Рассвет, уходящий в ночь

      В начале учебного года жизнь в первом корпусе остановилась. У учеников начали расти крылья.       Хоть Ворон и не был Драконом, все подробности этого нелёгкого процесса он знал прекрасно благодаря тому, что был учеником целителей. Начиналось всё с припухлости на спине и зуда. Едва появлялись эти признаки, наставники срочно оповещали родителей, и те как можно быстрее забирали ребёнка. Из-за крайней болезненности метаморфозы мальчику требовалась спокойная обстановка и бережный уход. Обезболивающие применять не рекомендовалось, поскольку они могли затянуть и без того долгое пробивание крыльев. Также не позволялось кормить мальчика до тех пор, пока крылья не раскроются окончательно.       Казармы постепенно пустели. На занятиях оставшихся учеников занимали повторением пройденного, не давали нового материала и не перегружали тренировками. К новому году из полутора сотен ребят осталось только пятеро. Среди них были и друзья Ворона.       Наконец настал день, точнее, ночь, когда Бересклет, который всегда спал беспокойно, ворочался вдвое сильнее обычного.       – Ворон! – позвал он тихонько.       Ворон поднял голову.       – Кажется, у меня… это… посмотри, пожалуйста. Спину будто кипятком ошпарили.       Ворон поднялся, подошёл к нему и нащупал между лопатками характерную припухлость. Кожа горела.       – Да, – подтвердил он, – крылья. Ложись на живот и постарайся не шевелиться. Я скажу Цертису.       Через несколько минут Бересклета со всей осторожностью перенесли в больницу при училище. Родные его жили далеко, за Домом-Лесом, на границе с Дикой чащей, однако к вечеру прилетел его дядя. Вскоре Ворон и Лед наблюдали в окно, как немного растерянного Бересклета увозила нанятая повозка. Он был закутан в мягкое шерстяное одеяло, и дядя бережно обнимал его крылатой рукой.       Через неделю Ворон и Лед остались в училище вдвоём. Лед ходил мрачнее тучи. Отсутствие крыльев у крылатого Дракона возможно было только по двум причинам: его матерью была женщина из другого сословия или на него легло родовое проклятье. В обоих случаях он становился изгоем.       Но Леду повезло. С утра он мучился небольшим жаром, и становилось всё хуже и хуже. У него тоже начали расти крылья.       Ворон известил Цертиса и попросил оставить Леда в комнате: боль быстро нарастала, тревожить его лишний раз было нежелательно, а Ворон был младшим целителем и не сомневался, что сможет присмотреть за другом, пока за ним не приедут. Семья Леда жила в предместье столицы, и забрать его должны были никак не позднее трёх-четырёх часов пополудни.       Время шло. Тихо сгорел мягкий зимний закат. Синие сумерки сменились ночью.       Лед лежал на животе молча, закусив угол простыни, и не шевелился. Ворона начала покидать уверенность в собственных силах.       Да где же его родители? От Светлой Поляны сюда ехать не больше часа!       Ворон вскочил, быстрым шагом покинул комнату и отправился к наставнику. С ним он столкнулся перед кабинетом. Лицо Цертиса было озабоченным, между бровей пролегла складка.       – Где родители Юдхиштхиры? – сразу спросил Ворон, не тратя время на церемонии. – Они должны были приехать самое большее два часа назад! У него жар и сильная боль, кожа на спине вот-вот начнёт расходиться. Его надо увозить сейчас же!       – Ворон, за ним не приедут.       Ворон опешил:       – Что значит «не приедут»?!       – Его родители прислали мне записку с вестовым. Ты же, вероятно, знаешь, что у него чрезвычайно… впечатлительный младший брат?       Ворон уставился на наставника.       – Юдхиштхиру оставят в училище, потому что боятся, что его крики сильно… обеспокоят его брата.       – Вы шутите, что ли? – спросил Ворон прежде, чем заметил, что Цертис сдерживается с огромным трудом. – Хорошо, но хотя бы приехать к нему кто-нибудь может? Отец или мать?       – К нему никто не приедет, Ворон. В больнице при училище замечательные врачи, его родители уверены, что здесь ему окажут нужную помощь, – Цертис всё-таки не сдержался, и в последних его словах прозвучала ирония.       Ворону чрезвычайно захотелось кому-нибудь врезать. Желательно, надутому папаше Леда и его младшему братцу.       – Я предупрежу врачей, – сказал Цертис. – Его перенесут в больницу и…       – Ну уж нет! Оставьте его в комнате! Я сам справлюсь!       Цертис хотел возразить, но у Ворона так сверкали глаза, что он предпочёл промолчать.       Ворон почти побежал по коридору. Цертис покачал головой и пошёл в больницу. Ворон сделает для своего друга всё, что сможет, но ему самому требовалась помощь.

***

      Лед лежал в том же положении, прикрыв глаза. Угол простыни был изорван в клочья.       Ворон взглянул на алеющие полосы на его спине, принёс холодной воды, вылил туда несколько пузырьков обеззараживающей настойки и стал осторожно протирать расходящуюся кожу.       – Отца ещё нет? – хриплым шепотом спросил Лед. Прохлада принесла облегчение, и он немного расслабился.       – Родители решили оставить тебя здесь. Они посчитали, что врачи здесь лучше.       Лед слегка повернул голову, чтобы посмотреть на Ворона, но тот в плане невыразительности лица мог дать фору любому Дракону.       Позже пришёл целитель. Он осмотрел Леда, принёс ещё обеззараживающей настойки и напомнил ни в коем случае не давать обезболивающее. Всё, что было можно – некрепкий успокаивающий чай.       В ближайшую неделю Ворон понял, почему целители избегают лечить родных и друзей. Одно дело, когда перед тобой заходится в крике от боли чужак, которого ты будешь видеть лишь во время лечения, а может быть, только во время операции, и совсем другое – когда страдает близкий тебе человек. И самое паршивое, что ты ничем не можешь ему помочь.       Боль скоро переросла в нестерпимую, и Лед кричал сутки, пока не лишился голоса и не обессилел вконец. Целители, навещавшие его, уверяли, что всё идёт так, как должно. Из отверстых ран виднелись окровавленные кисти крылатых рук. С каждой минутой они едва заметно поднимались, ещё больше расширяя раны. Однако через четыре дня всё остановилось.       Целитель уверял Ворона, что это нормально, так бывает, когда крылья большие. Однако время шло, и ничего не менялось. Врачи начали беспокоиться. Они продолжали говорить, что всё в порядке, чтобы не тревожить больного, но Ворон прекрасно видел, что они лгут. Дело шло к тому, что в лучшем случае крылья будут расти под кожей, и Лед будет умирать долго и мучительно. В худшем – останется калекой с неразвившимися крыльями.       Ворон не знал, что делать. Операции в подобных случаях были строжайше запрещены – мальчику, которому благоволит Видар, они не нужны, крылья раскроются рано или поздно без посторонней помощи. Но невыносимо сидеть сложа руки, когда мучается твой друг и когда ты сам не веришь в богов.       Миновала неделя. Целители обсуждали с Цертисом, как оповестить родителей Леда о том, что их сын останется бескрылым. Ворон ходил по комнате из стороны в сторону и думал.       Лед был в полубессознательном состоянии. Он сильно похудел и осунулся. На спине его бугрился огромный нарост, покрытый засохшей кровью.       Ворон посмотрел на друга. Потом – на дверь. Сегодня никто больше не должен прийти.       Он положил на подоконник свою сумку и повернулся к шкафчику со снадобьями и травами.       Полынь. Зверобой. Чабрец. Душица. Медуница. На самом деле, неважно, что именно. Основа важнее всего.       Он поставил на зажжённую горелку маленькую глиняную чашку, высыпал туда измельчённые в порошок травы, взял нож и разрезал своё запястье.       Кровь тонкой струёй полилась в чашку. Когда она наполнила её на две трети, Ворон быстро наложил на руку жгут, добавил воды, перемешал и задул свечу. Дожидаясь, пока зелье остынет, он хорошенько забинтовал запястье. Шить не имело смысла, кровь ему ещё понадобится.       Он напоил Леда зельем и решил выждать час. Отвары на крови считались самыми действенными, но в их действенность у него веры было столько же, сколько в богов. Пока истекало назначенное время, он потихоньку кипятил и протирал спиртом инструменты. Конечно, набор был далеко не такой богатый, как в операционной, но годился для помощи в полевых условиях.       Лед затих. Прислушавшись к его дыханию, Ворон с удивлением понял, что он спит. Он посмотрел на инструменты, на спящего друга – завернул инструменты в льняное полотенце и убрал в сумку.       Лед проспал всю ночь и весь день. Ворон не отходил от него, вслушивался в его спокойное дыхание и иногда гладил по руке.       Крылья снова начали расти. Ворон с облегчением наблюдал, как плечи всё сильнее отводятся назад и всё больше и больше выступают из ран безымянные пальцы, поддерживающие кромку крыла.       Лед проснулся к вечеру.       – Ворон? – сонно позвал он. – Уже всё?       – Нет, но осталось немного.       – А я думал, всё, – удивился Лед. – Ничего не болит. А есть до сих пор нельзя?       Ворон ответил, вновь наплевав на строгие предписания врачей:       – Я сейчас принесу тебе бульона.       Он спустился в столовую за овощным бульоном, помог Леду сесть и смотрел, как тот с жадностью опустошает чашу. Потом он напоил его чаем и дал новую порцию зелья.       – Солёное? – удивился Лед.       – Какое есть. Пей.       Лед, не прекословя, выпил лекарство и вновь заснул.       Дальше всё пошло так хорошо, что намучившийся Ворон не верил своим глазам. Впрочем, видавшие виды медики тоже. Они восхищались здоровьем Леда и даже разрешили давать ему немного самой лёгкой еды. Лед спал, просыпался, ел, выпивал лекарство и вновь засыпал. Жуткие боли отступили.       Крылья окончательно прорезались через десять дней, и были они действительно на удивление велики.       Лед был счастлив. Он чрезвычайно осторожно, чтобы не потревожить заживающую спину, шевелил ими и даже потихоньку расправлял.       Ворон, убедившись, что с его другом всё в порядке, впервые за это время лёг и проспал четверо суток.       Проснувшись, он не сразу сообразил, где находится. Рядом с ним на постели сидел Лед.       – Наконец-то, – сказал он. – Я испугался даже, но Цертис сказал, что ты от меня не отходил.       Ворон очень не любил, когда его благодарили. Он смущался и старался всеми силами избегать подобных ужасов. Вот и сейчас он заворочался, делая вид, что ему срочно надо куда-то идти.       – Что у тебя с рукой? – тихо спросил Лед.       – Порезался, – ответил Ворон точно так же, как наставнику и целителям. И он даже не врал.       – То лекарство с солёным вкусом… ты же его на своей крови делал?       – Какая разница, на чём? – спросил Ворон, разочарованно обнаружив, что сесть он может, а встать – нет. Лед был превосходным стратегом.       – Спасибо.       – На здоровье, – ответил Ворон, от души надеясь, что дело на этом закончится.       Однако Лед не торопился уходить. Он задумчиво выводил на простыне пальцем невидимые узоры.       – Мы ведь теперь братья, ты знаешь? – сказал он, поднимая глаза на Ворона.       – Мы не проводили обряд.       – Ты отдал мне свою кровь, для чужих так не делают. А я отдал бы тебе свою, если бы понадобилось. Закончим обряд?       Обряд провели на следующий день вечером, в дальнем конце парка под старым дубом. Солнце недавно село, и в нежно-голубом, чуть подсвеченным бледным жёлтым светом небе висел тоненький серебряный серп молодого месяца. Смешав свою кровь в чаше, они оба отпили из неё и сказали друг другу:       – Я тебя слышу, мой кровный брат.       Они просидели до рассвета, болтая обо всём на свете. А на следующий день комнату оглушил знакомый стрёкот:       – Ничего себе! Время за полдень, а они ещё спят! Вставайте, лежебоки! И полюбуйтесь, какие у меня крылья!       Лед не пошевелился. Ворон, не открывая глаз, вытащил из-под головы подушку и запустил ей в Бересклета.       – Промазал! – раздался хохот. – Ну, ребята, вставайте, я же приехал! Пойдёмте пообедаем, есть ужасно хочется. Ну, вставайте, вставайте! Потом спать будете, в училище пусто, как в моём желудке, занятия раньше чем через две недели вряд ли начнутся. Ну, Ле-е-е-д… Ворон, да что вы как неживые?!       Ворон тяжело вздохнул. Жизнь входила в прежнюю колею.