда я думал, на кой меня понесло в эти светлые. От горького дыма першило в горле, и пульсирующая боль в голове то утихала, то нарастала. Прогалина в лесу была покрыта пятнами крови, и снег был покрыт пятнами крови, и разъеденная влагой каменная лестница, и повсюду валялись остатки темных големов, и чьи-то внутренности, и, почему-то, оленьи рога. На одном конце поляны орали, угрожая, и на другом орали, угрожая. Я бы хотел сказать, что мы, светлые маги, работаем быстро, четко, профессионально, но нет, мы так не работаем. Сплошной хаос и неразбериха. Кто-нибудь, пожалуйста, включите солнце и выключите их всех. Угрожали пленники – лесные разбойники, они же перекупщики запретных темных вещиц – произносили имена разных высокопоставленных лиц и в красках расписывали, что с нами скоро будет. Напротив изощрялся мой отряд, ничуть не уступая, потому что мы, светлые, учимся быстро, но в последнее время только плохому. С неба сыпалась снежная крупа. Я прошел по поляне, стараясь смотреть под ноги и не замечать никого, и моргая, чтобы прогнать из поля зрения плывущие пятна. В стороне, под деревьями, было уже тихо; здесь лежали накрытые тела. Отряд молодых светлых магов с Пустынного берега преследовал темного голема; в лесу они наткнулись на испуганных людей, которые попросили о помощи… Меня и мой отряд выдернули из нашего отделения в Камышовой заводи среди ночи. Но мы не успели; мы успели отбить искалеченные тела. Трое светлых были еще живы, но они не дотянули до утра. И заместитель командира Аниши. Ему повезло. Аниши сидел на земле, раскачиваясь, и прижимал к груди голову своего командира, перебирая ее волосы. Я подошел ближе и взял ее за руку – ее рука была уже холодна. С такими ранами не выживают; мы дали ей сильное болеутоляющее, и она умерла во сне. Но каждый светлый знает, что, если повезет, его ждет именно такой финал. Аниши смотрел пустыми глазами и что-то шептал. Ему чуть перевалило за двадцать, и он был недостаточно опытен, чтобы понимать, что доверять светлые могут только светлым. Лесные разбойники и торговцы темными вещицами, от которых сбежал темный голем, в котором проросли пять сердец и оленьи рога, не обрадовались, что на них вышли мы. Я разжал его руки и положил погибшую светлую на землю; заставил его подняться и передал следующему за мной Лайто, который, в отличие от остальных, был собран и спокоен. Аниши вцепился в меня, горячо и бредово бормоча о своей вине, и о своей ненависти, и о том, как он благодарен, и я говорил успокаивающие слова, как и должен был. Ни одно болеутоляющее не справлялось с моей головной болью. На поляне как будто поутихло – и ко мне сразу же подскочили близнецы Элем: – Командир, закройте глаза! Возможно, ко мне хотели подойти другие подчиненные, но Марена и Мартин растолкали всех и взяли меня за руки, умоляюще глядя снизу вверх. – Закройте глаза, мы приготовили для вас подарок! Учитывая, что они были выше меня на голову, просительно смотреть снизу вверх было сложной задачей. От их сияющих лиц меня мутило, и я зажмурился, чтобы мутило поменьше. Меня трепетно взяли под руки и повели вперед. А потом вверх по лестнице. – Открывайте, – горячо выдохнула Марена. Когда-то наверху лестницы располагалось сезонное темное святилище. Сейчас оттуда доносился грохот – громить его еще предстояло долго. А ко входным вратам, которые просто стояли, отмечая границу между миром внешним и миром темным, был привязан главарь разбойников. Его рот затыкал кляп, а под ногами у него были аккуратно сложены старинные на вид книги и свитки, а поверху все было завалено хворостом. – Командир, улыбнитесь хоть немного! – Мартин улыбался до ушей, протягивая мне факел. Порой я думал, что вот бросить бы все и уйти в горы. Я прикрыл глаза. Это была тяжелая ночь; и в ней было достаточно крови, и борьбы против темного наследия, борьбы, которая, хоть темных больше не было, все равно все чаще напоминала грязную бойню; и эти умирающие светлые, когда все знаешь наперед, но все равно пытаешься сделать хоть что-то и надеешься. Я ненавидел надеяться. Казалось бы, когда мы избавили страну от темных, новая счастливая жизнь вот-вот настанет. И она настанет, надо потерпеть еще немного. Совсем немного. И я медленно, раздельно сказал: – Это что, для вас шутки? Вы читали указания? В глазах Элем мелькнул ужас. – Это вы для нас написали? – умирающим голосом спросила Марена. – Вы написали для нас указания, а мы их не прочитали? Порой мне казалось, что меня сделали командиром только потому, что я, в отличие от прочих, на самом деле умею читать. – Или вы про то задание, – близнецы опасливо переглянулись, – где надо «собрать темные вещи, опечатать и передать в Контроль, обеспечить сохранность исторического здания, всех встреченных людей вежливо препроводить»… Я потер переносицу, болезненно морщась. Последний год всем светлым отрядам выдавали по два задания: первое, официальное, и второе, гораздо короче, которое не терпело творческого подхода. – Темные вещи уничтожить, темное здание уничтожить, людей здесь не было. Выполняйте, – факел, воткнутый в сугроб, зашипел, угасая. – И не надо ваших изуверств. Но каждое уничтоженное темное наследие – уничтоженное темное наследие. Как бы ни было. Какой бы ценой. Мы на шаг ближе к нашему счастливому миру. Мы справимся. Вниз по ступеням я спускался, вытирая кинжал. И остановился, увидев, что внизу происходит. Солнце вышло, освещая промокший и грязный мир, светлые моего отряда отступали в сторону, все в драной измазанной кровью и големной слизью одежде, а навстречу им выходили воины в красивой и чистой броне. Потом появились носильщики с паланкином. Я едва не повернул обратно и не ушел в горы прямо сейчас. Из паланкина, морщась и прижимая к лицу платок, спустился мой личный куратор Илени. Куратор Илени носил одежды сезонной расцветки, в старинном стиле, но с учетом новых веяний. По заляпанной земле он ступал так, будто ничего не весил. У куратора Илени была приятная внешность, глаза доброй кобры и душевный голос. Куратора Илени ненавидело все светлое отделение Камышовой заводи. Одно время я надеялся, что под его личиной скрывается могущественный темный, которого можно раскрыть и избавить мир от зла, но куратор Илени был обычным человеком, и все, что он делал, он делал исключительно по зову души. Я небезосновательно считал себя опытным магом, которого сложно впечатлить, и только одни слова, произнесенные одним укоризненным голосом, заставляли меня каждый раз вздрагивать: – …светлый Маро! Вот эти. Первым делом куратор Илени устремился к прибитому к земле голему, с живейшим участием наклонившись над месивом, все еще прижимая ко рту и носу платок, и с тем же укором сказал: – Светлый Маро, возможно, это был последний из их рода! Ага, сейчас. – Таких чудищ десятками по лесам скачет. И вы легко можете их встретить, если соизволите выйти в лес один и без оружия. Куратор. К сожалению, куратор Илени никогда не слушал хороших советов, и обниматься со своими любимыми темными монстрами в реальности не спешил. Я обвел взглядом нависающие над поляной деревья – гнилой бурелом, ямы со стоячей водой, овраги, предательски скрытые под слоем палой листвы – и меланхолично добавил: – В этих лесах и темные могут бегать. Наш мир – темное место. Поданая идея его увлекла: – Вы считаете, что кто-то из темных мог выжить? – Как настоящий светлый, я должен быть бдителен, – я поморщился; на самом деле я надеялся и небезосновательно верил, что нет. Куратор Илени отвлекся и теперь разглядывал деревья с задумчивой поволокой во взоре. Я позволил себе замечтаться, как он бежит в лес искать темных и блуждает в темноте, а потом ломает в овраге ногу, а совы и лисы голодно воют над ним и клацают зубами, и спасательный отряд находит тихого Илени, спокойного Илени, благоразумного Илени. Но это были лишь мечты, а светлому нельзя мечтать – я едва не пропустил блеск, пробежавший по мертвой плоти. И рванул куратора на себя, разворачивая и прикрывая собой, и подставил под рога наруч, другой рукой лезвием прибивая голема к земле. Илени сделал несколько шагов назад, сохраняя равновесие, и восторженно выпалил: – Оно живо! – Нет, оно мертво, – мой меч пронзил последнее, скрытое сердце, и теперь голем безопасно подергивался, больше не в силах подняться. – Но жаждать крови, плоти и людской боли – естественный инстинкт темных тварей. Куратор Илени стоял слишком близко к твари, и я не сумел прикрыть его так эффективно, как мог бы. От оленьих рогов я успел защититься, но острые когти и шипы проехались по локтю, разрывая одежду и стесывая кожу. Я поправил рукав, наблюдая, как куратор Илени, разом потеряв к голему интерес, устремляется дальше под негодующие взгляды моих подчиненных. – А где же те темные книги, которые вы должны были найти? – Они упали. – Куда? – с обидным подозрением спросил он. – В костер. – Темные книги очень сложно сжечь в обычном огне! Все на свете сложно, если не стараться. Куратор Илени вдруг стремительно взлетел по лестнице и остановился, увидев: – Этот храм, который вы должны были разыскать, стоял здесь сотни лет! До вас. – Он устал. Легко ли, сотни лет простоять. – Вы несете с собой хаос и разрушение, светлый Маро, – теперь глаза Илени вовсе не были добрыми. – Там, где вы пройдете, не остается камня на камне. Мы должны серьезно поговорить о ваших побуждениях. Жду вас в своем кабинете после возвращения. От развалин приунывшего уставшего храма на меня с сочувствием смотрели Марена и Мартин. Я сделал им знак, что отвлеку куратора Илени на себя, пока они зачищают то, что мы не успели. – Да вы ранены! – вдруг переполошился Илени. – А я держу вас на ногах. Вы должны возвращаться немедленно! На моей накидке уже проступали пятна крови, и даже мелкие царапины, оставленные големом, чернели и вспухали нарывами. Я попытался объяснить, что такие мелочи не помещают исполнению задания, а моя кровь сама выжжет яд... – Яд?! – ужаснулся он. ...но куратор Илени уже начал метаться и меня не слушал. Очень скоро мне захотелось прикинуться мертвым, чтобы он от меня отстал, но столь малодушные побуждения были недостойны светлого. А жаль.

***

Когда первые зерна Контроля проникли в Камышовую заводь, Контроль занимал только один стол в подсобке. И за несколько лет можно было наблюдать, как Контроль растет и ширится, как он забрал себе всю подсобку, а потом переехал в отдельное поместье и выстроил там здание в современном стиле. Людей там с каждым посещением становилось все больше, и они все были заняты, но никто не знал, чем. Я прошел по одинаковым коридорам, украшенным одинаковыми разноцветными флажками и плакатами, а встречные работники приятно улыбались мне в лицо и шептались за спиной. Они все были обычными людьми и, большинство, приезжими, и порой мне казалось, что эти люди что светлого, что темного в глаза не видели. Куратор Илени сидел за низким столом и, не отрываясь от развернутого свитка, кивнул мне на столик напротив. Я плеснул себе в чашечку воды из чайника, пролив половину, схватил кисть, ткнув ее в чернила, а потом в развернутую на столе бумагу. Куратор Илени утверждал, что рисование перед началом беседы помогает выплеснуть лишние эмоции и привести мысли в порядок; работало это или нет, у меня имелись крайние сомнения, но возить по бумаге кисточкой, изображая старание, было приятнее, чем с ним беседовать. Официально Контроль занимался делами магии, потому что после памятной заварушки с темными магами власти, очевидно, решили, что маги со своими делами самостоятельно не справляются. Контроль хранил магическое наследие и должен был следить за гармоничным сочетанием магов и общества – сильно запоздало; на их попытки сочетать общество и темных я посмотрел бы, а у нас, у светлых, проблем не было. Неофициально Контроль лез. Лез повсюду, и каждый светлый имел о пользе Контроля свое личное выстраданное мнение. – Вы пришли сюда в броне и дорожной одежде, светлый Маро, чтобы показать, что я выдергиваю вас с задания и не даю даже отдохнуть. И я, как совестливый человек, должен отпустить вас как можно скорее, – Илени даже не поднял головы. – Печально, что вы не хотите тратить на наши встречи время. Кисть соскользнула, оставляя поверх прочих каракуль жирный черный росчерк. Я не то чтобы не хотел тратить – я не хотел появляться здесь никогда. Куратор Илени не внушал мне ни малейшего доверия, насколько может настораживать человек, который развесил мою мазню по стенам и днями напролет ею любуется. – Давайте договоримся, Маро: или же вы идете навстречу и мы действительно заканчиваем быстро, или же вы идете домой и возвращаетесь ко мне завтра для хорошего обстоятельного разговора. Это угроза. Нет, это правда звучит как угроза. – Не могу вас отвлекать. – Я ваш личный куратор. У меня всегда есть для вас время. Вы можете обратиться ко мне с любым… – он прервал сам себя – я не надеялся, что от того, что понял, какую чушь несет – и поднялся, поворачивая к себе мой свиток. – У вас нет мира в душе, светлый Маро. Вы продолжаете гореть, а те, кто горит, быстро сгорают. – Прекрасно. Люблю смотреть, как все горит. – Разве об этом вы и ваши сородичи мечтали? Зачем так. Мой рисунок не настолько плох. – Весна в этом году поздняя, – куратор Илени замер, устремив взгляд в окно. А когда я так переводил тему, он осуждал. – Вам не кажется, что светлые становятся все более жестокими и злыми? Да ты побегай на этой работе, и не так озвереешь. Но первое, что я уяснил в общении с Илени – держать язык на замке. На нашей первой встрече я не сдержал, и с тех пор куратор Илени стал моим личным куратором. – Нет. – Вы устали, светлый Маро. Отряд из Пустынного берега переформируют. Светлого Аниши назначат командиром, дадут ему в подчиненные новичков… и сколько, по вашему мнению, они продержатся? Вы сами сказали, что мир – темное место. И он не становится лучше, как бы вы ни старались. Я сжал зубы и твердо сказал: – Мы справимся. Как будто у нас есть выбор. Не на болтунов же вроде Илени полагаться. – Мир – тонко настроенная система. Вам не приходила мысль, что, убрав из мира темных, мы что-то нарушили, какое-то равновесие, баланс? Я даже не сразу понял, не очередная ли это его странная метафора. Куратор Илени уже давно ходил вокруг да около, бросая туманные намеки и двусмысленные фразы, но я не думал, что он скажет – что он осмелится – сказать такое передо мной. – Я рад только тому, – кисть хрустнула в руке, переламываясь, – что мы сумели выжечь эту мерзость прежде, чем вы, сумасшедшие темнолюбы, получили право говорить. Темные были; темные держали эту землю в страхе; темных больше нет. Это все, что следует знать. Илени не шевельнулся, не попытался уклониться, и только на дне его глаз я заметил тень страха – и остановился. Он был всего лишь обычным слабым и глупым человеком, одним из тех, кого я, светлый, должен был защищать, и он вряд ли осознавал, что говорит. – Я не люблю темных и не против светлых, как вы считаете, – Илени чуть расслабился – понимание, что он действительно поверил, что я могу на него напасть, отозвалось внутри отвращением. – Я против бессмысленной резни и пролития крови, когда уничтожается все, что только может уничтожаться. Мне хотелось бы, чтобы все мы вместе жили в мире... Если светлый начинает вести себя странно, на него жалуются в Контроль. Куда идти, если странно ведет себя Контроль? – Темные никогда не будут жить с вами в мире, куратор Илени. Вы для них были забавной говорящей игрушкой, не больше, – я заставил себя разжать руку: обломки дерева проткнули ладонь, и крупные вишневые капли крови капали на бумагу. Как по мне, рисунок это определенно сделало лучше, потому что испортить его уже ничего не могло. Илени покачал головой – чуть ли не с восхищением: – Как же вы ненавидите. Вам никогда не приходило в голову, что у вашей ненависти нет причин, и она подпитывается сама собой? – Нет. – Даже тот темный не хотел вас убить… – Не успел. Или хотел взять в плен, что хуже смерти. Куратор Илени вздохнул, поднимаясь, и вернулся с аптечкой: – Я чувствую, что вас мучает прошлое. Если бы вы рассказали, что произошло на самом деле… Да с чего бы. – Мой доклад – точная фиксация произошедшего, и вы всегда можете перечитать его в сто первый раз, – уверен, тот самый доклад изучен Илени с лупой. Я брезгливо отодвинулся, не собираясь принимать помощь, и с наслаждением добавил: – Но знаете что самое прекрасное, куратор Илени? Что бы вы там не выдумывали про баланс и мир, темные не вернутся. Никогда. Он выпрямился и резко захлопнул крышку аптечки: – Я определенно убеждаюсь, что вы нисколько не счастливы, светлый Маро. Рана на вашем сердце только становится глубже. Вы глубоко травмированы… Я подпер голову рукой и с тихим отчаянием спросил: – Чем? – Вы глубоко травмированы, и даже не знаете, чем! У вас эмоциональное выгорание. – Что это такое? В каких темных запретных манускриптах вы получили эти знания? – Хватит, – мягко сказал он. – Я ясно вижу, что ваше душевное состояние неустойчиво, а постоянные переработки его ухудшают. Как ваш личный куратор, напоминаю вам, один из немногих личных кураторов, я отстраняю вас… Нет. Он не может. – …на месяц. Вам запрещено покидать пределы города, запрещено подходить к управлению, запрещено брать работу на дом и запрещено выносить книги из хранилища домой. Идите отдыхать, светлый Маро! И чтобы вам не было скучно, я обязываю вас отслушать тридцать часов курса «Современная этика». – Вы не посмеете. Он зловеще улыбнулся: – Еще как посмею. Или лекции, светлый Маро, или я вот этой своей рукой прямо сейчас подпишу вам направление в наш лучший ведомственный санаторий. Я отдаю себе отчет, что вы и там будете бегать и повсюду искать тьму, но наши доктора, уверяю вас, имели дело и не с такими случаями. Ваш друг уже пожаловался наверх, что вам пятый год не дают отпуск, и я могу запереть вас надолго. Вы поняли меня? Я поднялся и ледяным тоном ответил: – Я счастлив повысить свой уровень бесполезных знаний. Светлое отделение Камышовой заводи, в отличие от Контроля, окружали крепкие стены. Над ними едва поднимались крыши низких зданий, и там, за прочными дверьми, за закрытыми засовами, среди своих, можно было ощутить себя дома. Я предвкушал, как окажусь в своем кабинете; как разложу перед собой письменные принадлежности, дорогую плотную красную бумагу, тушь с южных островов, лучшие кисти, и составлю отчет для господина Аллури, нашего светлого главы, носителя знамени Сефи, самого сильного светлого мага, неподкупного стража, человека, которым можно только восхищаться. Один его взгляд на написанные мной знаки наполнял сердце гордостью. На работу меня не пустили. Охранники преградили мне путь; они чувствовали себя неловко, извинялись и отводили глаза, но не отступали ни на шаг. На этот раз куратор Илени разошелся всерьез, хотя, видит свет, я такого отношения после хорошо проведенной операции не заслуживал. Я не был ни слабаком, ни неудачником, я всегда был успешен, и у меня не было еще ни единого провала… Что они будут делать без меня целый месяц? Что я буду делать? Доклад для господина Аллури Сеаф пришлось быстро написать здесь же, в комнате охраны. Краткие результаты задания я отправил раньше и мог не торопиться, но о поведении куратора Илени – о его определенно темном склонении – требовалось немедленно сообщить. Я в отчаянии посмотрел на неаккуратные столбцы знаков, которые были явно недостойны, чтобы на них смотрел мой глава, и попытался вновь пройти через ворота, чтобы забрать из архива старые дела, которые требовали повторного изучения – в свое время их с пометками вернул господин Аллури, и поэтому я считал должным читать их сколько угодно долго и внимательно. На что охрана ответила дружным умоляющим восклицанием: – Командир Маро! Если мы вас пропустим, сюда придет этот… Они разом передернулись. – Этот... из Контроля. И твой приятель. Он уже приходил и скандалил, что тебя не отпускают с заданий. – Какой приятель? – с нехорошим предчувствием переспросил я. – Эмиль, – тихо ответил охранник. Ну что же, был человек и хуже куратора Илени. – Командир Маро… – неуверенно окликнул один из охранников и показал на лицо. Я потер щеку, и на пальцах остались красные разводы – я прижимал к лицу поцарапанную руку и измазался в крови, и даже не заметил этого. Неудивительно, что на меня так смотрели. Может быть, мне действительно стоит выспаться – я уже не помнил, когда делал это в последний раз. Камышовая Заводь была красивым городом. Я определенно был в этом уверен, хотя обычно видел ее в предрассветных сумерках, когда вместе с отрядом отправлялся на задание, или же в полночной тьме, когда с задания возвращался. Идти по городу днем было непривычно, я его не узнавал даже. Главный город, Сияющая столица, находился вверху, за перевалом. Местное светлое отделение, к которому я был приписан, вынесли в нижний город, Камышовую заводь, чтобы не мозолило глаза высшим господам. Деревянные домики с решетчатыми окнами и серыми черепичными крышами плотно обступали узкие улицы; с тех пор, как здесь повывели темных, даже дышаться стало легче, да и развалины уже снесли, а на месте пепелищ выстроили новые усадьбы. Я снимал второй этаж дома у пожилой пары, милых старичка и старушки; они встретили прямо на пороге, с осуждением вручая целую гору писем. Я высыпал их на стол, перебирая со внутренним холодком. Никогда раньше я не боялся писем, но то было раньше. Здесь были записки от знакомых из разных светлых отделений, но больше всего конвертов было от Эмиля. Очень длинных и очень одинаковых посланий. Когда ты приедешь. Почему не отвечаешь. Напиши хоть слово. Я оперся локтями на стол и закрыл лицо руками, внезапно ощущая, как на плечи ложится свинцовая тяжесть. Проснулся я, когда в комнате было уже светло. Вот что значит, когда не надо на задание – сразу успеваешь разлениться. У крыльца ждал посланец от знамени Сефи, который принес личное письмо от господина Аллури; я попытался выспросить у него новости, но он отводил глаза и говорил, что спешит. Послание господина Аллури я разворачивал со внутренним трепетом. Мой Командир редко писал мне лично, потому что он был всегда занят, а я был всего лишь одним из его стражей, и каждый раз был драгоценен. Должно быть, он сообщал, что меня снова призывают на службу – один из глав светлого Знамени мог отменить отстранение одним росчерком. Размашистым почерком на розоватой бумаге господин Аллури выражал беспокойство моим здоровьем и надеялся, что отдых пойдет мне на пользу. Я перечитал несколько раз, убеждаясь, что смысл от повторного чтения не изменился, и только потом заметил в конце приписку оставить куратора Илени в покое. Мой Командир всегда был добросердечен, и куратору Илени ничего не стоило сыграть на этом. И, конечно же, мой Командир не будет тратить свой гнев на такую мелкую сошку, как куратор Илени. А я даже не мог встретиться с ним лично, чтобы доказать, что я в полном порядке! К полудню я уже полностью извелся от скуки. Раньше я рассчитывал, что светлые моего отряда тайком проведут меня в отделение, или же вынесут нужные документы, но против прямых указаний господина Аллури они пойти не могли. Чтобы развеяться, я дошел пешком до главной заставы, а потом до Сияющего верхнего города, но не мог избавиться от мыслей, что прямо сейчас мои товарищи пропадают на задании или же готовятся к очередной битве. Что это будет за месяц. Бессмыслица. Над деревьями показались синие крыши зданий, и я понял, что ноги сами вывели меня к школе горных вершин – одной из школ Сияющей, открытой для всех, куда часто приезжали именитые ученые и мастера и вели беседы. Сегодня беседу вел Контроль. В конце концов, я сошел с ума достаточно, чтобы пойти на лекцию. Этика чего-то там. Не думаю, что нормальному светлому было вообще полезно знать про какую-то этику. Лекция уже началась, но меня, узнав мое имя, сразу пропустили, проведя к почетным местам. Большой зал был полон: отдельно сидели низовые служители разных ведомств, студенты множества местных школ и простой люд. Лекцию вели двое улыбчивых служителей Контроля, и я сразу ощутил, что о моем приходе они предупреждены и меня ждали. Два голоса красиво сочетались вместе, и они говорили складно; я пришел к середине беседы, пропустив начало – сейчас речь шла о темных, и я то выхватывал несколько фраз, то отключался, борясь с накатывающим раздражением. Я был удивлен, что послушать про магов пришло столько народу. Но это для меня темные были угнетающей рутиной, а для окружающих, теперь уже, интересной диковинкой. Темные, в конце концов, были могущественны. Не удивлюсь, если кто-то из этих людей им завидовал. – ...«Тьма» – полнота сил; бесконечный ряд неосуществленных форм, чистая возможность; и темные проявляют ее вовне, диктуя миру свою волю, и природа темных столь же глубока и подвержена страстям… Конечно. Видели б вы, что они в бешенстве творят. Мне сильно не нравилось, что они говорят о темных в настоящем времени; темных следовало бы отнести к далеко прошедшему. – Формы тьмы могут проявляться в нашем мире сами по себе и, не одухотворенные человеческим чувством, не скованные человеческой волей, несут разрушение и смерть. Наши светлые стоят на страже нашего мира; на границе того скрытого темного мира, но они лишь ощущают его, но не видят, и их сила – лишь частичка темной силы… С чего это мы вдруг ваши. – …и то, что мы добиваемся таким трудом и жертвами, темные могут выполнить легко. Интересно, очень интересно, кто же это рискует собой, кто же эти «мы». Безопасность или свобода. Знакомый выбор. Не надо надрываться, не надо умирать. Но темные потребуют плату. – …темные маги делятся на три ветви. Инициированные: ритуалисты черпают силы из трав, камней, живых существ и темных книг; но большинство темных, истинные темные, рождаются со внутренним темным взором, который расцветает вместе со взрослением и растет вместе с мастерством... – А третий вид? – спросил кто-то. Лекторы будто замешкались и скорбно опустили глаза, и я ощутил, что они довольны. – «Призванные». Говорят, некоторые люди подавляют свой дар, закрывая глаза; но сила все равно вырвется наружу, и, не умея ей управлять, не человек возьмет главенство над тьмой, а тьма над человеком. Как видите, у темных нет выбора, быть им темными... А, вот куда они клонят. – Есть. Но они им не пользуются, – я встал со своего места, ощущая, как на мне скрещиваются все взгляды, и кратко поклонился. – Как многие заметили, я светлый маг. И мне, как непосредственному свидетелю темы, хотелось бы добавить пару слов. Лекторы кивнули с благорасположением. Попробовали бы они меня остановить: если уж мне пришлось выслушивать этот бред, я не собирался терпеть его молча. Я прошел вдоль рядом сидящих людей, обращаясь ко всем и каждому, ловя их взгляды, ловя отголоски своих слов в их душах: – Уважаемые лекторы правы. Темные – сильнее. Сильнее меня, сильнее любого из вас. Для самого хилого темного не составит труда убить всех, сидящих в этом зале. А теперь ответьте себе, зачем таким сильным существам сдерживать себя? Они не воспринимают нас за равных. Мы для них – цель, мишень, игрушки для забав. Если у вас есть вещь, которая понравилась темному, темный отберет у вас вещь. Если темному понравился ваш дом, у вас заберут дом. Если темный приметит вашего близкого человека… или вас самих… – я выразительно замолчал. Люди вокруг глазели на меня, и, надеюсь, до них доходило. – А если темные сильнее всех – как вы их остановите? Кажется, больше меня на эти лекции не пустят. – Естественно, темный дар не обязывает совершать зло. Никакое врожденное свойство не может заставить человека творить зло, если человек сам этого не захочет. Но если те, кто владеет темным даром, раз за разом приносят боль и страдания – можем мы делать выводы, или мы слепы? – я остановился рядом с лекторами, возвышая голос и еле сдерживая кипящий в груди гнев. Жизнь без темных оказалась нелегкой, и кому, как не светлому, это знать; это мы оказались на острие удара, и мы служили щитом. Но кто мог предположить, что обычные люди так быстро устанут от собственной свободы и ломанутся обратно в клетку. – Естественно, темные хотели жить. И на каждого темного приходятся десятки, сотни убитых людей, которые тоже просто хотели жить. Они не владели усадьбами, деньгами и слугами, они не были ничем примечательны, их имена развелись на ветру и ушли в землю – и поэтому их жизни для вас ничтожны? Вы действительно хотите поговорить о том, как оправдать убийц, забывая об их жертвах? Тишина в зале была оглушающей. Лекторы смотрели на меня с улыбками, даже не пытаясь останавливать. – Вы говорите, что ни один темный не способен сдержать себя? – певуче спросила женщина. – Не способен на любовь, сочувствие, дружбу, добрые поступки? Это был опасный вопрос. При всей убежденности, я не мог ответить на него однозначно. Если среди светлых были отщепенцы, то и среди темных, наверняка, тоже. В массе своей темные были катастрофой; но желающие отыскать в темных искру добра найдут исключение, если захотят, и именно исключение поднимут на знамя, хотя это совершенно неверно. И я не говорил, что темные не способны на привязанность. Вполне способны, просто у них есть специфика. Я спрятал руки в рукавах, ощущая, как боль вновь сдавливает виски, и открыто ответил: – Скажу честно. Я такого чуда не встречал. – Благодарим светлого Маро за важное дополнение! – лекторы уважительно мне поклонились. – Надеемся увидеть вас на нашей следующей встрече. Тем более, скоро мы затронем тему светлых... Люди вокруг начали переговариваться, бросая на меня опасливые взгляды, и я понял, что на следующую лекцию приду точно. И у меня было дурное предчувствие, что мне не понравится то, что я там услышу. Обратно домой я возвращался таким усталым, словно весь день бегал по лесу за очередным творением темных. И лучше бы бегал. Нам, светлым, говорили в лицо, что мы оказались бесполезнее темных и неспособны никого защитить. Пока шепотом, за спиной, на этих смешных беседах. Но скоро заговорят в лицо. Столько наших умирает, и все это бесполезно. Хозяева дома посмотрели на меня как на злодея и передали очередное письмо. Всего одно, хотя в плохие дни Эмиль был способен за день отправить десять. Краткое, в отличие от прочих, написанное дрожащим, торопливым почерком. «Мне неловко тебя отвлекать Ты постоянно занят, но Я нашел признаки темного проклятия рядом с домом».