Вызов

Когда я шел к господину Аллури, я постарался одеться торжественно. Мне казалось, что эта встреча будет особенной; я ощущал волнение и душевный подъем, и я взял у знакомых парадные одеяния, в весенних сезонных цветах, светло-зеленом, белом и розовом, и подвесил к поясу кисточку, которую все это время плел в больнице, и она была такой красивой, что обзавидовался бы весь Контроль. И вот я стоял нарядный перед моим Командиром и слушал. Это. – Точнее, они хотят вернуть хороших, предсказуемых, контролируемых темных, – поправил сам себя господин Аллури, и здесь у меня чуть не случился нервный припадок, но я был стабилен и устойчив, как все светлые, и я это преодолел, и всего лишь спросил: – Где они таких видали?! Мой голос не срывался. Я уверен в этом. – Мне кажется, Контроль здоровых сильных темных с близкого расстояния не видывал никогда, – ответил господин Аллури полностью созвучно моим мыслям. – Но, так или иначе… – Они хотят откатить все назад. Мне самому было страшно, как прозвучали эти слова. Какими трусливыми ничтожествами нужно быть, чтобы пустить под откос все, что мы добились такими жертвами. Мы знали, на что шли, когда отказывались от сытой жизни, ломая клетку. Ради мечты, что будущее, только наше будущее, будет выстроено нашими руками… А оказалось, что у кого-то не руки, а клешни, щупальца, присоски какие-то. – Они хотят использовать этого темного. Заключить с ним соглашение. Сотрудничать. Позволить ему вернуть в мир упорядоченную тьму, чтобы восстановить… – Баланс. Господин Аллури поморщился так, будто я сказал ругательство. – Они видят в темном магистре Юлао спасение. – И мы это позволим? – Маро, Маро, – господин Аллури тяжело покачал головой и положил руку мне на плечо, и его рука была так тяжела, словно весь мир лег мне на плечи: – Мне ли тебя учить? Вывези его в лес и убей. Ночью я не спал, смотря в темноту и бесконечно прокручивая в голове детали разговора. – …я буду с тобой откровенным, Маро. У нас огромные проблемы. Страна разваливается на части. Мы слишком привыкли, что нас держат за горло и отдают приказы, и мы захлебнулись свободой. Господин Аллури умолк, словно ему было трудно говорить, но оттого я проникся к нему еще большим уважением. Как полевой командир, я видел лишь узкий круг своих задач: наша светлая верхушка противостояла всему миру. – Мир не состоит только в борьбе с тьмой, Маро... Беда уже здесь. В столичной житнице, провинции Спутанных трав, пятый год не могут собрать урожай. Колосья только начинают спеть, и их бьет мороз и град. Люди бегут. Пока в Сияющей им еще могут дать кров, работу и пищу, но лишь потому, что нас кормят южные провинции. Я был бы рад увеличить пайки светлым, но склады давно пусты. И мы уже отнимаем у юга все, – мой Командир до хруста сжал пальцы; но это были все эмоции, которые он проявил. – Контроль утверждает, что пять лет назад в темном сезонном святилище остановились весенние ритуалы. Власти в панике и готовы цепляться за что угодно. Если им скажут, что надо всем выйти и сплясать танец изобилия, все выйдут и спляшут, потому что это лучше, чем голод. А когда начнется голод, ты знаешь, что придет следом. Я знал. Я читал сводки. – Болезни. И тьма. – Пока соглашательство с темным – всего лишь частная инициатива Контроля. Но если мы станем мешать, нас, светлых, обвинят во всех неудачах. Нами и так недовольны. Но если темный покажет свою гнилую суть; если он покажет, что не способен на сотрудничество; если проведенный ритуал даст лишь губительную вспышку тьмы – Контроль получит сильный удар. От нарисованной передо мной картины кружилась голова; но я уже видел в ней некоторый смысл. – Какова вероятность, что темных выжило больше одного? – я долго избегал этого вопроса; но на самом деле я знал ответ еще до того, как господин Аллури произнес это вслух: – Наши архивисты хорошо постарались, собирая списки. И оказалось, что о судьбе шестой части мы ничего не знаем. Живы они, умерли, бежали или прячутся. – …но если Контроль выведет их на свет – поймает тварей на этого темного как на наживку – мы добьем их одним ударом! Расправимся с рассадником мерзости навсегда. В этом был смысл. Был смысл в безумии Эмиля и в темном магистре Юлао. Весь полный тьмы мир стремительно приходил в порядок, потому что передо мной на пути к прекрасному будущему вновь сияла простая и понятная цель. – Ты торопишься, Маро, – неодобрительно отозвался господин Аллури. Но он был нашим главой, а потому ему следовало быть предусмотрительным, и я смирил бушующее в душе пламя: – Когда я шел сюда, я хотел попросить вас отправить меня за Эмилем, но теперь... – Я не могу отправить тебя за Эмилем. Вы слишком тесно связаны. И я не хочу отправлять тебя с темным, но он не желает взаимодействовать ни с кем больше из нашего знамени, а доверять Контролю нельзя. Что это за слова такие вообще – доверять Контролю? – Я готов исполнить миссию, – мне вдруг захотелось склониться перед ним, как люди делали перед темными, но мы оба были светлыми, и я постарался выразить все чувства в голосе. – Ты – мой верный страж, Маро, – лицо господина Аллури смягчилось, и только глаза оставались усталыми. – Лучше всего будет, если темный попытается сбежать, и ты его остановишь. Но действуй по ситуации: я оставлю решение за тобой. И, Маро, если тебе покажется, что темный становится опасным – немедленно избавься. Неважно, как будет убеждать или угрожать Контроль. Я тебя прикрою. Мои светлые для меня важнее, чем вопли Контроля. Я устал вас терять. И я понял, что умру, но исполню свою миссию. Нижний город, Камышовая заводь, стоял на берегу большого старого озера. И на берегу, среди сухих стеблей, были наспех выстроены длинные дома, вокруг которых толпились люди в бедной залатанной одежде. Я и не замечал, что их так много. Я знал об особых южных дорогах, о вагонах с зерном, которые прибывали ночью, чтобы не привлекать внимания, и об отрядах светлых, которые были отряжены на их защиту. Но никто не обещал, что будет легко. Это все еще лучше, чем было. По крайней мере, я мог просто идти по улицам, не боясь, что меня схватят и казнят. Все ставни в кабинете куратора Илени были подняты. На столике в высокой вазе стояли ветки цветущей сливы с привязанными бумажными полосками. – А вы знаете, что это часть темного ритуала контролируемого пробуждения? – я тронул бумажную полоску, читая первые строфы «сны под снегом». Все эти ветки, цветы, деревца в кадках – всего лишь средство управлять природой и указывать ей. – Вы везде видите плохое, – куратор Илени вышел из соседней комнаты с подносом в руках, и поток солнечных лучей ворвался следом за ним. Куратор Илени все еще носил зеленый и светло-зеленый цвета на домашней накидке, подчеркивая дружескую встречу, на которой не надо соблюдать сезонные традиции. На подносе стоял чайничек; куратор Илени аккуратно растер в ступке сушеные белые цветы, смешал их с чайным порошком и разлил по двум чашкам. – Темный магистр Юлао желает, чтобы его сопровождали вы. Он доверяет вам. Над чашками курился парок. На вкус зеленоватый чай горчил и пах жасмином и лимоном. На лицо куратора Илени постоянно выползала улыбка, которую он не мог сдержать: – Длительный плен неизбежно оставляет раны и уродует психику. Магистр Юлао был близок к слому и потому уязвим, а вы освободили его, вы спасли его и вывели из тьмы страданий на свет. Ваш образ глубоко отпечатался у него внутри. Он успокаивается, когда вы рядом. Он хочет держать вас вблизи. Это неподконтрольно разуму, это сфера подсознания, которая нам неподвластна. Ну пошло волшебство. – Или же он разыгрывает перед нами доверие. И слабость. Я бы так сделал на его месте. Притвориться, что расположен ко врагу, заставить смягчиться к себе в ответ, и тогда исподтишка ударить. Так поступают темные – отчего бы им так не поступать. – …не могу полностью отрицать такую возможность. Но переоценить препятствие ничем не лучше, чем недооценить. Гениальный притворщик, которого вы описали, не провел бы пять лет в подвале светлого мага Эмиля. Темный магистр Юлао был прямолинеен – та его черта, о которой мы знаем. Его нынешние реакции нестабильны, но вполне искренни. Он расположен работать с вами… – Или же он будет рад избавиться от человека, который оказался свидетелем его унижения и слабости. И потому постоянно будет напоминать об унижениях и слабости. – Тоже не могу отрицать. Но я провел эксперимент! Вас удалили от нашего гостя на несколько дней, и тогда… – Что? – мрачно осведомился я, и Илени слегка передернул плечами, будто вспоминая неприятное: – Перемена действующих лиц ему не понравилась. Когда вы не появились в обычное время, он начал нервничать, и в дальнейшем его враждебность и недоверие к нам… и к вам… заметно возросли. Ваше отсутствие он воспринял как наказание по непонятным ему причинам, из чего следует, что он ассоциирует вас положительно… То есть темный хамил мне не потому, что знал, что ему за это ничего не будет, а потому что был на меня в глубокой обиде? Я и раньше подозревал, что мышление куратора Илени отличалось нестандартностью, но раньше оно все-таки было более человеческим. – А скажите мне, куратор Илени, правильно ли отправлять на задание столь травмированного нестабильного человека? Да еще, зная прошлое, в паре со мной? И этично ли ставить над людьми эксперименты? – Все хорошо, – ласково ответил куратор Илени. – Я подписал заключение, что можно. – Вы его боитесь, – внезапно осенило меня. – Вы даже не дали ему восстановиться. Вы хотите его использовать, пока темный не вошел в полную силу, пока он вынужден вам подчиняться. Он опустил взгляд, размешивая лепестки в своей чашечке, и улыбаясь полной внутренней загадки улыбкой, потому что никто в самом деле не понимал, что в голове у Контроля, этих людей, которые просто сидят на веранде и пьют чай и считают, что знают все лучше всех. – Что бы вы о нас не думали, мы вас внимательно слушаем, светлый Маро. Мы разумно осторожны. Я отставил чашку, из которой едва пригубил, и встал, смотря поверх его головы. Я не был уверен, что мы встретимся снова, но мне хотелось оставить за собой последнее слово, и хоть как-то защитить себя и всех светлых разом: – Ваш баланс – полная чушь. И ваше возвращение темных – полная чушь. Вы называете меня жестоким, когда я уничтожаю тьму, но для меня человеческая жизнь в приоритете. И если любые внешние силы угрожают людям, то тем хуже для них. Потому что я в самом деле люблю людей, а не свои извращенные представления о добре. Куратор Илени тоже отодвинул чашку, складывая руки в широких светло-зеленых рукавах на коленях, и кротко вздохнул: – А вы уверены, что ваши старания кому-то нужны? Не понял. – Видите ли, я тоже люблю людей. И я считаю, что людям нужно разнообразие. Постоянно нужны новые вызовы, чтобы их преодолевать. А еще я люблю светлых. Светлые – моя слабость. Но таким порядком светлых скоро не останется, светлый Маро, и я вынужден что-то делать! И признайте наконец правду. Власть темных держалась на силе и страхе. А вас, светлых, не боятся. И вы никогда не станете для людей достаточно хороши, как бы вы не старались, потому что никто не способен идеально соответствовать чужим ожиданиям. Но! – он резко хлопнул в ладоши, вновь возвращаясь к прежнему оживленному тону: – Вернемся к нашим делам. У вас перед магистром Юлао есть преимущество, и мы будем думать, как это преимущество сохранить. Важнее всего – не смейте его жалеть… Он бросил на меня полный сомнения взгляд. – Но с этим у вас сложностей не будет. И дальше… Меня втягивали в мутную историю. Господин Аллури вручил мне верительные грамоты, которые давали широкие права и возможность требовать помощь у любого светлого отделения; верительные грамоты, но рангом ниже, отдал куратор Илени. Впрочем, страна сейчас была в таком разобранном состоянии, что были места, где никакие разрешения не имели силу. Еще мне досрочно отменили недопуск к работе. Я заплатил за жилье на два месяца вперед, обновил указания на случай своей смерти, написал письма всем родственникам, друзьям и знакомым, отправил подарки, которые хотел отправить позже, прибрался в кабинете, чтобы моему преемнику было проще и приятнее принимать дела, и решил, что готов.

***

Мне было интересно, каким образом Контроль договаривался с темным; особенно та часть, в которой куратор Илени посвящал темного в свою концепцию равновесия. Я не смог бы всерьез рассказывать такую чушь. Темный стоял у окна уже одетый. Я давно заметил, что он старался лишний раз не двигаться, словно ему более безопасным казалось замереть на месте. Хотя он столько лет провел скованным, так что... так что... На нем была простая белая маска с черными линиями; это была наша светлая маска, потому что светлым, попавшим в плен, темные часто уродовали лица, чтобы было нельзя скрыться, даже сбежав. Она стала нашим символом; чем-то вроде знака сопротивления и знака страданий, и видеть ее на темном было злой иронией. Маска позволит ему отгородиться от чужих взглядов – так сказал куратор Илени – позволит чувствовать себя спокойнее, и снизит агрессию. Я с трудом отвел взгляд и кратко сказал: – Идем. Мне совершенно не хотелось с ним говорить, и мне не о чем было с ним говорить. Я не представлял, каким образом я буду изображать сотрудничество, но ради дела следовало придумать. Темный последовал за мной после заметной задержки. На этот раз порог он переступил решительно, и двигался не так скованно, как раньше, и хромота как будто исчезла. Я остановил его только перед внешними дверьми: – Пока ты рядом со мной, тебе не причинят вреда. Но я обязан предупредить. Сейчас ты выйдешь в город, и вокруг тебя будут люди. Если ты попробуешь на них напасть – я убью тебя на месте. Пока я еще способен это сделать. Темный наклонил голову, но, не видя его лица, я не мог бы точно сказать, что это обозначало. Отряд Контроля ждал нас во дворе. Решение не отпускать с нами светлых было правильным. Будь здесь светлые знамени Сефи, темный магистр Юлао прожил бы ровно столько, сколько потребуется, чтобы сделать шаг за тюремные ворота. С теми, кого навязал Контроль, я перезнакомился заранее; по мнению Контроля, они были полностью готовы для важнейшего задания, по моему мнению, они были полностью готовы к тому, чтобы путаться под ногами и слушать то, что внушит им темный, а потому были двойной обузой. С ними шло несколько бывших светлых из дворцовой охраны, из восточной провинции Тива, с забавными украшениями в волосах и татуировками на лицах, и мне все время хотелось спросить, как они докатились до жизни такой. При появлении темного они замешкались. Я ощутил, как покалывает кожу, концентрируясь, темная магия, и встал вплотную, готовясь вмешаться в любой момент. Опасный момент вспыхнул и миновал; командир отряда чуть выдвинулся вперед и почтительно, но без подобострастия, представился: – Мое имя – Нэацу из провинции Спутанных трав. Мы будем сопровождать вас и оберегать от опасностей. Темный не отреагировал никак. Я понимал, что заранее настроен пристрастно, но ничего не мог поделать. Мой отряд уже долгое время не выходил на связь. Мы, светлые, были уязвимы, и мы выживали, действуя вместе, и поэтому мы поддерживали в городах почтовые отделения, чтобы постоянно сохранять контакт. Контрольная дата еще не минула, но я все равно волновался. Мои светлые иногда работали без меня, их вели Марена и Мартин, но я был командиром, и я бросал свой отряд. Они были моей ответственностью, и я не мог их потерять. Как я мог потерять Эмиля, последнего из моего старого отряда? Я убеждал себя, что его падение началось не вчера; Эмиль вернулся на развалины и забрал темного сразу, а значит, гниль была в нем с самого начала. Но чувству вины было все равно. Эмиль постоянно был рядом – и его жизнь выпала из моего поля зрения. После войны многие светлые покидали службу и возвращались к мирной жизни; Эмиль ушел из светлых и перестал быть нашим. Эмиль должен был держать пленника в своем старом доме на Хвойной заставе. Вряд ли он был способен управиться в одиночку, и тем более перевезти пленника сюда, в Камышовую заводь. Ему помогали. Весь первый год после войны слился для меня в одну полосу. Сначала меня не выпускали из больницы и недобро обещали, что я не выкарабкаюсь; потом я возвращался с заданий, только чтобы отоспаться и выслушать Эмиля, то есть сначала выслушать, а потом отоспаться, если оставалось время. Я обитал, как и многие светлые тогда, прямо в светлом отделении – у Эмиля был собственный дом в городе. Сейчас я припоминал, что кто-то следил за домом, прибирался, готовил еду; и, с трудом выуживая чужие слова из памяти, я вспомнил, как Эмиль рассказывал, что нашел старых слуг семьи, которые сумели выжить. А значит, они видели много плохого, были верны Эмилю и ненавидели темных. – Господин Маро! Я очнулся и понял, что все стояли и ждали, пока я додумаю мысль. Ворота открывались перед нами очень медленно. Темный только сделал несколько шагов наружу и вдруг пошатнулся, заваливаясь на меня. Я стиснул пальцы на рукояти меча, едва не вырвав его из ножен, но темная тварь уже снова встал на ноги и пошел дальше. Чтобы успокоить бешено бьющееся сердце, потребовалось больше времени. Все слова куратора Илени не имели никакого веса. Темные магистры не имели привычки оставлять в живых тех, кто видел, как у темного магистра закружилась голова. Мы отправлялись ранним утром в установленный день отдыха, и потому город еще спал, а на улицах почти не было людей. Утренний ледок хрустел под ногами. На станции тоже было пусто, потому что ее заранее оцепили. Старый паровоз, громыхая, едва подполз к платформе, и вдруг издал резкий свист, и я ощутил, как темный напряженно замер. Темные магистры определенно не оставляют в живых тех, кто видел, как темного магистра пугает громыхающий поезд. Мне хотелось схватить его за руки, заломить за спину и так держать, чтобы он не смог и дернуться. Именно такого обращения ждал от меня темный, но я не собирался оправдывать его ожидания, и я напоминал себе об этом, когда стоял так близко, чтобы касаться его локтем, но не ближе. Темный как будто успокаивался. Два вагончика были старыми еще до войны. Один был полностью наш: Контроль сразу уместился в одном конце, а мы с темным в другом. Бывшие светлые подсели ко мне и попытались завести разговор об общих знакомых аж на Хвойной заставе, но я не слишком вежливо выпроводил их к остальным. Паровоз долго пыхтел, а потом все же со скрежетом сдвинулся, набирая ход. За решетчатыми ставнями замелькали дома пригорода; потом мы довольно долго ехали по темному ущелью, а следом вырвались на равнину, покрытую прошлогодней травой. Именно отсюда начиналась родная провинция Нэацу, с ее бесконечными полями. Темный стащил перчатки и ощупывал спинку сиденья; потом он переключился на окно, ощупывая ставни и то и дело касаясь защелки, но постоянно убирая руку. Его пальцы все еще были забинтованы, и, похоже, плохо действовали. Или же он боялся. Я следил за бесплодными попытками, пока сам не разозлился, а потом потянулся к защелке – темный отпрянул, а защелка была ржавой и заевшей – и поднял ставень. Из открытого окна ворвался холодный ветер. – Если станет холодно – скажешь, – слова сорвались прежде, чем я понял, кому их говорю. – Мне не холодно. Это были первые слова, которые темный сказал. Его голос звучал все еще глухо, но четко – и очень нехорошо напомнил мне голос темного магистра Юлао. Но в голосе темного магистра Юлао была напористость и сила, и высокомерное веселье, и ничего из этого не было сейчас. Темный снял маску и подставил лицо ветру. Его зрачки расширились так, словно старались поглотить весь мир, и я не выдержал: – Что ты видишь? Паровоз стучал, вагончики ехали, темный молчал долго. – Контуры. Образы. Весь этот мир чертит тьма, и он мой. Скромно, но кто бы сомневался. – Этот мир мой, потому что я часть мира, – понятия не имею, с чего темный взялся объясняться. Он вцепился в край окна и словно с мукой процедил: – И я. Принадлежу. Ему. Я посмотрел на сведенные судорогой пальцы, которые он теперь даже сжать был не в состоянии, и буднично уточнил: – Точно не холодно? Нет, мы не поладим. День никак не мог начаться. Облака только становились ниже, прижимаясь к земле, а под ними копились сумерки. Мы должны были доехать на поезде до озерной станции, а там пересесть на паром, а дальше либо рано остановиться в деревне, либо подняться до следующей ночевки. Все зависело от состояния темного и от моего настроения. На очередной станции поезд стоял очень долго. Наши из отряда пошли проверить, в чем дело, и тоже пропали. Оказалось, ночная буря повалила на пути старое дерево. Темный все еще смотрел наружу, жадно припав к окну. Его мир был так долго замкнут подземельем и больничной палатой, что, должно быть, даже голое поле, два голых дерева и жалкая деревушка вдалеке были желанной картиной. Я поднялся и сухо бросил: – Пошли. Он шел за мной неуверенно, как будто не веря – а зря, я светлый, и что обещал, то выполняю – но по лесенке спускался вполне ловко. Облака шли так низко, что, казалось, цепляли метелки трав. Как только мы вышли, с неба посыпалась снежная крупа, и я накинул капюшон. Темный подставил ладонь, ловя снежинки. А потом запрокинул голову, закрыв глаза. В дневном свете он выглядел еще более болезненным и изможденным. Он забыл маску, и один из машинистов уставился на него во все глаза, и я грозно зыркнул в ответ, заставив человека отойти. Увечья – не зрелище для развлечения. Крупа сыпалась так густо, что скоро скрыла холмы, и деревушку, и паровоз едва проступал черной громадой, а дорога обрывалась впереди в белом сумраке. Оттуда доносился приглушенный стук топоров и скрежет пил. Я пошел на звук, но не дошел – мне преградили путь два контролера. – Мы скоро поедем. Нам приказано не давать вам отвлекаться, – прямолинейно сказал один. Темный за спиной хрипло хмыкнул. – Светлый Маро известен тем, что способен найти тьму повсюду, а мы не можем так отвлекаться, – так же прямолинейно сказали контролеры ему, и я аккуратно взял их под локотки и поволок за собой. Я запретил темному общаться с контролем, а контролю хоть кто-то запретил общаться с темным? – Отвлекая его внимание на себя и вмешиваясь в ваше взаимодействие, вы нарушаете планы куратора Илени, – внушение я делал очень тихо и очень зловеще. – А вы знаете, что куратор Илени делает с теми, кто ему мешает? Я не знал, но, судя по их побледневшим лицам, они знали. Пути уже расчистили. Дальше дорога шла по старому мосту, под которым журчал темный ручей. Туда сбросили ветки, образовав запруду, и вода крутилась в водоворотах. – Здесь нет тьмы, – нервно сказал контролер, которого я все еще держал. Я вгляделся в переплетение ветвей и резко предупреждающе крикнул, бросившись вниз. Трое машинистов и двое контролеров отложили пилы и топоры и остановились на берегу ручья, опустились на колени, и легли в воду лицами вниз. Людей вытащили из воды, но очнулись они только тогда, когда я раскидал ветви, сложившиеся в строфы песни покоя и очищения. Случайно или неслучайно – возможно, было что-то такое на дне ручья или же в нем самом, когда он только разбил лед, вырвавшись на свободу. Жертвы темного заклятия утирали мокрые лица и ничего не понимали. Впрочем, как и всегда. Отряд из Контроля подозрительно озирался кругом и теперь видел опасность в каждой щепке. А где темный? Я потерял темного? Суток не прошло, а я уже потерял? Прекрасно, мастерство не потеряешь. За это время темный мог бы уже умчать навстречу свободе, чтобы я справедливо его ловил, но он даже не пожелал отлипнуть от вагона, наблюдая за происходящим со сложным выражением лица. – Впечатляюще, – сдержанно сказал он. Кажется, если он раньше не верил, что мы готовы вернуть темных, то теперь поверил. – Надень маску, – настойчиво напомнил я, когда мы вернулись на места. Темный взял маску, очерчивая контур пальцами, и спросил: – Мое лицо настолько уродливо, что на него невозможно смотреть? Да и на прежнюю его самодовольную рожу смотреть не хотелось. Я смешался, не в состоянии ответить. Внешность темных никогда не была для меня уродливой или красивой – это была внешность врага. Рубцы и бугры уже разгладились, а гниющие раны затянулись, но его кожу по-прежнему покрывала бледная сеточка шрамов, и это выглядело неприятно. Но, что гораздо хуже, его лицо постоянно неуловимо менялось – словно через темного пыталось проявить себя множество форм, которые обычный человеческий глаз был не в состоянии охватить во всей полноте. – Для темного сойдет, – выбрал я самый нейтральный ответ. – Но маску надень. Поезд простоял еще некоторое время. В вагон принесли горячий чай и вареные клубни. – Так значит, ты видишь тьму. Я не вижу тьму. Это тьма повсюду, куда я смотрю. – Я внимателен. – Мне не хватало такого человека в команде, – по обычному монотонному голосу было не разобрать, издевается ли темный, или просто забылся. – Люди, обычно, слепы. – «Мама, меня нанимают на работу»? – я хмыкнул и отвернулся к окну. – Но как ты это не заметил? – Я заметил. Но зачем мне обращать внимание на мелочь, которая не может мне повредить? Мелочь. Он назвал это мелочь. Но ерунда, чуть не погубившая пять человек, сейчас очень даже могла ему навредить. – Вы уничтожили то, что не понимаете, и остались с тем, с чем не можете совладать, – по его лицу скользнула тень злой насмешки. – Почему ты до сих пор обычный командир отряда? Впрочем, я знаю. Управленец высшего уровня должен видеть полную картину. А тебе ставят цель, и ты несешься к ней, не видя ничего вокруг. Можно было дать ему по зубам, и кто-то так бы и сделал, но это было как-то низко, и меня слова темного не тронули. Я был светлым, и я точно знал, кто я, и в чем моя цель, а он был просто раненым зверем и дерзил от безысходности. Его зрачки пульсировали, то сжимаясь, то расширяясь, и рваные края двигались в совершенно неестественном движении: – Но, раз у тебя иное мнение, то почему, светлый, ты мне помогаешь? Это был опасный вопрос. Это был первый вопрос, который бы я себе задал. Изобразить обожателя темных я не сумею. Изобразить, что я ощущаю вину за сотни убитых темных? Никакую вину я даже близко не ощущал, наоборот, вспомнить приятно. Но я собирался дать ему нечто лучшее, чем убежденность. Сомнение. Ведь еще больше, чем принимать подхалимство и верность, темные любят сбивать с пути. Крепко держать жертву и смотреть, как в ее глазах умирает все, во что она знала и верила. Нет большего лакомства, чем чужие принципы; и если темный увидит в них брешь, то вцепится и будет ломать, ломать, пока не растопчет в пыль. Подчинит себе. Это вызов и это цель. Я молчал достаточно долго, чтобы это было принято за нежелание отвечать, и ответил достаточно твердо, чтобы это было признаком желания что-то скрыть: – Это не мой выбор. Это мой приказ. Он поверит, что в глубине души я признаю необходимость темных. Или же он захочет поверить и захочет, чтобы я это признал. Ведь эти скоты даже мысли не допустят, что можно обойтись без них. Узкое длинное озеро лежало между холмами. К паромной переправе мы доползли уже после полудня, и здесь появились люди. На дощатой платформе сидели крестьяне с мешками, угрюмые лесорубы, и ждали только нас. Я уже подумывал заставить паром сплавать два раза – в известной задаче, перевезти на тот берег светлого, темного и нормального человека, перевозить следовало темного, а все остальные пусть идут ножками, или плывут, в общем, кому их судьба интересна. Но мы, светлые, обычных людей в сторону не двигали, и это только привлекло бы внимание. Нас пропускали, расступаясь. Я чувствовал, как гудит темная магия как натянутая тетива, в любой момент готовая сорваться. Темный снова начал двигаться резко и дергано, словно позабыв, как ходить; его первая встреча с обществом прошла неудачно, потому что первым он встретился с одной из котомок, неаккуратно ее задев. Я сразу же отпихнул котомку в сторону, прикрывая темного, и хмуро сказал приподнявшемуся человеку: – Что? Как и положено светлому, мои слова были мудры и убедительны, потому что человек молча собрал свои вещи, забрал топор, и ушел в другой угол парома. – Зараженный, – тихо зашептались крестьяне в залатанной одежде, и я понял, отчего они так косились на темного. И что мне нужно следить не только за тем, носит ли он маску, но и за тем, надел ли он перчатки. Руки темного выглядели страшенно – в бинтах с пятнами мази. Я рывком стащил свою перчатку и обхватил голой рукой его руку, поднимая выше. Темный не сопротивлялся и вел себя как неживая кукла. – Есть еще вопросы? – Пусть снимет маску, – нахально предложил кто-то. А если бы под маской был светлый – каково ему было бы это выслушивать? – Вы хотите, чтобы человек, пораженный темным проклятием, снял маску? – спросил я с большим вниманием, и дальше паром плыл в умиротворяющем, хорошем, полном молчании. Люди думали о своем поведении, и каждый раз вздрагивали, когда я на них смотрел. Наверное, их мучила совесть. Снежные хлопья ложились на воду. Потом снег прекратился, и озеро словно поглотило его цвет и стало мутно-бирюзовым. Приозерная деревня выглядела печально. Мокрые почерневшие хижины под соломенными крышами беспорядочно сбились вместе, а многие изгороди покосились. Неудивительно, что бедные жители так косо смотрели на чужаков. Гостевой дом стоял на склоне холма. С моим отрядом я бы за световой день добежал до самого храма, но тучи отливали синим, и я чувствовал в них мягкий холод готового выпасть снега, а идти под снегом и дождем по холмам с отрядом из Контроля и темным не было ни малейшей охоты. Я не был уверен, что темный путь выдержит; можно было бросить его на дороге, но что скажут о светлом, который бросает спутника на дороге. Раз мы светлые. Должны соответствовать. Мы выбрали это сами. – Скоро пойдет сильный снег. Остаемся на ночевку здесь. – Снег начнется с началом сумерек и продлится до полуночи, – тихим голосом сказал темный, и все одновременно посмотрели на него. Конечно, темный мог определить точнее, но он не должен был влезать в мое принятие решений. – Остаемся на ночевку здесь, – повторил я. Я лично прошел по всему дому, проверяя комнаты, и подобрал для темного ту, что запиралась. В стенах здесь были такие щели, что темный мог бы оторвать пару досок и сбежать, но для вида я планировал поставить охрану. Я оставил темного под контролем Контроля всего минут на десять. И, хоть на краю разума маячила тревога, что я вернусь и найду гору трупов, я решил, что риск незначителен, и хотя бы бывшие светлые из Тивы не позволят темному напасть. То, что что-то не так, я ощутил еще на лестнице. Светлые не позволили, о, нет. Светлые напали сами. Светлые прижимали темного к стене, стояли с боков, а один из них, Сона, стоял перед ним, и я как раз успел увидеть, как он резко бьет темного в живот: – ...ты, мразь, должен молчать!.. Я ворвался в их круг, схватил его за шиворот и отшвырнул назад. Светлые, светлым чутьем почуяв перемену обстановки прижались к стенам. Сона рванулся обратно, и я с наслаждением бросил в пышущее яростью лицо: – Ты отстранен. Свет, хоть кому-то из них это сказать. Его лицо разом лишилось красок, и я уже знал, что услышу дальше. – Предатель! Ну, я был готов. – Охранять, – я повелительно указал контролерам на Сону. Темный продолжал стоять, опустив голову, и я ухватил его за предплечье, в который раз удивляясь его податливости. Показывать ему ссору между светлыми я не собирался. Командир Нэацу, все это время растерянно стоящий невдалеке, поспешно отступил, и я на ходу сквозь зубы бросил: – За мной. Я был готов к обвинениям, но от того удар не вышел слабее. Вот так я выгляжу для светлых – перебежчиком, стелющимся перед хозяевами-темными? Я не мог раскрыть, что таков план – но во мне так легко усомниться? Я запихнул темного в комнату, задвинул засов, и приказал контролерам его охранять, и пригрозил, что если они ступят внутрь хоть на шаг, я запру их всех вместе в сарае и сожгу, не дав написать даже прощальный доклад. И, кипя от злости, вернулся обратно. Нас, светлых, никто не заставлял быть хорошими. Мы назывались так, чтобы отличаться от темных, и мы приняли наш кодекс, чтобы отличаться от темных. Потому что если мы будем поступать как темные, если мы не сможем предложить людям ничего лучшего, чем темные, зачем и за что нам бороться? Врезать обнаглевшему темному было логично и оправданно, раз мы враги, а жестокие времена требуют жестоких мер – Если бы мы были на равных, но мы не были на равных, и это было нисколько не оправдано в глобальном смысле. Каждый из нас – частичка будущего мира, лицо будущего мира, а что это за лицо, издевающееся над пленником. Пусть мы строили наш счастливый мир с кровью на руках, потому что во время войны мягкими быть нельзя, иначе разорвут, не было смысла опускаться еще ниже. Именно об этом говорил светлый кодекс. Я верил в его правоту, и в целесообразность, и немного в счастливое будущее, хотя не думал, что успею его увидеть. Сона нервно ходил по комнате, и сразу бросился ко мне. – Простите меня! – он был изрядно напуган. – Но этот темный, он… Темный магистр Юлао серьезно отметился в восточных провинциях. И в северных, и в южных, и в западных, очень активным он был, этот молодой магистр Юлао. – Ты был светлым много лет. Если твоего доверия не заслужило ни светлое знамя, ни Контроль, что ты делаешь среди нас? А этот вопрос я с удовольствием задам куратору Илени. Очевидно, он поделился с бывшими светлыми только текущим заданием, а желанием вернуть темных не поделился, в чем я видел примечательный образец лицемерия. – Но этот темный, он... – Назвал мои способности впечатляющими? – Да! – Предсказывает погоду? – Да! Он разговаривает! Он смеет говорить без разрешения! Он смеет открывать рот рядом с вами, с нами, он смеет, – Сону начало трясти, – жить! Столько наших мертво, а темная сволочь ходит по нашей земле! …я гладил его по голове, утешая, и тоскливо глядел в стену. Я старался быть хорошим командиром, таким, как господин Аллури: господин Аллури говорил мудрые слова, с которыми невозможно спорить, и все шли исполнять его приказы широкими шагами с чистотой в сердце и сиянием в глазах. У меня получалось что-то другое. – Командир Маро, вы должны быть с нами, – Сона бормотал сквозь всхлипы, но к сожалению, разборчиво, – Мы не должны такого допускать. Темные больше никогда не должны подняться. Темные должны трястись от страха в нашем присутствии. Мы должны вбить в грязь любой росток… С чистотой во взоре и сиянием в сердце Сона только что избивал пленника. Но как я мог обвинять его в том, что с удовольствием сделал бы сам? Безгласные бесправные тени. Учел ли куратор, что многие светлые если и готовы вытерпеть темных, то только на таких условиях. Слова Соны вызывали однозначно нехорошие воспоминания – подобную программу я слышал от темных, и как же они обижались на ответную реакцию. Мы слабы, но и нас вбить в грязь не получилось, трястись от страха из-за темной гнили, ха, еще что-нибудь смешное расскажите. – Ты поступаешь недостойно, Сона. Он вздрогнул. – А твое самоуправство едва не поставило нашу миссию под угрозу. У тебя есть приказ, и ты обязан его выполнять. Этот темный – ценен. Мы выполняем строго секретное задание, противостоя ужасной угрозе... Безумным идеям куратора Илени. Но как еще я мог объяснить. – Так значит, это правда? – совсем неуверенно спросил он. – Угроза? Тьма все сильнее... Неужели все настолько плохо, что мы вынуждены обратиться к темному, к этому темному? Зря я так сделал. Теперь рядом с выдуманным Балансом с одной стороны и пока эфемерной охотой на темных с другой, посередине будет стоять Неведомая Угроза. – Ты покидаешь отряд и возвращаешься в Сияющую, где получишь от господина Аллури все объяснения. Мой Командир, простите. Другие светлые из Тивы ждали в коридоре. – Вы сопроводите контролера Сону обратно в Сияющую. Проследите, чтобы с ним ничего не случилось по пути, – приказал я им. Итак, от опасных я избавился. Остались бесполезные. – Я сожалею, – печально сказал командир Нэацу. Я был полностью уверен, что если бы мы добились успеха, благодарности бы принимал Контроль, а если бы Сона забил темного насмерть, то все бы считали, что это сделали светлые. Куратор Илени подобрал удивительный отряд – там были люди, которые не думали вообще, и люди, которые думали слишком много, но о своем. Охранники у комнаты темного стояли навытяжку и как будто в самом деле старались, но в моих глазах это уже не могло их исправить. – Вы потеряли мое доверие. Завтра я и темный идем к храму без вас. Нэацу не решился спорить. Я не мог перестать думать, почему темный не сопротивлялся. Против светлых с численным перевесом, пусть и бывших, он бы сейчас не справился, но он не должен был так безучастно принимать побои. Он сдерживал себя, чтобы потом ударить исподтишка? Или же Эмиль сумел вбить в него принципы подчинения? Эмиль мог бы. «Эмиль должен был это сделать. Иначе он не сумел бы удержать темного магистра в плену. Это светлых на самом деле тяжело заставить; власть и подчинение – это одно и то же, и обе стороны заложены в темных. В больнице он напал инстинктивно и сам же остановился; у него определенно есть какой-то блок». Так сказал куратор Илени. По-моему, куратор Илени мог объяснить что угодно через что угодно. «Он вас тоже боится, вы этого не замечали?» Вот, о чем я говорил. Темный стоял там же, где я его поставил. Сона бил всерьез, но вряд ли темному это могло повредить. Это было бы очень неудачно, если бы ему отбили внутренние органы, о нашем обращении с пленными и так ходят плохие слухи. Согласно замыслу, мне следовало извиниться. Извиняться перед темным было против сердца. Оправдываться, что отряд набирал не я – глупость. Все произошедшее было отвратительным непрофессионализмом. Какой стыд. – Я приношу извинения за действия отряда, – сказал я, уже стоя перед темным. – Их поведение было абсолютно недопустимо. Они больше не следуют с нами, и будут примерно наказаны. Он слушал меня холодно и непроницаемо. – Я правильно понимаю, что ты зарабатываешь себе плохую репутацию среди радикалов? Очевидно, да. – Я делаю то, что считаю верным. – Интересно будет посмотреть, как ты будешь убивать других светлых, если придется. Я проглотил и это, чтобы не начинать ссору. – Я требую возмещения, – наконец сказал темный. – Мое доверие к вам серьезно пошатнулось, и я хочу видеть, что вы действительно раскаиваетесь. Но наказывать своих подчиненных сам, передо мной, ты, конечно, не будешь? Я стиснул зубы. – Я веду отряд. Все их ошибки – мои. – В таком случае я требую возмещение от тебя. Да ну его!.. Я мог рассмеяться ему в лицо. Мог заставить его идти дальше силой. Но чтобы достичь цели, надо чем-то жертвовать. – Я принимаю это. Кажется, темный сам не ожидал подобного исхода. Он молча наблюдал, как я закатываю рукав, снимаю перчатку, заклятые браслеты, разматываю слои ткани с защитными знаками. Его тоже можно было понять. Его положение было шатким. Он не мог на нас положиться. Мне нужно доказать, что мы идем на уступки, иначе я подведу Командира. Я твердо протянул руку, стараясь не думать, насколько это унизительно. Я светлый. Разве может он запятнать мой свет? Нет, естественно. Темный как будто колебался. Но он взял мою руку, поддерживая легко, словно стараясь не притрагиваться, и неощутимым движением, почти не касаясь кожи, прочертил линии. «Вина». В руку вгрызлась боль. Но только в первый момент, а дальше под кожей поселились обжигающие черви, и они ползали, ползали... Я знал, что темному будет приятно видеть, если я потеряю контроль, будет приятно видеть мучения светлого, и именно этого он желает, и именно это его успокоит. Но я не собирался доставлять ему ничего приятного. Я ведь представлял всех светлых. И я смотрел на темные пятна, стремительно расползающиеся от его пальцев. – Сделаешь темный герб – и наше сотрудничество закончено. Он не ответил, но, должно быть, понял, что я серьезен. На коже остались размытые грязные разводы. Я принялся возвращать на руку всю тканевую защиту. Наверное, можно было выкрутиться иначе. Но поведение Соны было моей ошибкой, и решение принять наказание было моей ошибкой, а значит, я заплатил за них справедливо. Охранники вместе с командиром Нэацу все еще стояли у двери и внимательно слушали. Может быть, ждали момента, чтобы пойти к темному и объединиться. А может, хотели проверить, хорошо ли я с темным обращаюсь, и не подвергаю ли его разным пыткам и наказаниям. А может, у них тоже был тайный приказ вывезти темного в лес и убить. Но в исполнении своих приказов я полагался только на себя. – Развернулись и идите отсюда писать объяснительную вашему совершенно некомпетентному куратору Илени, – вежливо посоветовал я им. И остался сидеть под дверью. «День первый. Нет больших испытаний, что я не мог бы перенести ради нашей общей Светлой Идеи и Вашего Имени, Господин Аллури…» Рука задрожала и поехала вниз прямо на имени. Сначала мне показалось, что меня бьет озноб от пережитой боли, но это сквозило из огромных щелей. Ночью сильно похолодало. Я обдумал эту мысль, обдумал еще раз, а потом стукнулся затылком о перегородку и снова поднялся. В комнате темного стоял невыносимый дубак. Сам темный забился в угол, закутавшись во все тряпье, которое было, и сейчас выглядел не грозным, а жалким. И что напишут в моем личном деле, «не убил пленника при попытке к бегству, потому что заморил, не дав сбежать»? Это бросит тень на меня, на всех светлых, на господина Аллури, не говоря о наших планах. Я остановился перед дрожащим от холода противником и брезгливо приказал: – С вещами за мной. Моя комната была самой лучшей и теплой. Я так старался, ее выбирая, а займет ее темный. Темный остановился на пороге, прижимая к себе одеяло, и нехорошо кривя губы: – А если я откажусь? – Попробуй со мной поспорить, – я забрал свой так не разобранный вещевой мешок и вышел, со стуком задвинув за собой перегородку. Некоторое время внутри комнаты было тихо, а потом, судя по шагам, темный начал нагло обустраиваться, как и полагается темным. Потом его шаги приблизились, и он постучал о перегородку прямо над моей головой. – А что подумают остальные? Я для того ли становился светлым, чтобы какие-то темные без конца указывали, что мне надо думать, что обо мне подумают? Я вздохнул, усаживаясь у двери удобнее, и спрятал лицо в воротнике. «Господин Аллури, нет больших испытаний… …нет больших…»