.
9 апреля 2023 г., 15:17
…время без забот,
будем вспоминать тебя через год.
из автомобилей радивцо
напомнит нам о том, что не сбылось.
знаешь,
волны по колени
могут и свалить,
ой,
держи удар!
никаких потерь,
просто
наступает время —
время разложить
нашу жизнь
по местам.
— Добрый день, я доктор Коттон, что у вас случилось? — А, это вы, хорошо, — как-то странно закивала женщина, будто бы один лишь факт того, что Лорейн Коттон дежурит в приемной, облегчил ей жизнь. — Я не пациентка, я знакомая доктора Финча из онкологии. Он просил вас позвать. Сердце Лорейн пропустило удар в ту же секунду, что слово «онкология» в сотый раз вклинилось в воздух этого кабинета. Она обогнула кушетку, едва не скинув с крошечного столика кружку с хреновым больничным кофе… Хотя, наверное, лучше бы Лори все же перевернула ее — сливки там давно свернулись, а вылить его все никак не доходили руки. Лорейн оказалась во втором корпусе «Тауб Дженерал» быстрее, чем возмущения сидящих в очереди пациентов прилипли к ее халату — они цеплялись ко всем врачам общественной больницы не слабее полевого чертополоха, но к ворчливым людям Лорейн привыкла, а вот к тому, чтобы Брюс посылал за ней вместо того, чтобы просто позвонить — нет. Беспокойство собралось в груди маленькой шаровой молнией, предвещая худшее. Она ни на секунду не забывала, что сегодня лаборатория должна прислать Брюсу заключительные анализы Мэг, исходя из результатов которых он определит дальнейшие их шаги. Лорейн хотела двигаться дальше и одновременно боялась услышать то, без чего им с Мэг с места не сдвинуться — либо новая химия, либо… еще подождать. Последнее время Мэг чувствовала себя неважно, так что, наверное, Брюс скажет им подождать. Да, она была почти уверена в этом. Еще чуточку подождать. Она сделала глубокий вдох перед тем, как все же распахнуть дверь в онкологический кабинет. Лори не собиралась стучать — тогда это будет слишком формально, а она не хотела такого начала. Лорейн стерла со лба испарину, мурашками прошедшую вдоль всего ее позвоночника, и решительно вошла. — Брюс, — как можно спокойнее кивнула Лорейн, однако сбитое дыхание и руки в карманах все равно выдавали волнение; за годы, что они знали друг друга, ему не составило бы труда догадаться, что фундамент ее уверенности сегодня — обыкновенная бравада, умноженная на «я надеюсь» и деленная на самообман. Брюс также, как и Лорейн, избегал прямого столкновения взглядами. Он молча указал ладонью на стул напротив. Когда Лори все-таки села, ей стало трудно дышать. В кабинете Брюса, в отличие от приемной и хирургического, было мрачно. Задернутые наполовину шторы не пропускали достаточно света для того, чтобы страдать оптимизмом дольше положенных на это минут. Сам Брюс сегодня не принимал, но все равно надел и халат, и излюбленную классику — в отличие от Лори, никаких неформальных футболок. — Пришли ее анализы, — тяжело вздохнул он и, отложив очки в сторону, устало потёр переносицу. — Они очень… — он поморщился, как от боли. — У нее все еще стафилококковая инфекция. Антибиотики не помогли. Почка полностью поражена тромбами и инфекцией. Начался сепсис. Лори… Ты понимаешь? Она закусила щеку изнутри, неотрывно уставившись на бейджик онколога, как на что-то, что могло помочь ей отвлечься. Воздух в кабинете сгустился, стал тягучим, как клей, и Лорейн показалось, что она чувствует его въедливый запах прямо под своим носом. — Я не буду говорить тебе то, что и так знаешь. Я просто… — он с сожалением поджал губы и протянул ей вскрытый конверт с анализами Мэг. — Лори, я хочу сказать, что мне очень жаль. Лори не нашла в себе сил даже кивнуть на это. Она знала, что Брюсу и правда жаль. Они работали с ним в «Тауб Дженерал» уже больше семи лет, и все его реакции и жесты Лорейн давно выучила наизусть. Брюс был ее другом. Не притворялся, сочувствовал без капли фальши и поддерживал их с Мэг, прикладывая к этому невероятные усилия — две его дочки скончались от того же вида лейкоза, который сейчас убивал ее Мэгги, одна за другой, — но легче от его искренности Лори почему-то не становилось. Слезы резко сдавили ей горло. Запах фурацилина и лаванды, всегда венчающий это до отвращения заученное место, запершел в глотке. Ком, как проржавевшие тиски, возникал там так часто, что Лорейн мечтала о возможности выдрать его и выбросить к чертовой матери. Вот бы так можно было: выдрать и выбросить. Она спрятала лицо в ладонях и позволила себе ничего на слова Брюса не отвечать: они оба, как врачи, знали, что будет дальше, и незачем об этом всём говорить. Говорить снова и снова. Говорить в тысячный раз. Она просидела так ровно двести точно отсчитанных тик-так на своих наручных часах — Лорейн следовала правилу ограниченного времени на страдания. Правда, сегодня, несмотря на то, что она всё-таки подняла себя со стула обратно на ноги, это правило дало сбой. Лорейн вообще-то никогда не разрешала себе плакать при чужих людях, но пока негнущиеся ноги несли ее в палату к Мэг, Лори чувствовала, как линолеум под ней становится ватой, а по щекам непрерывно стекают слезы, превращая ворот ее белого халата в мокрую тряпку. Коридор расплывался в нечётких линиях, как картинка, заблюренная цензурой. Когда она вспоминала этот день спустя годы — двадцать третье октября, худшая осень в ее жизни, — то никогда не говорила, что на самом деле ей не было плохо. То, что прорывалось сквозь ее тело, от кончиков пальцев и до самой макушки, нельзя было описать одним этим безликим словом. Ей не было плохо, нет; Лорейн хотелось вывернуться наизнанку, разодрать себе грудную клетку, заорать до потери голоса и в конце концов разлететься на сотни острых осколков, как ваза какая-нибудь. Или как кружка с остывшим кофе. Как много кружек с остывшим кофе. Она, не видя перед собой ничего, открыла двери в палату Мэг. Руки перед встречей с ней дрожали, как у последней алкоголички, но Меган спала — это к лучшему. У Лорейн появилось время, чтобы взять себя в руки, хотя она даже не рассчитывала на такую возможность. Пока ком, застрявший в гортани, не разорвался окончательно, Лорейн заставила себя успокоиться. Она должна была успокоиться, потому что иначе все это грозилось перерасти в истерику — а истеричкой Лорейн Коттон не была никогда. Она присела в кресло рядом с кроватью Мэг и, прикрыв опухшие от мерзких слез веки, положила голову на край жёсткого больничного матраса. Она слышала размеренное, тяжёлое дыхание Мэгги в застывшей тишине этого места; пропитанное лекарствами и усилиями, вспыхнувшей надеждой и могильным холодом, оно легло Лори на голову, как кладбищенская плита. Если бы Лорейн могла умереть вместо Мэг, она бы сделала это сразу же — чтобы не видеть больше, во что гребаный рак превратил их счастливую жизнь. Не видеть, что он сотворил с ее Мэгги. И не чувствовать, что значит медленно, неотвратимо ее терять.* * *
Четыре года назад — Давай заведем кота! — радостный крик Меган разнесся по комнате будто бы с легким звоном — так фужеры для игристого сталкиваются друг с другом, вторя помпезному «cheers!» — Что-что? — Лорейн внимательно посмотрела на нее, сдвинув очки с переносицы. Она была вынуждена оторваться от учебника по лазерной хирургии окончательно, когда Мэгги с задорным смехом запрыгнула к ней в кровать. Она обхватила щеки Лори ладонями, оставив на ее губах поцелуев десять подряд; с Лорейн неизбежно слетели ее очки — точно в руки Мэг, и она не смогла не засмеяться в ответ. — Кота заведем, говорю! — громогласно повторила Мэгги. Она уселась Лорейн на колени, с каким-то детским восторгом уставившись ей в глаза. — Ты что, не хочешь, чтобы у нас был кот? Не хочешь кота?! — театрально воскликнула она, и Лори не заметила, как оказалась в горизонтальном положении, отчаянно хохоча, пока Мэг с усердием щекотала ей ребра. Звенящий смех бабочками разлетелся по их спальне на чердаке, венчая обои весельем, деленным на них двоих. — Какого тебе кота, Фрей… — между приступами смеха выдохнула Лорейн и крепко схватила ее за запястья. — Хватит! Я уже не могу, о боже, Мэг, всё! Мэг рухнула рядом с пытающейся отдышаться Лори на живот и подперла ладонями свой усыпанный веснушками подбородок. Лорейн коснулась пальцами ее теплой щеки, вскинув брови с внимающим интересом; улыбка не покидала ее ни на секунду — побеги золотистой бугенвиллеи на вьющемся стебельке. Такое настроение Меган всегда передавалось Лорейн, как по блютузу. Ее радость подпитывала сдержанную Лори точно протеиновый батончик после тренировки, даже если до этого ей приходилось читать самые бредовые теории по лазерной хирургии на всем белом свете. Меган существовала для Лори вне всего раздражающего — одно ее «я здесь» в жизни Лорейн перевешивало всё плохое, что могло произойти или происходило вне этих отношений. За двадцать шесть лет Лорейн приходилось делать много серьезных выборов, и самым лучшим из года в год (вот уже целых семь) стабильно оставалась одна рыжеволосая нимфа. Мэгги светилась, смешная и растрепанная, точно летнее флоридское солнышко. — Помнишь шоу «Лайт монинг», которое ведет Делани? — восторженно повизгивая, спросила Меган. Она вцепилась в пушистое покрывало под ними заметно подрагивающими пальцами. Лори спокойно кивнула. — Теперь его буду вести я! Лори, у меня будет свое шоу! Целое шоу, это я буду его вести, я буду встречаться со всякими крутыми людьми, понимаешь, Лори! — Вау, мышка, — добродушно засмеялась Лори, не в силах сдержать эмоции — их спальня от пола и до самого потолка была забита радостью Меган, как конфетти. — Я тебя поздравляю, Мэг. Нам нужно срочно это отметить, — прошептала она и чуть поднялась на локте, чтобы оставить поцелуй на ярко-красных глянцевых губах Мэгги. — Ты будешь самой, м-м… — Лорейн прикинулась, будто на самом деле задумалась, — клубничной ведущей на американском ТВ. — Если меня заставят стереть мою любимую помаду… Нет, меня точно заставят ее стереть, там же будет визажистка. Тогда я, может, куплю другую, — задумчиво сообщила Меган. Лори нравилось наблюдать за ней, когда она думала — обычно эти моменты проплывали мимо них, потому что между действием и идеей у Мэгги проходило в среднем секунд пятнадцать. — В общем, неважно! Скажи, что гордишься мной, доктор Коттон. Скажи? — снова переключилась она. Лорейн умиленно ей улыбнулась. — Я горжусь тобой, мышка. Моя супер-телеведущая Меган Фрей. — Ой, да ладно, — она смутилась с очаровательной улыбкой, притворившись скромной почти профессионально. Но в следующий миг посерьёзнела, точно как в анекдоте: — Нам нужен кот, Лори. — Мэг, — неподдельное веселье блеснуло в голосе, — ты можешь объяснить, зачем нам так сильно вдруг понадобился кот? — Ну-у, — с торжественной интригой начала Мэгги; она ласково погладила Лори по волосам, так, как бывало, когда она собиралась сказать что-то важное, — если через годик-второй в нашем доме не откинется кот, может, мы подумаем о ребёнке… Одно это слово — ребенок — пригвоздило Лорейн к кровати. Она попыталась сделать глубокий вдох, но не получилось; семь неизмеримо значимых для нее букв забились в пространстве комнаты, как огромное пульсирующее сердце. — О ребёнке? — Да, — загадочно улыбнувшись, Меган медленно провела пальцами по ее груди. — Сначала мы усыновим рыжего мальчишку… Чтобы его волосы было видно издалека, и я могла его найти, если потеряю на какой-нибудь прогулке. А потом блондинистую девчонку. Чтобы она была такой же красивой, как ты. — Мэг, ты такая… чудна́я, — вздохнула она. — Я даже не представляю, как могла бы хотеть детей с кем-то нормальным, — шутливо покачала головой Лори. Она потянулась к ее волосам. Пальцы как-то машинально заправили ее огненно-рыжую прядь за ухо — Лори хотелось видеть ее лицо полностью, когда она говорила о таких серьезных вещах в своей несерьёзной манере, но вместо сосредоточенности на хаотично рассыпанных веснушках взгляд Лорейн упал на изгиб между плечом и шеей. Дорожка маленьких плоских бисеринок, очень уж напоминающих края свежего кровоподтека, казалась гуще прямо за плечом; широкую улыбку Лорейн сменили озадаченно сдвинутые брови. — Что это у тебя? — Что? — растерянно моргнула Мэгги. Она проследила за ее взглядом, но увидеть это так, как видела Лори, Мэг все равно не смогла бы. — Что там? Если это засос, то точно твой! Ты просто забыла. Это точно нельзя было назвать засосом. Что-то холодное мерзкой рептилией зашевелилось у Лори между ребер — так бывало, когда она изучала дерьмовые анализы с виду совершенно здоровых пациентов, — и это ей совсем не понравилось. Она села на кровати и жестом заставила Мэгги подняться тоже. Меган послушалась, впечатлившись ее реакцией. Может, Лорейн слишком паниковала (для этого ведь не было почти никаких причин), но вчера этого кровоподтека у Мэгги не было. И утром его не было тоже. — Повернись спиной, пожалуйста, я хочу взглянуть за плечом… Снимешь футболку? Мэг мученически вздохнула — скорее автоматически, чем осознанно, уже привыкшая к беспокойствам Лорейн. Она называла это профдеформацией, хотя сама Лори так не считала. Она всего лишь старалась заботиться о Мэг, которая до их знакомства лечила ангину мороженым, а воспаление лёгких — походом в сауну и самбукой. Исполнив ещё один традиционный тяжелый вздох, Меган отбросила футболку в сторону. — Признавайтесь, доктор Коттон, — хихикнула она, — вы просто хотели меня раздеть… Лори сглотнула подступившую к горлу нервную тошноту. — Когда ты успела так сильно удариться?.. — сдавленно спросила Лорейн, осторожно очертив контуры огромной сине-фиолетовой гематомы. — Мэг? — В смысле — удариться? — удивлённо переспросила Меган. — Я не ударялась.* * *
Лори открыла глаза, тут же попав в абсолютное замешательство. Она закрывала их, когда сквозь жалюзи проникал яркий дневной свет, а за ними то и дело мелькали тени — сейчас в палате приглушённо горел жёлтым торшер и за окном в коридор не было видно ни одного человека. Лорейн сделала вдох слишком нервно и шумно. Она отключилась? Как это вообще могло произойти? Лори с тревогой подалась вперёд, аккуратно, но быстро коснулась пальцами шеи Мэг. Мэгги дернулась прежде, чем Лорейн смогла нащупать у нее пульс. — Мэгги, — слёзно просипела Лори, с облегчением выдохнув часть охватившей ее робости, — как ты себя чувствуешь? Ты уже просыпалась? Мэгги с явными усилиями открыла свои бездонно-зеленые, всегда блестящие — но не теперь. Теперь Мэгги смотрела на Лори помутневшими, затянутыми плёнкой зрачками, цвет радужки которых никто бы уже не разглядел из-за заполненных кровью белков — эта кровь мерцала насыщенней, чем когда-то хвоя в любимом взгляде. Ярче, чем вспышки люминесцентных ламп прямо в лицо. Лори несмело погладила Мэг по щеке, осознав лишь спустя несколько секунд, что пальцы у нее одеревенели от холода, а по щекам, предавая обычно тщательно скрытое от Мэгги отчаяние, льется больная соль. Она капала Мэгги на рубашку, и Лорейн постоянно вытирала лицо свободной рукой… Она плакала, и у нее все никак не получалось вернуть себе свою сдержанность — словно пытаешься заставить гореть разлетевшуюся от напряжения лампочку. Обычно ей помогала натянутая улыбка. Сегодня не помогала даже она. Мэгги смотрела на нее молча, с каким-то странным для Лори бутафорским спокойствием — она не знала, как можно быть спокойной, когда тебе пришли сказать, что ты скоро умрёшь. — Лори, — тихо вытолкнула, наконец, Мэгги. У нее было совсем мало сил, так что она едва смогла дотянуться ладонью до щеки Лорейн, чтобы неловко стереть часть ее слёз. — Почка не работает, да? — Нет, — судорожно завертела головой Лори. — Инфекция… пришли анализы… Мы больше не можем ничего сделать, — она шептала надрывно, ощущая, как рвущиеся наружу рыдания перетягивают ее изнутри. — Мэг… Говорить дальше (говорить что?) было невыносимо. Мэгги кивнула с пониманием. Ее кожа напоминала бумагу с бледно-синими, методичными мазками краски; пухлые губы, которые Мэгги каждое утро перед работой наводила красным глянцем, казались покрытыми инеем. Ни ее прекрасных рыжих волос, ни бровей, даже веснушки давно исчезли — не осталось ничего, что можно было бы назвать солнечным поцелуем. Мэгги смотрела на Лори как самая смирная пациентка в ее практике: Лори казалось, что она режет ее скальпелем без наркоза, а Мэг только наблюдает — высохшая, доверчивая, беззащитная. Тонкая веточка. Лучик солнца, затерявшийся в густой сырости. — Се ля ви, — облизнув пересохшие губы, сказала Мэгги. Лорейн, все ещё рассыпаясь в попытках заглушить собственную истерику, помогла ей попить. — Мне очень жаль… получается, ты зря отдала мне почку. Было бы так романтично, если бы она прижилась. Часть тебя всегда во мне, классно, правда?.. — она слабо улыбнулась, улегшись обратно на подушку. Лори всхлипнула, незаметно вцепившись себе в ногу пальцами и стиснув кожу до момента, пока поплывшее от горя сознание не сосредоточилось на физическом дискомфорте. — Получается, — она сделала глубокий вдох, отдавшийся в висках неровным хрипом, — всё это было зря. Лори почти кинулась возразить, но стоило ей открыть рот, она поняла, что возражать ей абсолютно нечем. Они перепробовали все доступные методы; за четыре последних года Мэгги входила в ремиссию два раза, и все эти два раза рак возвращался ещё свирепее, чем был до. После пересадки почки прошло всего лишь четыре месяца, и сегодня Брюс протянул ей бумажку, которую можно было расшифровать двумя отдельными фразами: стафилококковая инфекция и рак в терминальной стадии. Стафилококковая инфекция в стерильной палате. Рак в терминальной стадии после пересадки костного мозга, восьми курсов химиотерапий, облучений, ежедневных диализов. Рак в терминальной стадии с новой, работающей почкой — здоровья у Лори было хоть отбавляй. Когда Лорейн сдала анализы и услышала от Брюса заветное «удивительно, но ты можешь быть ее донором», Лори считала, что они уже победили, ведь она готова была отдать ей всё. Неважно, кровь, костный мозг, почку, печень — да что угодно, лишь бы ее Мэгги была рядом до самой старости. Лишь бы они успели завести чертова кота и двоих детей, объехать всю Америку и целовать друг друга каждый день, долго-долго. Они бы обнимались на заднем дворе дома, обязательно выкрашенного в жёлтый цвет, и пили бы сладкий кофе со сливками по утрам. Мэгги говорила, что обязательно научит их дочь играть в баскетбол, а с сыном они с Лори могли бы иногда гонять в соккер. Лори уронила голову Мэг на бедра и почувствовала, как наполненный слезами ком всё-таки лопается в гортани — тяжёлый воздушный шарик, или льдисто-синяя пиньятта с битым стеклом. — Лори… — протянула Мэгги. Лорейн почувствовала, как она неспешно гладит ее по растрепанным волосам. — Пожалуйста, не плачь. Не плачь, пожалуйста. Лори рыдала, как сумасшедшая, уткнувшись носом в простынь на ее животе. В груди рвались переплетения красных нитей: их первое свидание, пережаренная яичница, Мэгги-гладит-ее-по-груди. Она обнимала бедра Мэгги, хрупкие и узкие, и не могла заставить себя поверить в то, что происходящее с ними — явь. Ее кости ломались, крошились и перемалывались в самый обыкновенный мусор. У меня будет свое шоу, Лори. — Ты всё-таки должна завести кота. Лори? Обещай мне, что заведёшь кота. Лорейн больше не сдерживалась. Она качала головой, не зная, что ответить, качала головой, глотая больную соль; заведет ли она кота? Мир вокруг схлопнулся, Мэгги — молчала, продолжая гладить ее по голове чуть щекочущими движениями, потому что не получалось сильнее. У них почти не осталось времени. Лорейн не знала точно — день, два, может, неделя. Лори слегка отрезвило, и она тут же поднялась на руках, въевшись в родное лицо цепким взглядом. Она смотрела на нее, Мэгги печально поджимала губы; они обе знали, что Мэгги, в отличие от многих уставших от процедур пациентов онкологии, не готова была умирать. Просто Мэг не из тех, кто безропотно мирится с неизбежным. Лорейн не из тех, кто плачет. Но они обе проигрывали. Проиграли уже. Ты заведешь кота? — Я обещаю, мышка, — не слыша саму себя. — Обещаю, Мэг. Мэгги?.. Рыжеволоса нимфа, мышка, супер-телеведущая Меган Фрей умерла в ту же ночь — и Лорейн умерла вместе с ней. Она не помнила, сколько человек оттаскивали ее от уже остывшего тела любимой женщины, но помнила, что голос она всё-таки сорвала. Лорейн кричала так громко, что потом ещё два дня не могла выдавить из себя ни слова. Через два дня возможность говорить вернулась, но Лори смотрела на серо-белую реальность вокруг и просто не понимала, что и кому она ещё должна была говорить. Брюс взял на себя организацию похорон и оформление отпусков, и только приносил ей на подпись какие-то там бумажки — в тот период Лорейн могла подписать, наверное, что угодно, и ей повезло, что Брюс был чересчур порядочным, чтобы этим вопользоваться. На церемонии прощания Лори не могла стоять на ногах от боли, затягивающей узлы на органах — так ощущается натужное «бж-бж» хирургической пилой, когда наркоз начал отходить быстрее положенного. В голове непрестанно крутился их последний совместный вечер, который Лорейн потратила на слезы и сбитое обещаю, а Мэгги — на слабую улыбку и разглядывание слабой-плачущей Лори. Лорейн упала на колени прямо на том же месте, где стояла. Она не думала о том, что ей делать дальше, потому что «дальше» без Мэг — это все равно что сказать «давай пять» человеку без рук. На кладбище «Оукфилд» завывал северный ветер, бил в лицо. Чёрное, как прогнившие зубы, воронье носилось за ветром, и Лори слышала, как страшно оно складывается в несколько острых букв. М-е-г-а-н. Мэгги. И Мэг.* * *
Лорейн не считала дни. Она не откидывала минуты, не следила за днями и часто не могла вспомнить, как же ее зовут. Следующие две недели Лори даже не пыталась понять этот мир, распробовать его без вечно вертящейся под рукой Мэг; на жалкие остатки циферок на кредитке Лорейн накупила дешёвого виски и пару блоков мерзкого «Винстона», а потом закрылась в своей развалюхе и утонула в этом дерьме, как никогда в жизни не делала. Лорейн даже виски не пила никогда, и поэтому после первого же дня ее рвало так, что, казалось, за остатками блевотины в унитаз тянется не слюна, а собственные кишки. Лори заливала его в себя как анестетик, чтобы заглушить М-е-г-а-н в исполнении кладбищенских птиц. Она спала на полу, кричала в потолок, дымила как паровоз под собственный нечеловеческий вой; думала, что, если она сдохнет от количества алкоголя, выпавшего на долю ее единственной почки, то это даже к лучшему. Там, на том свете — боли не существует, хотя и Меган, может быть, тоже, и даже того света, вероятно, нет. Брюс обрывал телефон и как-то даже пытался выломать дверь, но Лорейн доползла до хлипенькой покрашенной деревяшки и категорично выкрикнула, что справится без него. Брат, не имеющий возможности вырваться с заснеженной Аляски из-за бурана, записывал для нее голосовые как дурной. Всё угрожал — такой Брэд — что если Лори убьет себя, то он убьет её — этакий забавный каламбур, разбавляющий ее ничуть не достойную скорбь. Когда проклятый виски, наконец, закончился, Лорейн ещё несколько дней валялась в кровати, как тряпичная кукла, и тщетно пыталась привыкнуть к мысли, что Мэгги больше никогда не придет. Не посмотрит на нее своими хвойными глазами, не оставит отпечаток красной помады на шее, иногда так раздражающе пачкающий белоснежный врачебный халат. Какой из Лори врач, если она заметила, что с Мэгги что-то не так, слишком поздно? Какая из Лори любящая женщина, если она не смогла спасти ее? Какая из Лори была бы мать? Эти мысли быстро перетекли в стальную тяжесть в ее будто бы простреленных лёгких — она ощущала кожей, как больно грань между скорбью и безумием впивается ей в живот. Тогда Лорейн заставила себя впервые выйти из дома. Впервые за три недели или больше — она вряд ли могла запомнить. На окраине Фейетвилла стоял промозглый ноябрьский туман, так что Лори оглядывалась не на дом, а на какие-то сереющие тусклые очертания. Хорошо, что они с Мэгги жили в другом. Лори отдала его ее родственникам без возражений. Она отдала им право распоряжаться страховыми выплатами и вообще всё, что они хотели: в этом ублюдском мире, гадком и ни капельки не справедливом, должен был сохраняться баланс — Лорейн всегда нуждалась в Мэг, а ее родители, пропитый до отупения сброд, нуждались в ее наследстве. Воспоминания окунали Лорейн из прошлого в настоящее. Прыгали, как цветные пятна. Она шла по тротуару, кутаясь в хлипкий вязаный кардиган, и выглядела, должно быть, как местная сумасшедшая. Опухшие от слез и избытка алкоголя глаза, мокрые после душа волосы, дыра вместо сердца — Лори слышала, как ветер шнырял туда-обратно со звонким свистом. Зачем она вышла и куда она шла, едва передвигая скованные ноги, Лорейн не знала. Реальность казалась ненастоящей, замедленной и продрогшей. Сколько прошло времени от момента, когда она переступила порог, и до того, как она услышала жалобное мяуканье, Лори не посчитала. Сначала она подумала, что это ей кажется: протяжное, просящее мя-я-яу звучало где-то далеко, долетая до ее ушей, как через толстый лёд, но по мере того, как бесконечные попытки Лорейн сосредоточиться повторялись, перепуганное мя-я-яу обнаружилось прямо у ее ног. Она смотрела на пушистый черный комок несколько тягучих секунд — всё старалась понять, галлюцинация это или нет, — однако когда ее ладонь утонула в мягкой, влажной от сырости шерсти, Лори безжизненно улыбнулась. Уголок ее потрескавшихся губ едва дернулся слабой пульсацией, но такое выражение Лорейн убеждённо называла улыбкой ещё несколько долгих лет. Котёнок смотрел на нее удивительно умными зелёными глазами. Лорейн перестала дышать, заметив в них хвою и маленькие рыжие капельки.* * *
— Ты уверена, что хочешь уехать? — уже третий раз спрашивал у нее Брюс. Лорейн позвонила сообщить ему о своем решении: было бы неправильно просто исчезнуть, хоть этого ей и хотелось больше всего. — Почему именно Лос-Анджелес? Лорейн, я волнуюсь. — Все будет нормально, Брюс, — ровно ответила ему Лори, продолжая складывать в свой потрёпанный чемодан остатки прежней жизни. — Хочу быть подальше отсюда. К чертям Фейетвилл. — Я всегда готов поддержать тебя, ты ведь знаешь? — тихо спросил он и, должно быть, кивнул. Лори знала. Она оставляла в Фейетвилле руины. Разрушенную их с Мэгги жизнь, их планы, их мечты… Детей, которых у них не было и теперь никогда не будет. Не будет большого дома, выкрашенного жёлтой краской, и семейных посиделок с рыжим, как Мэгги, мальчишкой и светленькой девочкой — такой же красивой, как ты. В этом городе она хоронила себя. Девятнадцатилетнюю девочку-второкурсницу — слишком серьезную Лорейн Коттон, которая носила руны-бусины на запястьях, не пропускала часы по биохимии и ни разу в жизни не целовалась. Она была прилежной студенткой, больше всего на свете хотела спасать людей и чтобы папа ею гордился. Хоронила двадцатилетнюю девушку — просто Лори, до мурашек влюбленную в Мэгги Фрей; ее самая родная в мире женщина пахла медом и излучала солнце, даже когда смотрела на нее сквозь стекло: из окна редакции через дорогу. В конце концов, Лори хоронила тридцатилетнюю женщину, потерявшую любовь всей своей жизни, рядом с этой любовью — возле надгробия с именем Меган Фрей, рыжеволосая нимфа, мышка и супер-телеведущая, которой она не успела стать. Лорейн хоронила мир, пронизанный любовью, солнцем и самой рыжей на свете улыбкой, продлившейся в жизни Лори всего лишь одиннадцать лет. Одиннадцать лет — как вспышка, когда вы целуете друг друга, прикрыв глаза, а затем открываете их и берете из рук фотографа протянутый им маленький полароид. Теперь, когда не осталось ничего больше, Лорейн рассматривала этот сюрреалистический полароид часами. Она жила Мэгги столько времени, что совсем разучилась жить без нее. Как люди существуют без слова «мышка» любимой женщине? И ее эмоций, заполняющих собой всё пространство? Лори уже не умела… только вот она должна была научиться. Она даже не знала зачем; в голову вплеталось глупое «ну, может, ради кота?», но Лори ведь не всерьез — кот это просто кот. Ради Мэг? Она все равно никогда уже не узнает. Ради брата, грозившегося переехать в Лос-Анджелес вместе с ней? Немножко. Ради Брюса? Вероятно, и так. В Лос-Анджелесе Лорейн пришла работать в общественную больницу, такую же, как в Фейетвилле, только больше — и когда главврач с охотой водил ее по длинным коридорам, она почувствовала зачем по-настоящему. Все эти вопросы, больные и саднящие — какая из Лори врач, какая из Лори женщина, какая из Лори была бы мать, — отпали сами собой, потому что всё это просто гадкая чушь. Она всегда делала что могла. Живая или мертвая в своей голове, с дырой вместо сердца, с болью, когда смотришь на полароид длиной в одиннадцать лет, или с глупой мыслью, что частичка Меган спасительно есть в пушистом котенке, которого Лорейн назвала просто Эм. Вне зависимости от всего этого, она надевала свой белый халат, штопала-шила раны и выслушивала людей в приёмном. Вся ее жизнь без Мэг — белые стены, линия скальпелем ровнее чем ручкой, осмелевшее мя-я-яу дома. Вместо улыбки — снотворное. Лори продолжала тем, с чего начала: — Добрый день. — Спешно расстегнув рубашку тяжело дышащей женщины, она пропальпировала ее живот. — Я доктор Коттон, что у вас случилось?..
