Вызов

Сначала я увидел отсвет – багровый отблеск на ночных облаках. Потом почувствовал запах дыма – зарево поднималось пульсирующим куполом, поджигая мрак. Поезд шел к южной столице, а она горела, как всегда в моей памяти. Хлопья пепла кружили у окон. Прицепной вагон затрясся на осыпи, огибая убогие развалины предместья; тени задвигались, и алый смерч взметнулся в небеса, обращая тьму в месиво красного и черного. Нэацу согнулся, надрывно кашляя. Красиво. – Красиво, – сказал темный, но из-за грохота вагонов и гула я не был уверен, что слышал. Полыхало что-то в центре, и возможно, особняки темных. Жаль, что не я поджигал. Южная темная столица была крупным транспортным пунктом: здесь соединялись пути на север и на юг. В моей памяти она осталась ровно двумя вещами: первая – полгода уличных боев, и вторая – когда после войны я просил о переводе сюда, и мне отказали. Не знаю, чем я провинился перед господином Аллури, но, очевидно, в чем-то провинился. На вокзале нас встречали. Вооруженные светлые носили маски, и глаза у них были красными от дыма. Но Приближенная Янъи стояла впереди всех, безупречная, без единого изъяна. Она протянула мне руку, и я ступил на платформу, с дрожью вкладывая ладонь в ее ладонь. – Командир Маро, – она прижала мою руку к груди и едва заметно улыбнулась. – Мы рады. – Приближенная Янъи! Такая честь вас встретить! – Нэацу спрыгнул вниз, разглядывая ее с бесцеремонным любопытством. Для человека, уже пострадавшего от светлых, Нэацу тянуло к опасности как мотылька на огонь – впрочем, может быть, убиться о светлых ему было менее страшно, чем о добрую улыбку доброго куратора Илени. – Я Нэацу, Контроль Сияющей столицы. Приближенная едва ли удостоила его взглядом, смотря мне за спину. Темный маг застыл на месте, оказавшись под перекрестьем взглядов – тьма в коконе одежд, смотрящая через узкие прорези маски – я ощутил, что сейчас случится что-то плохое, и я был готов закрыть собой Приближенную и защищать своих, если темная дрянь нападет, но… – Ваш город горит, – заметил я, исключительно чтобы разрядить обстановку. Говорят, приятно возвращаться в памятные места и видеть, что там ничего не изменилось. – Пусть горит, – равнодушно отозвалась Приближенная Янъи и выпустила мою руку. Ощущение ее магии растаяло, оставив лишь отзвук, перезвон золотых колокольчиков, очищающий грязный разум. Но мы не можем требовать, чтобы Приближенные вечно держали нас за руку. Один из светлых подал мне маску. В усталых красных глазах все еще было отвращение, и на долгий миг мне показалось, что на меня смотрят как только что смотрели на темного мага; но потом его взгляд потеплел, и светлый ткнул меня пальцем в переносицу: – Ты! – Нет. – Маро! В какой прекрасный день ты прибыл! – Надеюсь, вы разожгли этот огонь для меня, – я все-таки вывернулся и шутливо прижал руку к сердцу. Митси был в отряде Приближенной Янъи еще до нашей первой встречи: мы встретились здесь, и наши понятия о хорошем совпадали. – Нет, но если бы мы знали… Он умолк, поймав мрачное выражение Приближенной Янъи, и я умолк тоже. Взгляд темного мага буравил спину, и перед ним нельзя было показывать ни мягкость, ни дружеские чувства – только сплоченность, суровость и профессионализм и что там еще подобает. – Жгут мародеры, скрывают следы. Может быть, грязи станет меньше, – сухо пояснила Приближенная Янъи и резко развернулась. Ничего не случилось. Светлое отделение южной столицы встретило темного магистра Юлао, и ничего не произошло. У меня осталось ощущение, что именно это значило плохое. В комнате, выделенной темному, было большое окно – раз, но забранное деревянными рейками – два. Я безотчетно подергал их, проверяя на прочность и понимая, что в таком виде комната приобретает весьма однозначный облик, и бросил в пустоту: – Это местная традиция: все закрыто, и в моей комнате тоже. У себя я даже не стал зажигать лампу и лег на постель прямо в одежде. Сквозь частую решетку пробивался резкий белый свет. Я коснулся резного футляра, спрятанного под одеждой, и вытащил его за цепочку, и достал узкую полоску бумаги. В сумраке я едва ли мог разглядеть слова, но я видел их, стоило только закрыть глаза, и они были черными, чернее с каждым разом, словно чернила все прочнее въедались в бумагу. «Когда придет время, ты можешь убить его так, как пожелаешь». О, мой командир, господин Аллури. «Или, если пожелаешь, я убью его для тебя». Я сжег и их. Проснулся я от вспышки и грохота – снаружи шла гроза, и ливень, будто дождавшись сигнала, рухнул с неба. Пожар, очевидно, завершился, так и не порадовав Приближенную Янъи. Я уснул прямо в одежде, и после пробуждения в голове было мутно, и я долго и бесполезно смотрел в окно в полную черноту. Над вокзалом поднимался размытый ореол света, и сквозь раскаты грома мне все равно казалось, что я слышу с той стороны гудок поезда и крики. В запутанных коридорах и лестницах не горел свет, и мне не встретился ни один человек, когда я спускался вниз. Входная дверь оказалась закрыта снаружи – казалось, во всем здании были только мы, и нас не стремились выпускать. Тогда я поднялся наверх, под самую крышу, и оттуда сумел углядеть часть путей. Прибыл очередной южный поезд с беженцами. В ярком свете фонарей на платформу сходили все новые люди, а после начали выносить носилки.

***

– Вот здесь порт, вокзал, пути и склады – это режимные объекты, и вход для вас запрещен. Вот здесь карантинные бараки – вход вам запрещен. Вот здесь размещается гарнизон… – Входить туда запрещено? Приближенная Янъи подняла на меня сосредоточенные холодные глаза и сказала: – Да. Линии на ее лице блестели расплавленным золотом. Пожалуй, вчера я все же надышался дымом. Голова была тяжелой и горячей, и я прижимал к виску смоченную в холодной воде ткань и смотрел в окно на уже полностью расцветшую зелень. Из окна можно было в деталях полюбоваться, как командир Нэацу идет по двору, придерживая здоровой рукой большую коробку, и пытается открыть дверь. Нэацу разрешили быть здесь только в обмен на какие-то важные сведения Контроля, и сведения Контроля были тяжелы. Оказавшиеся рядом светлые смотрели на безуспешные попытки в легком замешательстве, пока один не выдержал и не отодвинул створку. Раньше я не понимал, зачем Илени отправил на задание человека с травмой, но добрый куратор Илени был добр в своей обычной манере. Травму он использовал как средство манипуляции: едва ли хоть один светлый поможет представителю Контроля, но в издевательствах над человеком со сломанной рукой нет чести. – Выходить в город можно. Я чувствовал, что Приближенной Янъи очень хочется сказать «запрещено» и что незваные гости могут находиться только в одном здании с решетками и больше нигде, но идти против приказа господина Аллури она не могла. Приближенная устало вздохнула и наконец пошевелилась, вставая, прекратив походить на статую, и провела рукой по татуировке. Темные ставили пленным светлым клейма, чтобы те никогда больше не смогли скрыться: Приближенные сделали из знака позора знак своей славы – хотя у большинства Приближенных уже были клейма. Господин Аллури запретил это остальным. Жаль. Я понимал, насколько нагло с моей стороны будет просить это у господина Аллури, но все же. – Я доверяю Аллури больше, чем себе. Я вздрогнул, когда ее холодные ладони легли на лицо – холодные пальцы на глазные яблоки, ободок простой печати, узор вырезанных на коже знаков – и головная боль исчезла. Митси чуть не налетел на меня на лестнице: мне показалось, что он совсем не рад меня встретить, но он все равно изобразил дружелюбие и взялся меня провожать. Мне показалось, что и мыслями он был не здесь, и отвечал скомкано и неохотно. Можно понять. Светлые не проявляли ко мне враждебности, но я отчетливо ощущал тень, которая теперь пролегла между нами. И это было правильно. Скоро я принесу господину Аллури победу, однажды солнце будет светить снов, но пока – встретив человека, сопровождающего темного мага, следует быть осторожным. – Что ты делал эти пять лет? – Митси чувствовал детали не хуже, чем я. И как будто пытался извиниться. – Я помню, из твоего отряда выжил человек, Эмиль: как он? Меня чуть не согнуло от хохота. Да, Эмиль поживал лучше всех. За пять лет моя жизнь побывала веселой и еще веселее, но едва ли мне хотелось об этом рассказывать. И я ответил уклончиво и размыто; так же уклончиво и размыто, как только что отвечали мне. У дверей моей комнаты я ожидал, что Митси уйдет, но он схватился за створку, мешая открыть, и перегородил мне путь: – Среди нас ходили слухи, что господин Аллури хочет сделать тебя своим помощником. – Кем? – в первый момент я растерялся, не в состоянии подобрать слова. О таком возвышении и помыслить было невозможно: я не был достоин. Я не мог сравниться с Приближенными, с теми, кто был с моим командиром с самого начала. И я прекрасно отдавал себе отчет – чтобы стать помощником господина Аллури, чтобы встать рядом и взять на себя часть его груза, надо быть чем-то большим, чем командир отряда, который только и умеет, что повсюду видеть тьму. – Нет! – И печально видеть… нет, то, с чем ты связан… – он нервно дернул головой, и резко уставился на меня. – Я надеюсь, ты удержишься, Маро. Я с мрачным весельем посмотрел на дверь, зная, что темный за ней, всего за двумя перегородками, и, может быть, слушает нас и что-то слышит: – Печально. Но я это переживу. Темный смотрел в чашку с водой. Возможно, он хотел убедить меня, что я плохо с ним обращаюсь. Темного я уже проверял с утра, когда принес ему завтрак – к которому он, кстати, не притронулся. Похоже, он снова не спал всю ночь, и листы бумаги для каллиграфии лежали на столе, подготовленные, но так и не тронутые кистью. С утра я не сказал ему ни слова, и приказ собираться после длительного молчания звучал так, будто я разучился разговаривать. Южная столица представляла собой зрелище потрясающего разрушения. Но пожар сюда не дошел: только сверху, со стен, были видны черные плеши. Темный вертел в руках белую маску, бросая на меня короткие взгляды, когда думал, что я не замечаю. Он выглядел плохо; его кожа, и раньше не отличавшаяся здоровым цветом, теперь казалась сероватой. Я бы сказал, примечательно плохо: он выглядел как пленник, много дней прождавший смертного приговора. Я мог бы посочувствовать ему. Но не буду. По земле бежали холодные тени от облаков. Развалины шли вдаль, вдоль широких улиц, с которых убрали баррикады: над обломками домов проросла трава, проросли молодые деревья. В тягостной тишине звенели кузнечики. Мне показалось, что впереди что-то мелькнуло: но это всего лишь перепорхнула через дорогу птица. Темный не выдержал первым. Торжество, которое я испытал, было совершенно недостойно светлого. – И какую же кару вы готовите для меня столько времени, светлый Маро? – он пытался изобразить насмешку, очень пытался: но скрыть надтреснутый голос насмешка не могла. – Или же ваш командир заставил вас проглотить оскорбление? Что интересно, оба сразу. – Я говорил тебе, что не я важен, – я старался, чтобы мой голос звучал как подобает: спокойно и равнодушно. – Важно то, как ты покажешь себя. Если командование сочтет, что ты неспособен к диалогу – диалога с темными не будет. Что касается меня – я считаю, что нельзя требовать от тебя слишком многого: можешь думать, что я тебя прощаю. Было забавно следить, как его лицо расслабляется, будто разжимаются невидимые тиски; и как через эту, почти неуловимую слабость, становится слегка оскорбленным. Словно темный был слишком вымотан, чтобы злиться всерьез, и это был всего лишь обратный укол, и он это знал, и на этом можно было закончить, но я не смог: – Едва ли можно требовать многого от темного магистра: и едва ли темный магистр может представлять других темных – я уверен, общаться с другими темными будет приятнее. У темного магистра Юлао стал такой вид, как будто я плюнул ему в лицо. Кто бы знал, что такую оторопь, такое оскорбление вызовет мысль, что кто-то будет предпочтительнее, чем он. Магистру Юлао пришлось жить с этим до следующего перекрестка. – Едва ли, – хрипло выдохнул он. Ему справедливо хотелось указать, что со мной со всей приязнью сделают другие темные: но закапывать себя так сильно он не стал: – Ты не знаешь, насколько тебе повезло, светлый. Все-таки на развалины южной столицы было приятно посмотреть. Здесь дышалось легко. Рабочий поселок, куда я привел темного окружным путем, теснился к вокзалу и речному порту. Здесь жили приехавшие на заработки и бывшие горожане, и их дома в целом мало отличались от окружающих развалин: но над очагами поднимался дымок, вокруг валялся хлам, сопутствующий человеческому жилью, висели веревки с сушащейся одеждой. – Надень маску, – сказал я, не выделяя ни приказание, ни совет. Иногда я слышал голоса внутри домов, но на улице совсем не было людей. – В прошлый раз я выбрал место, где было слишком тихо – сейчас я выбрал наоборот. В Драгоценной столице всегда было много тьмы. Много темных. – Были. Его голос все еще звучал неживым. Возможно, темному было вредно молчание. – Не все жители покинули город; люди приходят, люди уходят, куда-то, откуда-то. Некоторые исчезают. Светлые перед одним из домов открыли передо мной двери. Внутри было всего одно помещение: земляной пол, мешок с вещами, подвешенный к стропилам, матрас и брызги крови. На матрасе. И на полу. На полу даже слишком много, как будто жертву, раненую, но все еще сопротивляющуюся, тащили. Следы были на пороге: на створках. Я представил, как убийца окровавленной рукой закрывает двери за собой. Это могли быть местные разборки. Или местные разборки с применением темной магии, что, зная про количество оставшихся темных вещей и темных книг, нельзя счесть удивительным. Но в этой темной убогой комнате плеснувшая на пол кровь застыла смеющимся оскалом, цветущим деревом с вывернутыми руками и брызгами лепестков, и в каждой линии, мягкой ткани, жесткой дерева, в мерцающих пятнах, в накатывающей дурноте и воодушевлении я видел то, что всегда видел. Тьму. Магистр Юлао прошел мимо неохотно расступившихся светлых; обогнул комнату, бессистемно прикасаясь к предметам, и замер посередине. Я чувствовал желание светлых без изысков воткнуть нож ему в спину, и собственную надежду, внезапную и жалкую до отвращения, что темный маг, темный магистр, здесь, и сейчас даст все ответы. – Ты видел это? – спросил магистр Юлао, когда мы оставили позади и дом, и светлых, которые остались опрашивать местных и искать отсутствующих как обычно свидетелей. Я кивнул, вновь с неподобающей готовностью приготовившись обсудить все знаки. – Настолько… уродливо. С возложенными на него надеждами магистр Юлао прекрасно расправлялся самостоятельно. – Если оставляешь после себя следы, то можно же сделать это изящно. Исполненно смысла. Я ответил стеклянным взглядом и сообщил: – Я попробую. Почему-то именно такое поведение сбивало темного с толку. Потом мне показалось, что сейчас он начнет советовать. – Вы слышите тьму, но не знаете, где она, – собрался он. – И вы хотите, чтобы я, как темный маг, увидел больше. Хорошо. Его «хорошо» прозвучало гладко и открыто, и его тьма, до того скованная в незримых границах, свободно развернулась вокруг. Не враждебная. Пока. – Но прежде всего, я хочу увидеть кварталы, где жили темные. – Я узнаю, когда выйдет патруль… – Я не собираюсь идти с ними. Я посмотрел на небо, оценивая время, и подарил темному лучезарную улыбку: – Конечно же, лучше идти со мной! Как говорил куратор Илени – хорошо, когда нет выбора. Из ступора темный вышел быстро. Южная столица была одной из древних столиц, потерявших власть, но все еще сохранивших влияние. Центр с богатыми особняками находился довольно далеко, и мне показалось, что темный должен был устать, но он шел сосредоточенно и быстро. Чем дальше мы шли, тем выше поднимались стены: тем целее становились дома, и скоро узорчатые крыши, и черные ставни стиснули улицу с двух сторон. И у каждого дома был жертвенник. Я слышал, что темные южной столицы и темные святилища Второй луны соперничали – и в количестве принесенных жертв. Темные святилища Второй луны подошли к делу с выдумкой и вырастили персиковый сад, а темные столицы думали и ничего не придумали, и взяли толпу людей и просто так зарыли их в землю. Что свидетельствовало, что темные южной столицы были не только злобными, но еще тупыми и без фантазии, что в случае темных было беспощадным сочетанием. Я постоянно провалился в смутные воспоминания и заставлял себя замечать разбитую черепицу, трещины на стенах. Запустение свернулось клубком за стенами, смотря на нас сквозь полуприкрытые щели окон, и только сады, разросшиеся без позволения хозяев, пышно цветущие, перекидывали на улицу длинные лиловые гроздья. Эти дома давно умерли – и остались красивыми гробницами с запертой внутри тьмой. Темный оглядывался по сторонам, рассматривая дома, и беззвучно называл имена. – Мне нужны списки темных южной столицы, – жестко сказал он, прервавшись. – С указанием, кто и как, по вашему мнению, умер. Я кивнул и коротко ответил: – Будут. С южной столице дела обстояли более-менее ясно. Вне ее самостоятельные светлые отряды часто погибали, не оставив о своих действиях никаких записей. Я следил за темным с болезненным вниманием, стремясь уловить смятение, испуг: но он был закрыт и холоден. Похоже, наблюдать друг за другом стало для нас насущной необходимостью. – Почему не разрушили до конца? Драгоценная столица точно не была для магистра Юлао любимым городом. Как настоящий светлый, я многое мог ответить на такой вопрос: проблемой было подобрать слова, приличные настоящему светлому. Поначалу у нас не хватило времени, а потом… – Хорошие горожане попросили не трогать их имущество, – ответил я самым вежливым вариантом. Хорошие горожане были точно связаны с тьмой, но если мы будем уничтожать всех, кто был связан с тьмой, нам не хватит времени в сутках. Хорошие горожане сбежали в Сияющую и жили там хорошо, и, уверен, хотели вернуться после войны, но потом все завертелось, и их красивые богатые особняки остались гнить. Темный остановился посреди дороги, словно запнувшись, у невзрачных ворот с моей печатью. Я смотрел на ее смазанный контур, потому что я ставил ее много раз до этих ворот, провалившись в острый сияющий миг осознания – в яркий бьющий по глазам свет, запах дыма, голоса и свежие блестящие краски печати, и собственный злой азарт… – А это отвратительное обиталище магистра Юлао, – меланхолично сказал темный. – Можете побыть моим гостем. Разрешение он дал вовремя, потому что я уже отодвинул засов и вошел. Внутри был заросший сад и небольшой павильон с черными столбами и светло-серыми стенами. Я с первого взгляда был уверен, что магистр Юлао здесь практически не жил – но на всех предметах, во всей их неустойчивости и мнимой простоте, лежал его отпечаток. – Кто бы мог подумать, кто станет моим первым гостем, – темный даже не попытался войти, оставшись за воротами. – Прошу меня простить, светлый Маро, я даже не могу предложить вам выпить чаю: я плохой хозяин. Я оценил величину соседних усадеб и заботливо спросил: – У тебя не хватало денег? Хотя, очевидно, магистр Юлао только начинал свой путь к высотам. – Каждый магистр должен иметь дом в южной столице, – темный явно был недоволен. – И я тоже. Это обязанность. Он сделан по всем современным канонам искусства …прежде современным. Дом просматривался насквозь и был пуст, как брошенная скорлупка. Магистр Юлао следил за мной сощуренными глазами, словно записывал на мой счет каждую примятую травинку, и я намеренно уронил черпак для воды, только чтобы посмотреть, как он занервничает. – Представляю, как выглядит твой дом. Большой и прочный, где все расчерчено по плану, и окна всегда закрыты ставнями, а на высокой ограде растет вьюнок… А темный был обо мне весьма хорошего мнения. Я был очень рад, когда у меня появилось относительно свое жилье, и я даже заколотил там дыры в лестнице, но мне никогда не приходило в голову его разглядывать. – Обязательно построю ограду выше, – умиленно ответил я. – И высажу вьюнок на память. Возможно, он понял, что сказал что-то не так, но едва ли. Я затворил за собой ворота; темный коснулся дерева, прослеживая линии кончиками пальцев, словно прощаясь с теперь уже навсегда далеким прошлым, и потребовал: – Дай мне нож. Потребовал так, словно не сомневался, что я выполню его приказание. Я выполнил. Я передернулся, когда наши пальцы случайно соприкоснулись, и мне было неприятно смотреть на свой нож в его в руках; казалось, что на обмотке навсегда останутся темные липкие следы, но это была всего лишь вещь, и я задавил неприязнь. И с воодушевлением принялся наблюдать, как магистр Юлао царапает на воротах что-то. Какое-то, возможно, типичное послание. Получалось у него от недостатка опыта плохо. – Так а что ты хочешь сделать? – осведомился я, когда лезвие в очередной раз соскользнуло в сторону, оставив длинную безобразную царапину, и мне показалось, что темный сейчас со злости разобьет искалеченную руку о доски. – Я хочу оставить знак, – его голос звучал сдержанно. Так, что почти скрывал дрожь подкатывающего срыва. – Я не собираюсь делать это для тебя тайной, но разве к тебе, светлому, я могу обратиться с такой темной вещью? Это была настолько глупая манипуляция, что темный сам это понял, и, обернувшись, протянул мне нож обратно. Он ничего не сказал; я избегал смотреть ему в глаза, но сейчас от неожиданности посмотрел. То гнилое и больное, что я видел там раньше, пряталось за нарощенными щитами спокойствия. Но он не отводил взгляд и ждал. А я ожидал, что он будет страдать до последнего. Потом я бы, пожалуй, предложил ему помощь. У меня было смутное нехорошее ощущение, что меня впустили во внутренний круг, круг тех людей, на которых возлагают определенные ожидания. – «Мы встретились с тобой, на дорогах дальних…» Но следи: песня должна быть подобна изгибу молодого месяца над темной извилистой тропой; стоп, – он сунул палец чуть ли не под нож, я едва успел остановиться, и медленно, давая время запомнить, вычертил знак. – Представь себе новорожденный месяц: изогнутый, как натянутый лук, и его острые края, и его четкий, обманчиво ясный силуэт, который совсем не дает света над ночной тропой – вырази это! ..А, светлый. Все твои слова звучат как забитые гвозди. Я пожал плечами и продолжил как умел. – Впрочем… Для светлого сойдет. – …для светлого… Сойдет. Или только попробуй. – Хорошо, – темный окинул надпись взглядом и кивнул. – В любом случае, это выглядит как приказ. – И кто оценил бы твой новый месяц? Ты думаешь, здесь есть темный такого уровня, чтобы понимал твои старания? – …едва ли, – темный выглядел как будто растерянным. Как будто мысль, что можно иначе, не приходила ему в голову. – Но всегда есть смысл делать то, что делаешь, с наивысшим мастерством. Разве вы, светлые, не считаете так? Естественно. Мы, светлые, делаем все на наивысшем уровне. Вот такой уровень у нас наивысший. Я бы мог сказать, что у нас нет времени; что у нас не было сотен лет безделья, чтобы создать и отточить традицию; мы, светлые, с нашими крохами силы, всего лишь с трудом повторяли то, что делали темные, и, хочешь или нет, всегда приходилось признать, что результат будет несовершенным. Это логично, как говорил господин Аллури – не надрываться, следуя к невозможности, но делать то, что можешь делать. Но перед темным магистром это были жалкие отговорки. В такие моменты я как никогда чувствовал разницу между нами – я нахватался знаний, но я никогда не принимал их всерьез. – Мы делаем то, что работает – работает, и достаточно. – Вы, светлые, пытаетесь забрать у вещей второй смысл. Но вы не уничтожите таким путем тьму, – в пыль упали первые капли, и темный поднял голову, и я поднял тоже. Улица, стиснутая домами, быстро погружалась во мрак. В тучах, громоздящихся с юга, тихо рокотало и промелькивали стремительные вспышки. Странно: обычно я чувствовал грозу задолго по особому роду головной боли. – Но раз уж ты, светлый, ничего не понимаешь в изяществе простоты и в тонких оттенках внутренней жизни вещей, предоставленных самим себе, я приведу тебя в дом, который тебе будет по нраву. Отказаться от таких предложений было просто невозможно. К дому моей мечты мы прошли всего пару улиц. Усадьба, к которой меня привели, занимала чуть не квартал: широкая лестница вела к мощным воротам, а массивная крыша над высокой стеной наводила на мысль, что хозяин ни в чем себе не отказывал. Темный остановился перед лестницей, склонив голову, словно отдавая дань почтению, и толкнул мощные ворота. Ворота казались крепко запертыми, но тотчас отворились перед ним. Под крышу главного здания мы попали как раз тогда, когда хлынул ливень. Сразу потемнело; молнии выхватывали из мрака пустые просторные залы, и я мысленно хмыкнул. Изящество простоты просто изяществом, но крыша дома магистра Юлао под таким ливнем могла бы рухнуть нам на головы. Темный шел по бесконечному ряду помещений, как будто все вокруг было ему хорошо знакомо. За внешними перегородками метались тени деревьев: монотонный шорох дождя наполнял все пространство, и полустертые рисунки на ширмах, очертания ликов провожали нас пустыми глазами. Едва ли я, как светлый, имел право ступать по этим полированным доскам, но мне, как светлому, было без разницы. В воздухе еще витал слабый запах сандала. – Мой наставник жил здесь. Мрак впереди сгустился и раздался в стороны, наполняя большой зал, где колонны подпирали крышу, а впереди виднелось нечто – я бы назвал это жертвенником. На стене висело несколько свитков – под ними стояли вазы с давно осыпавшимися цветами, и чаши с давно истлевшими приношениями, и свечи, давно забывшие, как гореть. Аромат благовоний стал сильнее, и вместе с ними запах сырости. – Вы видите здесь рисунки всех учеников господина Эмори, светлый Маро. Каждый оставлял свиток, уходя. Вы можете их сорвать, но я прошу вас этого не делать: эта память ценна для меня, – магистр Юлао прошел мимо свитков, покрытых давно расплывшимися от влаги пятнами, и остановился напротив самого большого, центрального, и оперся о жертвенный стол, и вдруг ядовито рассмеялся: – Я попросил наставника нарисовать для меня картину на прощание. И что он нарисовал? Посмотрите, светлый Маро. Новолуние! Сначала мне показалось, что свиток вообще бел и чист и наставник легко выкрутился, но потом я разглядел слабый пепельный контур. – Всегда считал, что воспитывает себе слугу, а не наследника. Но, так или иначе… мой наставник жил здесь. И я жил здесь с остальными учениками. Мы собирались в этом зале вместе. И тех, кто не выдерживал обучения и умирал, хоронили здесь, под полом. Попирать ногами доски темного обиталища сразу стало менее весело. Темные часто убивали друг друга: особенно молодых темных. Можно было решить, что неважно, кто кого, если врагов становится меньше, но именно так враг проводил отбор, формируя элиту. – Так или иначе, я ему благодарен. Но всегда приходит время выйти из-под опеки. Темный широкими шагами пересек зал и раздвинул створки – сад за ними ветвями и листьями, узловатыми корнями, мхом на корнях жадно пил падающую с неба воду, разрастаясь нездоровой чернотой и зеленью – и вновь застыл, смотря наружу: – Мой наставник, как и ты, был рожден летом: время полного воплощения было его временем. Под его монументами дрожала земля: он был суровым и непримиримым человеком, и, пожалуй, всегда был… слишком ярок. – Только не говори, что опять светлые загубили прекрасного человека. – Нет. Я его убил. Темный скрылся в боковом помещении и вернулся с двумя матрасами, и принялся расстилать их на полу, тщательно разглаживая складки. Вспышка молнии отразилась в его глазах, сосредоточенных и злых: – Вы же знаете эту историю, светлый Маро. Не надо лгать. Я знал. Особняк господина Эмори почти не тронули, потому что к началу войны он уже стоял брошен и закрыт. – Темный магистр Юлао закончил обучение убив своего наставника, господина Гроз, Эмори, – послушно повторил я, внимательно отслеживая изменение его тьмы, ощутимой, как никогда. – Говорят, именно это стало первой ступенью его восхождения. – Меня заметили. Немногие ученики способны убить наставника, – казалось, темный доволен ответом. – И посудите сами: что бы я чувствовал, если бы он взял нового ученика, и тот превзошел меня? А теперь он навсегда останется наставником магистра Юлао. Навсегда принадлежит мне. Я был хорошим учеником, а значит, я заслужил награду. Я лег, радуясь, что сейчас темно, и если я отвернусь, выражение моего лица точно не будет видно. Гром грохотал теперь прямо над нами. Возвращаться назад в бурю действительно не было резона – чем плохо заночевать на коврике в усадьбе наставника магистра нашего Юлао. Хозяин точно не возразит. От матраса едва ощутимо тянуло затхлостью и тем самым запахом благовоний, пропитавшим весь дом. Ночевать в церемониальном зале, там, где на погасшем жертвеннике висели свитки людей, теперь погибших или убитых, там, где под полом навсегда уснули те, кто оказался слаб, ощущалось как вторжение в чужой дом. Я смотрел в темноту и прислушивался, но темный лежал так тихо, будто его здесь не было. Я только ощущал его присутствие, незримое, всегда присутствие в темноте; и я сочувственно спросил: – Слизняки были невкусные? Но поддерживать беседу о методах темного обучения и о темном прошлом, которое мы потеряли, магистр Юлао не захотел. И я спросил снова: – Что плохого в лете? Вообще-то, я родился зимой. – Светлый маг Маро. Под зелеными листьями, в венчике цветов, под морем спелых колосьев прячется то, что скоро произойдет. Лето – это тьма и смерть. Вам ли не знать? Я не видел его лицо, но мне казалось, что он так и продолжал улыбаться во тьме. Разбудила меня тишина. Мой сон был некрепок, скользя по самой поверхности, и сквозь дрему я ощутил неправильность – что-то тревожное, чуждое – раздавшийся в тишине звук. Ночь перевалила за половину. Гроза закончилась; вода капала с крыши; сад колыхался в чернейшей тьме единой массой. И там, в глубине сада, звучала музыка. Звуки доносились отчетливо, ясные и глубокие – как будто кто-то во мраке поочередно, нежно, наслаждаясь отзвуком, трогал струны цитры. Я подобрался, нащупывая оружие и беззвучно проговаривая нужную песнь. – Красиво, правда? – темный сидел, прислонившись к перегородке, и его лицо выделялось в сумеречном зрении белым пятном, делая похожим на мертвеца. Но мертвый темный был прекрасным зрелищем, а этот не, так себе. Если он считал, что его слова меня успокоят – мало что могло меня так не успокоить. – О, светлые. Лучше всего вы знаете страх. Сейчас даже я не мог определить издевку, а я старался. Но его голос снова поменялся – как будто темный открыл что-то для себя: – Но… едва ли за ваше короткое существование вам выпадал шанс не бояться. От представления армии темных, подбирающихся из мрака и напоследок устраивающих представление, он меня не отвлек. Хотя я чувствовал, что впереди нет ничего живого, я не мог позволить себе поверить до конца. – Идем, – он привел меня к трубке, откуда капала вода, и к чаше, собиравшей воду: разрыл мох и показал бок кувшина, доверху погруженного в землю. – Вода капает вниз и резонирует в подземных сосудах. Старая ловушка для воды пела сама для себя, и я на мгновение потерял чувство реальности происходящего. Темных уже нет; в пустом доме, в заброшенном саду, то, что было создано темными, продолжало звучать. – Под городом подземные пустоты. Ямы. И каждая жертва, брошенная вниз, поет свою песню. И город ей внемлет. Темный скривился – мне показалось, что сейчас он сломает трубку, но он только отпихнул ногой мох на место, и оттеснил меня обратно к дому. – Встаньте сюда, светлый Маро, – и только тогда, когда я встал у веранды, у входа в церемониальный зал, ткнул мне под ноги. – А здесь я похоронил наставника. Спасибо. Он смотрел на меня просящим взглядом: больным и очень темным, как будто сам не знал ответ: – Как вы думаете, светлый Маро, я скучаю по нему?