Рассвет, уходящий в ночь

      Весь следующий день Див был словно оглушён. Он куда-то ходил, с кем-то говорил, что-то делал… послушно исполнял команды режиссёра, о чём-то разговаривал с Мирославом, отвечал на вопросы прессы, пел в ночном клубе… и даже делал это хорошо. Только Мирослав, который внимательно за ним наблюдал, и Влад, который знал его достаточно давно, заметили, что улыбка у него деревянная, а глаза пустые. Истомин, кажется, даже пытался спросить, что случилось, только какое дело сейчас было Диву до Истомина? Да, он был прав, и Витольд действительно оказался сволочью, но Ворон не собирался доставлять ему радость и говорить об этом.       Глубокой ночью он был на Фрунзенской, два часа шатался по набережной и только после этого зашёл в пустую квартиру.       Витольд забрал почти все свои вещи, которых у него было здесь немного, но, так как собирался второпях, что-то забыл. Одежда, которую ему покупал Див, висела в шкафу. В ванной в стаканчике было две зубные щётки, и на полке лежала расчёска с натуральной щетиной (все другие расчёски немилосердно рвали мягкие и тонкие волосы Витольда) и опасная бритва — из обычной нержавеющей стали. На вешалке в прихожей осталась проклятая кожаная косуха.       Див ходил по осиротевшей квартире до тех пор, пока нога не заболела настолько, что наступать на неё было невозможно. Тогда он сел за стол на кухне, поставил локти на столешницу и закрыл лицо руками.       Так его и застало яркое весеннее утро, полное птичьего щебета.       Див тяжело поднялся, пошатнулся от пронзившей ногу острой боли и едва не упал, но выправился и, хромая, вышел на балкон.       Солнечные зайчики весело прыгали в волнах мутной по-весеннему реки, а за ней под ярко-голубым небом хрупко зеленел пробуждающийся лес.       Тёплая рука в его ладони. Пламенеющие от солнечных лучей сердоликовые глаза. Нежная улыбка, озаряющая тонкое лицо с острыми чертами.       Ещё спящий чёрный лес. Голубые тени под деревьями, рыхлый, ноздреватый снег вспыхивает на солнце миллиардами золотых искр. Лазоревка в ярко-голубой шапочке, отважно берущая семечки подсолнуха с изящной узкой ладони. По-детски округлившиеся от удивления глаза в пушистых золотых ресницах: «Она подошла! Ты видел? Правда подошла!». Безмятежное лицо, руки в чёрных замшевых перчатках, тщательно стряхивающие снег, и только в глазах прыгают хитрые чёртики: «А у тебя очень неплохая реакция. Я бы даже сказал, превосходная». Светлые пряди в снежинках, пунцовые щёки, приоткрытые влажные губы, от которых не хочется отрываться, алые глаза, подёрнутые дымкой желания, сбивчивый шёпот, обжигающий его губы: «Кажется… кажется, здесь не самое удобное м… место, чтобы… чтобы предаваться любовным утехам». Тёплое тело в его руках, руки сильно обнимают за шею, щёку щекочет теплое дыхание. Необъятно раскинувшаяся река, золотой купол храма на горизонте, горящий в солнце… шёлковые волосы треплет свежий речной ветер.       День, в который он узнал, что такое счастье. И был уверен, что таких дней будет бесконечно много.       Он так просто откажется?       Див захлопнул за собой дверь балкона и снова начал, хромая, ходить по комнатам.       Нет, это не сыграешь. Да и играл ли когда-нибудь перед ним Северин?       Всё в их разговоре было неправильно. Всё. Северин обязан был обвинять во всём Дива и захлёбываться от истеричных рыданий… а он даже не расплакался. Он должен был до последнего отрицать, что Див видел у «Лотоса» именно его, ведь на то были все основания — слишком далеко от дороги, обычный человек на таком расстоянии ничего толком бы не разглядел… да и у Ворона, откровенно говоря, оставалась слабая надежда, что он всё-таки ошибся, так что разубедить его было бы не слишком трудно — для Северина, во всяком случае.       А он…       А он молчал. Признал сразу, что был в «Лотосе». Из последних сил держался, чтобы не разрыдаться, — а слова Дива били больно, он не слишком-то их подбирал и теперь испытывал жгучий стыд…       Див не знал, чем закончится их разговор. Но он надеялся, что всё выяснит раз и навсегда, и тогда понятно будет, стоит ли дальше оставаться с Северином или разойтись.       Вот только ничего не выяснилось, совсем ничего. Зато всё окончательно запуталось.       Почему Северин вместо того, чтобы с пеной у рта доказывать свою невиновность, лишь твердил: «Я тебе не изменял», — а когда увидел, что Див ему не верит, просто собрал вещи и ушёл? И было совсем не похоже, чтобы он рвался к любовнику. Он даже в прихожей задержался, словно ждал, что Див попытается его остановить… и сейчас Див жалел о том, что не попытался. Может быть, надо было выйти, обнять острые плечи, прижать к себе…       Разумом Див понимал, что прав и такое прощать нельзя. Сердце твердило, что он причинил любимому боль и должен, должен был не дать ему уйти.       Див споткнулся и рухнул на пол из-за острой боли. Подволакивая ногу, он добрался до кресла, взгромоздился в него и стиснул зубы.       Нет смысла заниматься самобичеванием. Но он обязан заткнуть глупое сердце и выяснить, что произошло у «Лотоса». Делить Витольда с любовниками Ворон не намерен.       Кстати, о «Лотосе»….       А он-то сам? Див Ворон, бывший Великий Князь Братства Чёрного Крыла?       Он ни в чём не виноват?       Какого лешего Див сидел в машине, пока лапали его мужчину, а потом уехал? Северин не сопротивлялся? Ему приставания неизвестного урода нравились? А это точно можно было разобрать с того расстояния, на котором от него находился Северин? Да и потом, какая разница! Надо было выскочить из машины, оттащить от своего мальчика этого неандертальца, вломить ему так, чтобы он на всю жизнь остерёгся клеиться к симпатичным одиноким блондинам, и после уже разбираться с Северином! Если это действительно был Северин.       И тогда, сразу, застав Северина на месте предполагаемого преступления, можно было намного легче и быстрее выяснить, что он забыл ночью в гей-клубе.       Но нет. Див ведь не ищет лёгких путей. Ему надо было по-идиотски хлопать глазами, наблюдая, как Северина хватают за задницу, а потом смирненько уехать в расстроенных чувствах. Прекрасно, именно так и должен вести себя настоящий партнёр, который любит своего избранника! Ты, весь такой правильный, его не защитил. Может быть, ему на самом деле требовалась помощь? Он же сам сказал, что «не смог сразу осадить» того лохматого придурка. А если бы вообще не смог и его бы изнасиловали, потому что, видите ли, его мужчина расстроился и уехал!       Позорище…       А теперь давай, думай, что там произошло и почему Северин так странно себя повёл…       Диву очень не хотелось действовать самому. Подобная возня за спиной любимого представлялась ему недостойной, унижающей и Северина, и чувства Дива к нему. Но что ещё оставалось делать, если объяснения демон отказался давать наотрез и даже предпочёл Ворона бросить, лишь бы ничего не говорить?       Собственно, добыть нужные сведения не так уж трудно. Есть же Барс, который в «Лотосе» работает и, вероятно, даже Витольда там видел. Другое дело, что Барс влюблён и может попытаться очернить Витольда… но уж его враньё Ворон распознать должен.       Вечером ему надо отработать концерт в ночном клубе, а после можно заняться Барсом вплотную. И лучше будет, пожалуй, попытаться выцепить его у «Лотоса». Знать бы ещё, как он работает…       Див сварил обезболивающее зелье. Боль от него не прошла совсем, но стала почти сносной. Можно было ехать.       Погружённый в мысли о Витольде и о предстоящем разговоре с Барсом, Див не сразу заметил, что проезжает мимо знакомых чугунных ворот. Он повернул голову.       Так и есть, четырёхэтажный особняк с колоннами и просторной вымощенной площадью перед ним. На площади ни души, только у входа стоят неподвижные часовые. На третьем этаже, в кабинете Шивы, горит неяркий свет.       А ведь с тех пор, как появился Северин, Див и не думал о Братстве. Не корил себя ежеминутно за то, что предал своих воинов, оставил их без защиты, не справился, не оправдал права называться Великим Князем…       И, самое странное, ему не было стыдно.       После концерта, бросив что-то неразборчивое в ответ на робкий вопрос Влада, всё ли у него в порядке, он быстрым шагом вышел на улицу…       И обнаружил, что никого вылавливать не надо. Барс поджидал его возле машины.       — Привет, фиалочка, — улыбнулся он обычной ленивой улыбкой. — Не передумал ещё насчёт бесподобного траха с настоящим профессионалом? Я и снизу великолепен.       — Мне надо с тобой поговорить, — сухо сказал Див.       Барс пожал плечами:       — Сначала можно и поговорить, хотя я не сторонник долгих прелюдий… Разговор, случайно, не о твоём блондинчике?       Ворон напрягся и кивнул. — Так я и думал, — с преувеличенным разочарованием вздохнул Барс. — Полагаю, в мои апартаменты ты ехать не захочешь… зря, кстати, у меня шикарная двуспальная кровать и, кроме того, я умею делать превосходный расслабляющий массаж… Ладно, детка, я понял. Давай хотя бы до ресторана дойдём, здесь недалеко? Я вижу, что ты решил отказаться от земной пищи, но я, видишь ли, не стремлюсь преждевременно попасть на небеса.       Ресторанчик был тихим, домашним, не роскошным, но, судя по запахам, с неплохой кухней. Див заказывать ничего не стал. Барс после того, как ушёл официант, лукаво спросил:       — Поссорились?       — Ты видел Витольда в «Лотосе»? — холодно спросил Див, проигнорировав и вопрос, и игривый тон, которым он был задан.       Барс, несмотря на молодой возраст, повидал всякое. И ни разу, даже в самой жестокой схватке, когда спасения ждать было неоткуда, он не терял самообладания и не чувствовал страха. Разумеется, мальчишку-оборотня он вовсе не боялся, сохраняя, впрочем, при обращении с ним разумную осторожность. Барс умел угадывать достойных противников и ещё совсем недавно Дива расценивал как достойного противника, и не более. Но сейчас, под равнодушным взглядом холодных глаз с неожиданно яркими льдисто-голубыми проблесками, при виде заострившегося лица с впалыми щеками и сурово сжатыми губами, ему стало не по себе. Ясно было, что Див шутить не намерен и вырвет (или выбьет) правду из собеседника без малейших раздумий — он уже всё решил. Барс даже подумал на минуту, что перед ним берсерк — чудовище, которое не остановится, пока не свернёт шею врагу. Иметь дело в небольшой комнате с взбешённой пантерой Барсу не улыбалось ни при каком раскладе.       Не хотелось бы ему быть на месте того, кто посягнул на любовника Дива…       Он оставил шутки и заговорил серьёзно:       — Да, видел пару раз. Ты бы поостерёгся пускать его одного в подобные места. Найти гея в России — проблема, найти красивого гея — задача почти невыполнимая. А он у тебя хорошенький…       Див чуть сузил глаза. Барс решил закончить с лирическим отступлением.       — Хорошенький, но со странностями. Я, когда впервые его увидел, подумал — обознался. Что твоему блондинчику там было делать? Но его сложно не узнать, мордашка у него симпатичная, хоть и своеобразная. Я, признаюсь, удивился — даже подумать было странно, что при таком любовнике, как ты, он захочет найти другого… Ты ему мало внимания уделял? Комплименты не делал, подарки не дарил?       — Это к делу не относится.       — Фиалочка, это с твоей точки зрения к делу не относится. Не все же так непрошибаемо уверены в себе и в своей неотразимости. Некоторым надо об этом говорить… Впрочем, какой бы твой партнёр ни был, пусть даже такой великолепный красавчик, как ты, лучше ему почаще делать комплименты… Не пытайся убить меня взглядом, я уже понял, что отступления от темы тебе не нравятся.       Конечно, Барс не стал говорить, насколько обалдел, когда узнал в симпатичном светленьком мальчике, к которому клеились чуть ли не все подряд, Дивова избранника. Не говоря уж о том, что Див был невозможно красив и даже по этому параметру найти ему замену было затруднительно, он явно любил этого Витольда и рядом с ним из бешеной пантеры превращался в очаровательного котёнка. Изменять ему было просто подло.       Разумеется, о Витольде Барс заботился мало и предпочёл бы, чтобы тот исчез с горизонта, но Див его любил, и меньше всего Барсу хотелось, чтобы он страдал из-за этой похотливой дряни.       Он никогда не считал правильным вмешиваться в отношения пары, но соблюдать это правило, когда один из пары — мужчина, в которого ты, кажется, влюбился, оказалось тяжело. К счастью, рубить сплеча Барс не был склонен. Он ненавязчиво поспрашивал своих коллег и работников клуба.       Естественно, новенького, да ещё такого симпатичного, приметили сразу. Официанты его обожали — он, хотя не заказывал ничего, кроме минералки и зелёного чая, всегда оставлял хорошие чаевые. Шлюхи его не интересовали, он вежливо, но жёстко сразу их отсылал. С посетителями флиртовал охотно, но… дальше флирта дело не заходило. Ни одному из поклонников (а их было, мягко выражаясь, немало) не удавалось затащить его в VIP-комнаты, где за приличную мзду можно было уединиться с любым понравившимся мальчиком. Он даже в туалете не задерживался больше необходимого.       В тот злополучный вечер Барс работал. Даже в полумраке с его кошачьим зрением легко было рассмотреть, как к блондину клеится заросший бородой шкафообразный байкер. Витольд улыбался, строил ему глазки и, кажется, был не против.       Барс с отвращением смотрел на все эти заигрывания, хотя, казалось, наоборот надо было радоваться, что отношения его неприступного принца трещат по всем швам. Когда парочка пошла к выходу, он бросился за ними. Ему очень хотелось схватить за грудки этого смазливого гадёныша, встряхнуть как следует и спросить: «Что же ты творишь, с*ка?!».       Из клуба он вылетел в тот момент, когда двухметровый верзила упал, словно подкошенный. Хрупкий изящный, как фарфоровая статуэтка, блондин ничтоже сумняшеся ударил его кулаком в спину так, что стокилограммовая туша без единого вздоха растянулась у его ног. Витольд скучающим взглядом окинул её, поправил куртку, коротко взглянул на застывшего возле дверей Барса и преспокойно пошёл к машине. Один.       Он всегда уходил один.       А Барс подумал, что он ездит в клуб вовсе не за быстрым перепихом.       Диву Барс рассказал всё это почти целиком, утаивая лишь свою личную заинтересованность и отношение к Витольду.       Выражение лица собеседника не менялось, но почему-то казалось, что он рассчитывал услышать отнюдь не это.       — Всё, что я могу сказать, — сказал Барс, принимаясь за остывшее жаркое. Есть и говорить под этим ледяным взглядом он не мог.       Див был в растерянности. Коротко поблагодарив Барса, он покинул ресторан и поехал домой.       Он понимал ещё меньше, чем прежде. Единственное, что было ясно — Ворон действительно придурок и в защите Северин нуждался. Слава Видару, ему самостоятельно удалось отбиться, но это Дива не оправдывает…       Ходить в клуб, чтобы найти любовника на одну ночь — понятно и логично. Ходить в клуб, чтобы пить минералку, принимать ухаживания полупьяных придурков и уходить неизменно одному — это уже странно.       Получается, что Северин ему не лгал. Даже когда сказал, что не смог сразу остановить двухметрового бугая. Действительно, с первого раза не смог.       И Див виноват ещё и в том, что не поверил ему.       Значит, надо какими угодно способами вытягивать из него правду. Это уже не получится спустить на тормозах. Какого беса Северин ищет внимания на стороне? То есть не ищет. То есть ищет, но не ищет… Полностью в духе Витольда.       Кроме того, слова Барса засели в голове и царапали, словно семечко репейника. Ведь комплиментов Див Северину действительно не говорил. Да и о том, что любит его — крайне редко. Зачем говорить, что красивее Див никого не встречал? Ведь это же очевидно, Северин сам каждое утро в этом убеждается, когда смотрит в зеркало.       Или… всё же нет?       «Разумеется, не за красоту, дорогой. Нельзя полюбить за то, чего нет».       Див сжал руль так, что пластик жалобно хрустнул.       Он идиот. Боги, какой же он идиот.       Промелькнула широкая лента реки, осталось позади Замоскворечье. Машина неслась дальше, к югу, к дому на опушке леса.       Подарки… Конечно, подарков он не дарил. Молочный шоколад к подаркам отнести можно было с натяжкой, скорее к знакам внимания. К тому же, Див несколько забросил и эту традицию — не всегда удавалось найти кондитерский магазин с достойным шоколадом.       Его бедный Северин вообразил, что его разлюбили, и, верный своему отвращению к принципу «решать проблему словами через рот», решил её… с помощью своего нестандартного мышления. Настолько специфического, что Див до сих пор не понимал, каким образом посещение ночного клуба и общение с поклонниками Северину помогло. Судя по всему, вообще не помогло, раз он, вместо того, чтобы сказать Ворону, что его тревожит, собрал вещи и ушёл.       Завибрировал телефон. Див коротко взглянул на экран, выругался сквозь зубы и включил громкую связь.       — Див, ты где? — раздался встревоженный голос Истомина. — У нас съёмки через полчаса.       — Какие съёмки? Должны же были в пять утра быть!       — Режиссёр решил, что ему нужна ночная Москва-река, чтобы с огнями и туманом. И позвонил сразу после концерта. И я тебе даже об этом сказал.       Див едва сдержался, чтобы не послать Истомина вместе с необычайно преданным своему делу режиссёром. Влад действительно ему говорил, но Див после разговора с Барсом, ошеломлённый собственной тупостью, настолько горел желанием обнять своё несговорчивое белокурое чудо, что о словах Влада напрочь позабыл.       Одними съемками дело не ограничилось. Завертелась обычная ежедневная рутина, вдобавок к которой Орлов обрадовал своих подопечных известием о двухнедельном туре по Подмосковью. Ни Див — по понятным причинам, — ни Влад не обрадовались. Тур предстоял совместный с другими коллективами Орлова, которые столь резко завоевавший популярность и исключительную привязанность продюсера дуэт, мягко выражаясь, недолюбливали. Единственным плюсом внезапного путешествия было то, что Влад и Див снова сблизились — они практически не расставались и тщательно следили за тем, чтобы им, например, не подсыпали слабительное в бутылки с водой, которые всегда находились во время концерта на сцене.       Див был настолько занят бесконечными выступлениями, мотанием из одного города в другой и мыслями о Витольде, что привычно не обращал внимания на своё здоровье. Нога постоянно болела, начали ныть старые раны, его преследовала слабость и головная боль — но это же такая ерунда, когда обезболивающее, обычные аптечные таблетки (варить зелья в дороге не было возможности, а в гостиницах на них не хватало времени), боль не снимают до конца, но облегчают настолько, что можно не обращать на неё внимания.       То, что на этот раз так просто Див не отделается, стало ясно, когда на пресс-конференции сразу после гастролей его скрутило так, что потемнело в глазах. Див не согнулся, вцепляясь в себя руками, но несколько секунд вокруг него плескалась тошнотворная темнота. Он не мог дышать, кровь отхлынула от лица, и его бросило в пот. Но надо было улыбаться, надо было отвечать на идиотские вопросы прессы и отражать язвительные шутки и комментарии коллег, и он послушно скалился в привычной холодно-насмешливой гримасе и что-то говорил, уже мало следя за своими словами — лишь бы от него отстали, лишь бы это безумие закончилось.       Закончилась пресс-конференция, но не безумие. Див отмахнулся от обеспокоенного Влада и Мирослава, прыгнул в такси и поехал домой. К Северину в таком состоянии было нельзя. Ничего, пару дней отлежится, и всё пройдёт.       Он еле добрался до квартиры, захлопнул за собой дверь и тут же взвыл, валясь на пол. Мучительно долго он освобождался от верхней одежды и ещё дольше полз до дивана в гостиной — добраться до спальни у него не было сил. Боль, голодная, злая, терзала его, скручивала в узел, выгибала в мучительных судорогах. Из искусанных губ капала кровь, он кричал до тех пор, пока не обессилел и не охрип. Таблетки не помогали вовсе, о том, чтобы не то что сварить зелье, а хотя бы приготовить целебный чай, не могло быть и речи — он просто не мог встать.       Это было начало конца.