Камушки

      День начинается, когда слышится щелчок входной двери. Дом остаётся свободен, тих и уютен, позволяя насладиться собой в полной красе. Мальчик давно проснулся, но сейчас он мог вздохнуть полной грудью и почувствовать покой и радость от наступления его любимого времени суток - утра. Именно утром дом преображается и кажется более дружелюбным, приятным, и в нём действительно хочется жить. Босые ноги ступают на холодный пол, полукровка потягивается и зевает, после протирая выразительные голубые глаза, лишённые зрачков. Эта особенность досталась ему от отца, но он ни капли её не стеснялся, ровно как и прямоугольной формы головы. Всё это мелочи, и потом, во всём есть своя красота, не так ли? Поправив белую футболку и тёмно-зелёные шорты, Рейхциг поспешил расшторить окна, улыбаясь солнцу, что прогоняло всё страшное своим светом, и скорее заправил постель, убедившись, что ни единой складки на постели не осталось. – Доброе утро, мам! - весело пожелал Рейхциг фотографии на тумбе, стоявшей возле кровати, а после аккуратно отодвинул её от края, чтобы та не упала. Он, к сожалению, не сможет никогда услышать от него того же, ведь всем известно, что фотографии не разговаривают, а оттуда, куда он ушёл, не возвращаются. - Пожелай мне удачи там на сегодня, ладно? Я..я надеюсь, что был достаточно хорошим, чтобы получить удачу от тебя.       Иссиня-чёрные крылья тихонько опустились от светлой грусти по зеленоглазому поляку, что мог бы стать ему всем... Но пожалуй, единственным, что от него осталось для сироты, была эта фотография и остатки скорлупы, в которой он когда-то прятался совсем маленьким, прежде чем вылупиться на свет, в этот неоднозначный странный мир. На пол бесшумно упали мягкие перья, но Рейхциг заметил это и ещё больше встрепенулся, уронив больше перьев, прежде чем все их собрать, сложив сперва на тумбу, откуда он достал и щётку, которой предстояло хорошенько поелозить по пернатым отросткам. Нехорошо ведь будет, если он повсюду будет оставлять перья, так что нужно было вычесть те, что были уже стары и были готовы или уже отвалились, но застряли меж остальных. Наконец, собрав переливающийся пучок выпавших перьев, юноша покинул спальную комнату, чтобы выбросить их в мусорное ведро на кухне и за одно приготовить себе завтрак.       Набрав чайник воды, парень поставил его греться, а рядом поставил кастрюлю, чтобы в ней закипела вода, где он сделает себе кашу. Нужно будет ещё придумать что-нибудь к ужину, что-то такое, что могло задобрить уставшего после работы отца. На обед у него, к счастью, есть, что поесть, - суп, приготовленный старшим, ещё остался. Пока вода грелась и закипала, активный ребёнок помчался в ванную, чтобы умыться, что сделать сразу он забыл, но за этим, благо, никто не следит, так что можно было позволить себе не думать об этом так тщательно и в этой части своей повседневной жизни расслабиться. Холодная вода так же помогла взбодриться, как солнечные лучи, и маленький немец смог со свежим умом осмотреть себя ещё раз в зеркале, чтобы убедиться, что выглядит он прилично и ухоженно. Всё-таки он хотел попробовать сегодня попроситься на улицу, а неухоженным там делать нечего. Вспомнив что-то, паренёк потянулся скорее за зубной щёткой, чтобы освежить и внутреннюю часть своей головёшки, путь к которой он не мог прятать так же, как отец, но всё ещё это не было чем-то, чего он стыдился, хоть и были весьма обидны замечания по поводу его "глупых клыков", которые дополняли линию рта. Но..отец ведь просто часто устаёт, а злоба - это нормальная реакция на усталость. Нужно просто лучше стараться, и тогда он сможет показать и более добрую сторону. Да...       Каша успела убежать из кастрюли, пока мальчик пытался совладать с готовкой, но в остальном завтрак удался и прошёл без происшествий. Ужасно не хотелось ничего с этим делать, но убрать за собой было нужно, ведь это довольно просто и не приносит особых проблем, в отличие от наказания, которое могло бы последовать за весь устроенный беспорядок. Но в этом тоже не было ничего такого, ведь никому не хочется жить в грязном неряшливом доме, с засохшими ошмётками еды на плите, крошками и перьями на полу и грязной посудой, стало быть, отец всего лишь приучал его к правильным привычкам. Быть может метод его был..особенным, но Рейхциг ещё мал, он мало что понимает и не может его винить. Нужно просто держать в голове, что ему желают лишь лучшего, как наследнику грядущей новой страны. По той же причине он должен многое уметь делать самостоятельно и жить в надлежащей строгости.       Едва кухня стала выглядеть достаточно чисто, а каша была убрана в холодильник, мальчик мог со спокойной душой отправиться заниматься своими обыденными делами, проводя этот день, словно принцесса в замке. Ему нужно было беречь себя от мира, его ждала великая судьба, что порождало множество завистников, что могли ему как-либо навредить, и потому оставалось только томиться в этих стенах до того дня, когда он вступит на трон и будет в большей безопасности, нежели сейчас. С характерным звуком ноги отклеивались от пола и уже шлёпали в сторону библиотеки, выливая всю энергию мальчика в бег. Резво промчавшись по лестнице и деревянному полу, Рейхциг прошмыгнул в арку и сразу плюхнулся в кресло посредь книжной кладовой. Взгляд пробежался по полкам с цветными обложками книг. По рассказам отца, его мать тоже часто пропадала здесь, в этом книжном царстве, даже когда хозяин дома ещё не уходил так часто и надолго. – Мм..Ма-ам! Мне скучно, - прозвучал возглас в пустоту, пока голубоглазка пытался придумать, что ему делать до обеда. Качнувшись вперёд, чтобы сесть, мальчик огляделся и, в конце концов, встал с места, ступив между рядами бумажных знаний. - Какую книгу ты так любил читать, что даже отец тебе не мешал? Или он просто так сильно тебя любил?       Шкафы величаво возвышались над мальчиком. Свет петлял между ними, тускнея и составляя особую библиотечную атмосферу, что завораживала своей тайной, загадкой и мудростью. Пальцы скользили по обложкам, пока поляк шёл, расставив руки вширь, а с ними - крылышки. Теперь он и не Рейхциг вовсе, а самолёт, маневрирующий в тесном ущелье. Пройдя несколько рядов разноцветных книг, что все казались ему одинаковыми, немец всё же заинтересовался одной из них, выудив ту из тесной книжной гущи. – Хотелось бы, чтобы и меня он так же любил... Но! Может и любит также, просто теперь ему нужно работать, и он от этого устаёт и не может выразить любовь в полной мере? - размышлял вслух прямоугольник, протирая обложку от пыли и ринувшись назад к креслу, чтобы расположиться в нём в самой невообразимой позе, но, между прочим, крайне удобной для чтения. - Жаль ты уже не сможешь рассказать мне, мам...       Чтобы не унывать, он часто представлял себе, как великий дух Польши витает где-то рядом, приглядывает за ним и защищает от всего самого плохого, что могло бы с ним произойти. Жаль только..не всегда успевает. Или это сам Рейхциг не успевает ухватиться за шанс и спрятаться от отцовского гнева. Он уже такой большой, даже больше, чем была его взрослая мать, судя по фотографиям, а не может хотя бы избежать проблем! Гордится ли им его родитель, что духом пытается его уберечь? Есть ли хоть что-то в его несмышлённой угловатой коробке, чем можно было бы гордиться хотя бы ему самому? Мотнув головой, Рейхциг постарался прогнать неприятные мысли, утыкаясь в книгу. Нет, нет, конечно есть. У него есть коллекция красивых камней...       Надолго книга не удержала внимания юноши. Тот читал её и прямо, и вверх ногами, и вкривь и вкось, как говорится, однако вскоре это превратилось в простое созерцание, как красиво листались желтоватые страницы. Снова подскочив, чтобы сесть по-человечески, тот постучал по обложке и вновь побежал куда-то. Он не мог просто ничего не делать, его пожирала отвратительная скука, которую было необходимо чем-то унять. Он выучил уже всё, что наказывал ему учить отец, даже переучивал заново, чтобы освежить память, сам придумывал задачи и сам же их решал, изучал карты по множеству раз, даже рисовал свою собственную, конечно, со множеством неточностей, но самое основное мог наметить, однако это всё уже осточертело. Вот он и искал отдушину в рисовании, пытался изобразить по описаниям из книг персонажей в них. Может тогда, когда-нибудь, он сможет нарисовать и свою мать в двойном экземпляре, подарит один листик отцу, чтобы ему было спокойнее, и сам он стал добрее, а второй оставит себе, чтобы помнить, что он никогда не один. Но пока его картин удостоились лишь некоторые персонажи немецкой и реже другой классики, хотя, картинами их можно было назвать с большой натяжкой. Отец пока мог назвать их разве что "каракулями" да "тратой бумаги", но никак не чем-то, что могло бы у него вызвать более тёплые чувства. Но останавливаться по такой мелочи он вовсе не собирался, наоборот, хотелось лишь больше стараться, чтобы однажды доказать, показать отцу, что он смог, и порадовать его. Может тогда и он будет им гордиться?       Время длилось мучительно медленно. Изрисовав и исписав лист бумаги, Рейхциг остался лежать в кресле, болтая ногами и мысленно считая минуты, попутно наблюдая, как двигалось солнце. Конечно, на само светило он не смотрел, тем более когда чувствительность глаз ему досталась от отца, но вот за сменой освещения наблюдал, хоть и не мог её заметить в полной мере сам. Решение он нашёл в половицах, где волей неволей а заметишь, как ленивая полоска света медленно доползает до щели, после чего принимается за следующую доску. И по ним он мог сказать уверенно, что просидел он здесь за книгами и рисованием примерно две с половиной доски, а пролежал без дела ещё одну, пялясь то на прохожих в окно, то на дверь позади. Времяпрепровождение было не лучшим, конечно, но идти куда-то и делать что-то ему уже было просто лень. У него просто закончился лимит идей, и он отчаянно нуждался в восполнении при помощи отдыха.       Послышался гулкий звон часов. Вот и полдень. Сползши с кресла, Рейхциг убрал книгу на место, взял листок и карандаш с собой и поспешил прочь из библиотеки. Первым пунктом назначения была их комната. Карандаш мальчик аккуратно положил в специальную подставку вместе с другими простыми карандашами, а для бумажки достал отцовскую пепельницу и спички. Не очень хотелось, чтобы отец стал зачитывать все его мысли, которые он оставил между рисунков, не только из-за стыда, но и от очень вероятных последствий. Скомкав рисунки и положив в пепельницу, мальчик чиркнул спичкой по коробку и поджёг бумажку, бросив остатки спички гореть вместе с ней. Убрав коробок, какое-то время он просто смотрел за пламенем, а крылья расслабленно опустились, повиснув грузом на спине. Жёлтые языки завораживали его творческий разум, отражаясь в голубых глазах и танцуя свои восточные танцы, горели ярко и слегка опаляли жаром нежное личико с поцелуями солнца на щеках. Понемногу яркий огонёк оранжевел и всё уменьшался, горошиной оставшись на пепельных останках, прежде чем окончательно потухнуть, оставив после себя слабую струйку из дыма, что быстро рассеивалась в воздухе, оставляя чем-то приятный аромат, смешавшийся с не очень приятным запахом табака. Было жалко свои рисунки, конечно, но вид достаточно завораживал, чтобы пожертвовать ими.       Слегка залив пепел на кухне водой, полукровка выбросил получившуюся жижу в мусорное ведро, отмыл пепельницу от остатков и оставил пока стоять возле раковины, а сам поспешил налить себе супа. Голод давал о себе знать через урчащий желудок и боль, так что не было смысла его игнорировать. Обед предстояло провести так же в физическом одиночестве, но духовно он ведь никогда не оставался один и всегда помнил об этом. Пусть он сам так решил, но раз уж Польша был религиозен, значит верил в Бога и должен был попасть в рай, так почему бы ему не приглядеть за сынишкой с высока? По крайней мере, именно так хотелось думать. Вряд ли он сможет поговорить по душам с кем-то ещё. – Мам, а у тебя были большие крылья? А хвостик тоже был? А..а часто крылья линяли? - принялся расспрашивать мысленный образ матери, что сидел перед ним и добрыми глазами смотрел за тем, как его чадо кушало себе беззаботно. – Конечно, всё было, и досталось тебе от меня. Я бы мог укрывать тебя своими крыльями, но, к сожалению, я их утерял. Но зато у тебя тоже вырастут большие крылья. Только ты их не потеряй, - сам себе мысленно дал напутствие Рейхциг, но был искренне убеждён, что именно так ему и ответил материнский дух. - И перья выпадали так же, как и у тебя. Не беспокойся об этом, твой отец просто не любит, когда всё разбросано, вот и..говорит всякое. – А от кого у меня волосы коричневые? - любопытствовал младший, и тут ему уже пришлось напрячься, но с ответом он быстро нашёлся. – От твоих бабушек и дедушек, конечно. Кто-то был светловолосым, кто-то тёмноволосым. Вот мне достались светлые, а тебе - тёмные, - спустя пару секунд раздумий, ответил образ, но любящий сын и не смел торопить свою редко наведывающуюся мать. – А... А почему ты ушёл? Почему..оставил меня здесь? - неуверенно и немного печально спросил юноша, уже почти доедая суп. Наваждение застыло, принимая озадаченный вид, замолкло и стихло. Пару минут раздумий, и вот образ уже перестал быть таким чётким, растворившись прямо перед ним, как только он ненадолго поднял тарелку, чтобы допить бульон. Зазвенела тишина, в горле встал ком, и парень оперся локтями на стол, вжимая голову в плечи. - Я..скучаю по тебе, мам.       Убрав кастрюлю на место и медленно помыв тарелку, Рейх осмотрел кухню напоследок, ища заветный образ хоть где-нибудь, но лишь понурил голову и, взяв пепельницу, ушёл обратно в комнату. Как только та оказалась на своём законном месте, он смог плюхнуться в постель и совсем тоскливым взглядом уставиться в белый потолок. Хотелось, безумно хотелось просто снова стать маленьким, забыть все нынешние невзгоды, и только радоваться жизни, радоваться солнцу, траве, деревьям и всему-всему что было вокруг. Сейчас это лишь жалкая попытка жить так, как раньше, так же радоваться, так же улыбаться. Ничего было не вернуть. И обнять уже было некого, чтобы всё это оказалось лишь затянувшимся кошмарным сном. Ему никто не скажет, что всё хорошо. Всё и не было хорошо, и сейчас он это прекрасно понимает, ни тогда, ни сейчас так не было, но понимать этого до тошноты не хотелось. Хотелось снова поверить в то, что завтрашний день будет лучше просто потому, что так должно быть, а не только если он нигде не ошибётся, и отец не будет слишком устал.       Опустив ноги и сев, точно он собирался пойти на казнь, Рейхциг опустился на корточки на полу, открывая нижнюю полку тумбы и вытаскивая из неё скорлупу в форме неаккуратной миски с острыми краями, в которой тихо бренчали его камушки. Усевшись за письменный стол, где он недавно сжигал бумажку, мальчик высыпал коллекцию на него аккуратно разложив в ряд, после собрав в одну кучу и принявшись перебирать их. Три белых, один из которых на половину был серым и маленьким, два маленьких зелёных, два красных, голубой и чёрный. Все их он собирал на реке среди простой гальки и очень берёг, поскольку каждый достался ему через труд, который ему не хотелось бы тратить в пустую, хоть и возможно, это просто удачное стечение обстоятельств. Но тем не менее, как минимум, заикнуться про что-то для себя уже стоило усилий, ведь чаще он получал в ответ "для тебя я страну строю", чем согласие. А потом ещё нотации, и повезёт, если это не выльется в ругань или чего хуже. Синяки долго сходят, ссадины не есть самое приятное, что может быть, а про сеансы кровопускания и говорить нечего.       Провозившись с камнями ещё, подолгу рассматривая каждый, наследник бережно подобрал скорлупку, в которой они лежали, развернув её внешней стороной к себе и проведя пальцем по слегка шершавой поверхности. Вот она, его защита, его броня, которая скрывала его от внешней жестокости, подаренная ему матерью. Когда он пробивал её, Рейхциг и представить не мог, какую ошибку совершает и что ждёт его там, за скорлупкой. Слишком велико было его любопытство и желание жить. Теперь, пожалуй, он должен был из раза в раз доказывать это желание, сам, без чьей-либо помощи. Кривоватые губы прислоняются к прохладной поверхности, прежде чем поляк подожмёт их от дрожи, торопливо отложив столь дорогую вещицу. Локти со стуком падают на стол, и голова падает в руки, когда из глаз уже ручьями вытекают слёзы. Неудавшийся вздох превращается в громкий всхлип, а после немец разражается громким рыданием, наполняя каждую солоноватую каплю горечью, болью и тоской. Ноги резко вытягиваются из-под стола, едва не ударившись об него, мальчик обнимает их и утыкается лицом в дрожащие колени, жмуря заболевшие от слёз глаза. Чёрные крылья попытались спрятать его от невзгод, но не были так велики и смогли лишь накрыть половину тела. Нет, он не сможет больше спрятаться от всего. Ничего не вернуть. Ничего не поделать. Но даже эти знания не помогали, силы не восполнялись, а, кажется, лишь больше уходили в подобное самовнушение. Он не знает, как должно быть правильно, но точно знает, что в его семье что-то идёт не так. Точнее, всё идёт не так. Так не должно быть, он не должен убиваться каждый день в одиночку! Совсем один, словно действительно сирота... Разве отец не скучает так же по Польше? Разве они не могли бы помочь друг другу справиться с утратой? Разве правда нужно страдать врозь? Быть может книги не лгут, это не просто сказки, а даже если и так, почему они не могут просто жить так, не говоря никому?       Сдерживаться прямоугольник не собирался, плач выливался в крики, затихая во всхлипы, единственное - он старался не бить по столу, вместо этого отчаянно кусая коленки и редко царапая их скудным набором клыков, вероятно, доставшимся от матери, но никак не острозубого отца. Возможно, это и к лучшему. Не хотелось, чтобы старший мог не то что увидеть, а хотя бы представить его таким... Так жалко он позволяет себе выглядеть лишь в одиночку. Всё-таки он должен быть сильным, а слёзы - удел слабых и только, по крайней мере, так учили его после смерти матери, да и тот не мог дать однозначного ответа на этот вопрос. Ему сказано не плакать - он и не должен.       Но рано или поздно всё заканчивается, слёзы тоже не стали исключением. Лицо уже всё щипало и было, как кажется, насквозь влажным, как и искусанные колени. Коготочки на пальцах оставили множество царапин на ногах, крылья обессиленно упали на спинку стула. В тишине он со стороны рассматривал камни и скорлупку, какое-то время не касаясь их, пока не зевнул от усталости. Выпустив ноги, парень поднялся с места, утирая лицо от всей влаги, аккуратно сложил камни в скорлупку и спешно убрал на место. Ему нужно немного отдохнуть. Он совсем размяк, а отец..он вряд ли обрадуется подобному, даже если ужин будет приготовлен идеально, а в доме будет ни пёрышка, ни пылинки. Заведя будильник к ужину, тот обессиленно свалился в мягкую постель, зажимаясь в угол, чтобы проспать там отведённое время. Он придёт скоро. Нужно подготовиться.

***

      День заканчивается, когда звенит будильник. Сердце падает в груди от страха, глаза распахиваются, и юноша испуганно тянется выключить источник шума, перед тем как подорваться с места, чтобы поскорее сделать всё, что от него требовалось. Наскоро умывшись в ванной для прилежного вида и хоть какой-то бодрости, Рейхциг помчался чуть ли не кубарем вниз, на кухню. Приготовить вкусно, приготовить много, накрыть на стол. Убрать, что не убрано, встретить. Он идёт, уже идёт. Скоро откроется входная дверь. Нельзя медлить. Дом вмиг оживает, вода кипит в кастрюлях, ноги стучат по полу, провожая полукровку от мебели к мебели, чтобы протереть заметную пыль там, где она была, роняя перья и стараясь убирать их все, чтобы всё было идеально. Картофель с грибами, салат с мясом, чай крепкий, без сахара. Хлебные дольки были нарезаны настолько ровно, насколько он только мог во всей нервотрёпке, сложен в хлебницу и отправлен на стол. Всё должно быть прекрасно, всё должно быть ровно. Перья осыпались от страха, комочек под шортами, выступающий в роли хвоста нервно трясся. Он всё сделал? Всё убрал по местам? Везде чисто? Всё готово?       Выбросив иссиня-чёрные перья парень мчится к порогу, встаёт от него в пяти шагах, трясётся и прожигает взглядом дверь. Тик-так, тик-так... Страх пробирает, облепляет лёгкие изнутри, но он терпит, сглатывает ком, серьёзно и в некоторой степени хмуро смотря на грядущий источник ужаса. Раздаётся щелчок и брови сами расходятся, взволнованно поднимаясь. Пришёл. Он здесь. Теперь ничего не исправить, если и было чего. Всё будет хорошо, всё будет... В проёме показывается до боли знакомая высокая фигура, ступает на порог, захлопывая входную дверь за собой и поворачиваясь. Его глаза лишены и радужки, они мертвы и только пугают. – С-с возвращением! Пап... - часть страха проскальзывает, а остальная снова сглатывается со слюной. Всё хорошо, бояться нечего, он ничего не сделал, ведь так? – Здравствуй, Рейхциг, - устало вздыхая, старший немец оценивает того взглядом, а после снимает с себя плащ, вешая его, снимает с ног сапоги и надевает вместо них тапочки, подходя ближе. Хорошо, хорошо... Тяжёлая рука ложится на кудри, ощупывая их, но мужчина ничего не говорит по их поводу. Не расчесал? Не расчесал. - Я схожу в ванну и переоденусь, а ты пока садись и ешь.       Рейхциг лишь невнятно угукнул. Многозначно хмыкнув, Рейхугольник ушёл, а юноша поспешил на кухню, прижав крылья к плечам. Всё будет в порядке, он ничего не сказал. Может он ничего и не заметил? Да и это просто волосы, что в них такого, верно? Усевшись на стул напротив места отца, прямоугольный осторожно придвинул приготовленное собой, стараясь приступить к еде. Желудок сворачивало от страха, но ему нужно было питаться, так что через силу он пихал всё это в себя, не задумываясь. В голове было и пусто, и одновременно шумело тысячи мыслей, что он что-то забыл, что-то сделал не так. Но несмотря на их шум, всех их перебивали шаги на втором этаже, суета, звук воды. Не хотелось верить в то, что он здесь. Завтра он снова уйдёт, нужно просто держать это в голове и будет легче. Завтра ведь не выходной? Хотя, с другой стороны, может он будет добрее в свой выходной и в день перед выходным... Разрываться меж двух зол невыносимо.       Наконец шаги идут сюда, и мальчик инстинктивно жмурится, но быстро старается открыть глаза и сделать вид, что всё хорошо, чтобы не вызывать вопросов. Хозяин дома садится напротив, беря в огромные лапы столовые приборы, наследник тихо желает приятного аппетита. Взгляд так и впивается в чужое малоэмоциональное лицо в ожидании вердикта на сегодня, какой станет этот день - как всегда или плохой. Рука вздрагивает, сжимая ложку, он даже перестал есть, в прочем, желания у него всё равно особого не было. Тук-тук. Открывается чужая пасть. Тук-тук. В ложке его стряпня. Тук-тук. Уже рядом со ртом. Тук-тук... – Что ж, довольно неплохо вышло, сынок, - камень падает с души, и можно снова полноценно дышать, что Рейхциг всё равно старается делать незаметно, и аккуратно возвращается к еде, словно он и ел всё это время, и вообще, ему показалось. - Твоей маме тоже нравилось, как я готовил, хоть он и не говорил мне об этом, если я не спрашивал. Но тебе я говорю, ведь я люблю тебя, и это может помочь твоим навыкам развиваться, ведь ты будешь знать, что есть прогресс или регресс. Понимаешь меня? – Да, пап... Спасибо... - кивает, сглатывая ком из еды, а после продолжает есть, лишь бы ничего не просили говорить. Вот он, голодный, хочет спокойно поужинать, нельзя его отвлекать всякими нервирующими разговорами.       Вздохнув, Четвёртый Рейх ничего не сказал более, оставив тишину звучать в остаток ужина. Посуду старший по не угасшей привычке собрал и помыл сам, велев пока сыну своему идти в комнату, что он поспешил немедленно выполнить, сев на край кровати и снова перетерпевая мучительное ожидание на своей шкуре. Каждый звук был сигналом, маяком в этой тишине, на каждый звук душа реагировала, трепеща и падая, лишая дара речи и возвращая его, чтобы закричать, и дальше по списку. Невозможно было оставить хоть единое чужое действие без отклика в нём. Но долго эта мука не продлилась, и мужчина скоро показался в проёме, пугая и одновременно давая расслабиться, ведь сейчас он наконец узнает то, что его ждёт и получит возможность упросить его отправиться на прогулку за новыми камнями.       Рейхугольник же, как всегда, был молчалив и вовсе не торопился о чём-либо предупредить сына. Он лишь неторопливо приближался, создавая то особое напряжение, которое мог создать только он, но в последний момент свернул и выудил из тумбы расчёску. Заметил таки. Но он только причешет, да? Нет же смысла бить его за такую мелочь? Это же всего лишь его волосы... С тяжёлым вздохом, старший садится рядом, неопределённо махнув рукой перед собой. – Иди. Смотреть на тебя больно. Почему сам не причёсываешься? - Строго звучал чужой голос, а юноша поспешил сесть промеж чужих ног, пока ещё спиной к тому. Ответить с толком он не мог. Ему просто..не хотелось? Да, просто не хотел. Ему ведь можно чего-то желать и не желать. - Польша тоже не любил это дело. Хах, а потом жаловался, что волосы в лицо лезут... Жаль, твои волосы потемнели. Но ты всё равно очень похож на него, даже пускай, ты выше. Вообще, хорошо, что выше. Для правителя великой страны надлежит высокий рост. И сила. Но ты сейчас растёшь, потому и тощий, я понимаю. Однако всё равно старайся есть больше. Я не могу за тобой проследить, но ты сам должен понимать. – Пап, больно... Да я..я тоже понимаю, - тихо звучал хрипловатый после недавнего перелома голос в ответ. Станет ли он говорить так же жутко, как отец, когда его голос примет свой окончательный вид? - Не тяни так, пожалуйста. – Терпи, - в который раз послышалось в ответ, пока мжчина собирал хвост из чужих волос. То ли ему было так удобнее расчёсывать кудри, то ли он просто лишний раз показывал свою власть над положением, где он может сделать, что вздумается. Волосы тянут уже более аккуратно, но долго, Рейхциг сглатывает и разворачивается лицом. - Знаешь, я так устал за сегодня... Но, по крайней мере, благодаря этому ты сможешь вступить в правление не в разваливающейся стране, а великой империи. Разве не чудесно? – Да... Спасибо, что стараешься для меня, - безучастно ответил прямоугольник поменьше, потянувшись ладонями к ремню. Ежедневная практика отбила всякое отвращение, это просто то, что он должен делать, чтобы оставить отца довольным и, возможно, подкупать его время от времени. Ему не придётся самому опускаться и искать пути, он просто делает то, что от него просят и получает что-то взамен. - Слушай..я... А мы могли бы сходить сегодня на берег? Я хочу подышать свежим воздухом и..собрать ещё камней. – Ох, Рейхциг... Бросал бы ты это дело. Никак весь дом камнями заставишь. В прочем, если ты хорошо постараешься, я может и передумаю, - вкрадчиво ответил немец, выпуская волосы из хвоста и зарываясь в них жилистой рукой, осторожно почёсывая голову коготками. Вздохнув, парень оттянул брюки вниз, за ними спуская за резинку бельё. Это ненадолго. Нужно потерпеть.

***

      Поправив водолазку с высоким горлом на сыне и заправив ту в брюки, старший Рейх наконец отстал от чужого внешнего вида и сунул ключи в замок на входной двери. Рейхциг же накинул на себя плащ за это время, заправил выбившиеся кудри за уши и вышел на улицу сразу за отцом. Дверь захлопнулась - можно идти. Чужая лапа аккуратно подбирается, обхватывая длинную изящно-тонкую ладонь, а полукровка лишь крепче хватается, оглядываясь. Солнце уже почти осталось за горизонтом, на улице людей было не так много, а те, что оставались - сторонились, завидев статную фигуру, но бросали косые хищные взгляды на младшего немца, лишний раз нервируя его. Главу семейства же это всё мало волновало.       За минут двадцать пути до журчащего потока никто не произнёс ни слова. Рейхугольник выпустил юнца в свободное плавание, а сам подпёр одну из сосен, вытащив из кармана сигаретную пачку и затянувшись ядовитым дымом, которым затем отравил и воздух вокруг себя, выдохнув. Привычка возникла у него после утраты, неприятный запах так и остался неприятен Германо-Польскому, но он не мог ничего сказать отцу, а тот, впрочем, старался не дымить в стенах дома. Его проблемы - только его, и портить здоровье молодого будущего правителя из-за потери матери было бы недопустимо. Он справляется со своим горем по-своему, подстать, пусть и продолжает так. Такова была позиция старшего.       Усевшись на сухие прибрежные камни, но не опуская чёрных крыльев на них, оставляя отростки плотно прижатыми к спине, мальчик уставился голубыми глазами в голубую бегущую воду, вдыхая полной грудью ту свежесть, что царила вокруг. Хотелось окунуться в неё и уплыть по течению в неизвестность, такую манящую своей интригой. Вода свободно текла вперёд по устью, весело урча и наполняя лес жизнью, ей не было тревог. Но лишь стоит грузному холодному серому камню лечь на её пути и она не найдёт себе дороги. Лишь через время, быть может, она промоет себе хоть какую маленькую ложбинку, и каждый раз камень будет опускаться, снова и снова мешая, пока не потонет. Тогда преграда спадёт, можно будет снова свободно течь вперёд, как прежде. И тогда всё будет снова хорошо...       Взгляд переполз с источника шума на гальку, и парень поднялся с места, шагая по мелким камушкам, что зашуршали, захрустели под его ногами. Ему не нужно было ничего драгоценного, его сжигало до тла чужое имя, навязанное ему и порождало ненависть, оставив тихую любовь к простым и совершенно невзрачным камушкам, что только цветом и округлой формой отличались друг от друга. Изумруд, алмаз... Нет, он не поймёт. Отец хочет показать таким образом, что он ему дорог? Или что он ещё неогранённый, бесформенный и нуждается в крепкой руке мастера? Вздохнув, поляк аккуратно присел возле заинтересовавшего его камня, взяв его в руки и повертев. Нет, ему по вкусу было бы обточиться о течение жизни, нежели болезненные инструменты. Чёрный камень в копилку. Ещё один красный, крупный, два маленьких голубых. Отец не похвалит его, не поддержит, вряд ли вообще что-то скажет, но главное, что ему легче от этого, верно?       Закончив свой улов, Рейхциг вернулся к отцу, который в свою очередь заканчивал отравлять свои лёгкие, и протянул ему камни на показ. Тот окинул их оценивающим взглядом и убрал окурок ото рта. – Всё? - уточнил мужчина, прекрасно зная ответ, и получил кивок, когда меньшие ручонки сжались и опустились, пихая камни в карманы своих брюк. - Дай руку.       Рейхциг послушался и протянул конечность, смотря, как затухает об неё сигарета и сыпется пепел. Боли не было, ожога тоже не осталось, хоть и на ощупь кожа была нежнее отцовской. Тот лишь тихо хмыкнул и отряхнул чёрные крошки, бросив окурок в гальку и взяв ребёнка за руку. – Совсем скоро твой болевой порог станет таким же, как мой. Это упростит тебе многое, поверь, я прожил так едва не две сотни лет. Но тебе нужно будет следить за тем, что ты делаешь, ведь ты по прежнему можешь навредить себе случайно, - гордясь, наставлял одинокий отец, поглаживая тонкую ладонь. Пожалуй, это была последняя фраза перед их возвращением домой.

***

      Мальчик аккуратно высыпал свои находки в толстую яичную скорлупу к остальным. Отец под счёт часов читал книгу, поправляя пенсне и уже лёжа в постели. Лишь ненадолго тот покосился на чужое занятие, прежде чем продолжить чтение. Ну или сделать вид. – Всё ещё хранишь скорлупу? - подметил старший, получив только тихое "угу", в ответ. - Хорошо. Ложись уже спать. Почитать тебе? – А можно..если ты ещё что-нибудь расскажешь про маму? - перебравшись через отца, словно длинный и тонкий хорёк, полукровка устроился возле него, как и подобает. Рейхугольник застыл на пару секунд, и после положил книгу на тумбу, а очки - на место. - Мм..не знаю, может... Почему ты спокойно относился к тому, что он избегал тебя? – Что? Ох... Рейхциг, не говори ерунды. Он не избегал, а просто..очень любил читать. Ну а я не мешал, ведь я любил его, да и он заслуживал личного пространства, - начал разъяснять старший, приобняв мальчишку, что и не собирался оказывать сопротивления. – Но..почему тогда я не могу побыть один в выходные? Я не заслуживаю этого? - чуть нахмурился младший, перебирая ткань одеяла в руке. – Нет, сынок, ты всё заслуживаешь. Но ты большую часть недели проводишь один, а никто не может подолгу находится в одиночестве и оставаться в здравом уме. Вот я и хочу восполнить потери, когда у меня есть возможность, - слышится напряжение, оно пробивается в уши и впивается в мозг. – Но почему мы тогда не можем просто проводить время вместе? Почему я должен всё время угождать тебе? - обида выливается наружу. Ошибка. – Я беру готовку на себя в выходные дни, следовательно ты уже не "всё время угождаешь мне". В остальном же я уже объяснял, что работа меня изматывает, а работаю я, к слову, ради тебя, и я бы хотел взамен какого никакого уважения и заботы от своего сына. Всё равноценно, Рейхциг, - Камень раскалялся, ручей закипал. – Н-но я даже ошибиться не могу в этой "заботе"! Не согласиться с тобой, я ничего не могу! - вода начинала испаряться, ручей мельчал и возвращал себя к началу пути из попыток пробиться через камень. Теперь уже нельзя было ничего поменять он был упрям и в отца, и в мать, а старший всегда стоял на своём и правоту доказывал силой. Кажется и сегодня этого было не избежать. А ведь казалось, день был вполне удачным. – Не смей повышать свой грёбаный голос! - гавкнул хозяин семейства, удар кулака пришёлся на тумбу, а сам он сел, уже выпустив парня из некогда тёплых объятий. Последний же лишь отодвинулся ближе к стене. - Ты - будущий правитель, и тебе нельзя совершать ошибки! Ты должен знать, к каким последствиям могут привести даже самые мелкие оплошности! То, что делаю я, - ещё мелочь, по сравнению с недовольным народом или другими странами! И ты должен слушать и внимать мне, а не пререкаться! Я опытнее, я знаю, а ты лишь молодняк, который ещё мира не видел! Если ты будешь спорить там со всеми подряд, ты сгинешь, а все плоды моих стараний - вместе с тобой! – А может я не хочу становиться правителем! Об этом ты не подумал?! Может я не хотел рождаться, может моя мать не хотела меня рожать! Но ты ведь и его спросить не догадался, да?! - понимание последствий тщетно билось сквозь пелену накатившей злобы. И тогда оно потерпело крах, когда поляк произнёс худшее, что он мог сказать сломанной и лишь едва склеенной душе. - Я..я ненавижу, ненавижу тебя! И он тебя ненавидел! Ты просто не хочешь это признать!       Точный выстрел бил на поражение. Рейх застыл сперва в изумлённом виде, но осознание чужих слов медленно разрушало всю горячность его взгляда, опустошение настигало каждый уголок сознания, нещадно сжирая всё. Шумно дыша, юноша разомкнул зажмуренные в гневе глаза, и уставился на отца. Как быстро гнев его сменился испугом, когда мёртвые глаза напротив стали мертвее обычного. Что он только что сказал..? Его намного быстрее настигло это осознание, привлекая за собой ужас, пока в другом прямоугольнике тихо замерзала слепящая ярость. – П-пап..прости меня, я не хотел, я..я просто не подумал, я..! - судорожно постарался оправдаться мальчишка, вжимаясь в стенку позади себя. Конечно, это уже было бессмысленно, но надежда умирала последней. – Ты... - с пробирающим до костей полушёпотом, Рейх рывком потянул на себя неугодного, двинувшись навстречу и лапой пригвоздив парня грудью к подушке, а сам оказался поверх. Испуганный визг себя ждать не заставил, однако же старший и при других обстоятельствах не стал бы обращать внимания на такую мелочь, сейчас - тем более. Лицо искривилось в улыбке, лапа поползла по позвоночнику к шее, неустанно вдавливая юношу в матрас. - Слушай, я не говорил, что устал сегодня больше обычного? Думаю, мне стоит расслабиться ещё чуток, тем более после того, что ты, мерзавец, смел ляпнуть. – Папа, нет! Папа, пожалуйста! Пап, я не хотел, прости меня! Я, я... У-у меня просто день не задался, вот я и выпалил от волнения..! Я не подумал, пожалуйста, не надо ничего делать! Мне страшно, пап! Прошу тебя! - судорожно тараторил младший, язык его заплетался, но он не мог оставить попыток переубедить отца, что нависал над ним явной угрозой. Глаза почти мгновенно стали на мокром месте, отдышка, мурашки - весь набор коктейля "ужас" был при нём. Кое-как повернув голову на бок, парень напугано уставился на родственника, прежде чем его рука сжалась на шее. Когти второй уже царапали спину под тканью. – Раз не задался, значит терять тебе нечего. Я даже не собираюсь заставлять тебя разделывать труп, чего ты так боишься? - не прекращая улыбаться, прямоугольник давил на чужую глотку, вряд ли желая услышать ответ. Осторожно пальцы пробирались всё выше под футболку, слабо царапали кожу, ощупывали её и перья на лопатках. Резко выдернув лапу, мужчина оставил царапины глубже, отпустив шею, чтобы услышать желанный возглас, а после начать срывать шорты с полукровки вместе с его нижним бельём, понятное дело, не очень аккуратно, что треск ниток смешался с чужим криком. – П-пап, папа, постой! Нет, не надо, не надо! Послушай меня, я буду хорошим, я буду, я никогда не скажу ничего плохого! Я всё сделаю, прошу тебя, подожди! - но достучаться уже было невозможно, а неловкое сопротивление руками, кажется, вызвало лишь больший азарт с чужой стороны. Обрывками ткани он связал запястья перед Рейхцигом, дабы он не лез к себе за спину и не мешал лишний раз, остальное же он небрежно стянул и выкинул в сторону. Страх вызвал неконтролируемое рыдание со стороны, по той же причине голос сына сошёл на шёпот. - Что ты делаешь..что ты делаешь, п-пап... – Тихо. Не называй меня так сейчас. Просто Ру, - хлестанув тыльной стороной ладони по ягодице, отрезал старший. Подтверждением того, что его поняли, стал визг от шлепка, но Угол решил закрепить это правило, ударив ещё раз, а после ещё и ещё, оставляя след от ладони и когтей. Напоследок рука сжала мягкое место с жадностью, впившись в него когтями под рык откуда-то сверху, откуда и упало пару капель слюны. - Ты понял меня, выродок?!       Наследник закивал, продолжив свои мольбы уже по новой установке, лишь в начале раз заикнувшись на "па", за что получил очередной шлепок. Но Рейхугольник уже переключился на следующий этап, подтянув чужой таз чуть, чтобы поляк встал на четвереньки и раздвинув немного пухловатые половинки, может даже до боли, желая едва ли не разорвать неугодившего ему, но остановившись прежде, чем нежная дырочка могла потрескаться. Парень отчаянно заскулил, рыдая в подушку, а от страха отверстие закономерно сжималось, пульсируя, но немец буквально плюнул на это дело, оставив новую царапину уже на чужом бедре, прежде чем ненадолго отлипнуть от Рейхцига. Оголённую часть обдало неприятным холодом, а царапины в контраст жгло, но всё это соединялось в горечи слёз, что впитывались в подушку. Он ещё не до конца понимал, что от него хотят, но было слишком очевидно, что ничего хорошего это не сулило. Попросту не могло после всех его слов. Звенел ремень, слышалась возня. Однако же мальчишка вовсе не хотел ничего видеть, не хотел двигаться, только исчезнуть. Он не хотел быть здесь, не хотел ничего. Конечно, он хотел жить, но только не так. – Знаешь, а может тебе даже понравится? Ты же так смотришь на меня, когда я хочу расслабиться после работы, наверняка хотел так же, маленькая дрянь, а? - рычание звенело в ушах, каждое слово било по самому больному. Зачем всё это и почему всё на нём - вопросы не получат ответа. Возможно он сам догадается со временем, возможно останется в неведении до конца. Что лучше - неизвестно и не будет никогда. Холодные липкие капли падали на кожу. – Я... Н-нет, я не хотел, я-я..я ничего не хочу... Р-Ру, пожалуйста! Я хочу просто..я..! - со вскриком в тесную щель проталкивается нечто, обмазанное этой самой липкой и даже вязкой жижей. Стенки без сожаления сдавливают непрошенного гостя, но тот, кажется, намёков не понимает и лишь напирает сильнее, создавая невыносимо болезненное давление. Истерика взяла своё. - Нет, нет! Пожалу-гх-ста! Папа, пап, прошу, стой, постой, папа! Не надо, не надо! Больно! Мне больно, Ру, больно! – Тц... Halt die fotze! - гавкнул мужчина сверху, звонко ударив по исцарапанному мягкому месту, снова его сжимая и чуть отстранившись, но ненадолго, чтобы только с новым напором после нагрянуть, вызывая новый скулёж. Но и тот ему не угодил, из-за чего немец впечатал единственного сына лицом в подушку, сжав его волосы, чувствуя, как трясся он от ужаса перед ним. Да..так и должно быть. - Ты выше каждого, но я выше, чем ты! И ты, Scheiße, должен уважать меня, если хочешь уважения к себе! Понял меня, чёрт тебя дери?! – П-понял, я понял! Я-я всё понял, я к-каждое слово понял! Пожалуйста, хватит, хватит, прошу! П-папа! Мне правда б-больно! - заикаясь и захлёбываясь, выговаривал юноша, когда его отпустили, но в ответ лишь новый шлепок по исцарапанным бёдрам и более резкий толчок вглубь, порождающий трещины нежных стенок. Хотелось исчезнуть, впечататься, влиться в матрас, но это сделать всё никак не удавалось, а только лишь скулить в подушку, давясь слезами.       Живот тянуло, от распиравшей его боли хотелось едва ли не лопнуть, лишь бы всё закончилось, но ткани оказались достаточно прочными, чтобы оставить полукровку в живых. Отцовские лапы жадно ощупывали талию, мяли её, забирались под оставшуюся футболку, пробегаясь пальцами по груди, вызывая щекотку и странные мерзкие чувства чего-то приятного. Бороться с монстром, таким родным, но таким далёким, было невыносимо, невозможно. Он не внимал ни одному его слову, ни сейчас, ни когда-либо ещё. Рейхциг должен всё делать правильно, и если сделал - молодец, нет - наказание, а больше ничего. Но сейчас... Определённо должно быть не так, как сейчас! Сейчас это просто ужасно, отвратительно. Должно быть точно что-то другое, но никак не это! – Вот так..не рыпайся... Всё же хорошо, видишь? Ты очень похож на свою мать, Рейхциг. Но ты больше него, тебе намного легче, а ты ревёшь... Будь мужчиной, потерпи, - фырча и томно вздыхая, старший всё напирал и напирал, поцарапав клыками чужое плечо и только затем выпрямившись. Спине сразу стало прохладнее, но наследник был только рад избежать хоть какой-то близости. Его нутро может и продолжили драть, но теперь всё хотя бы не усугублялось всеми этими непристойными вздохами и мерзким хлюпаньем слюны над ухом. Всё будет хорошо, нужно потерпеть... Скуля, парень тихо всхлипнул. - Дьявол... Терпи, я сказал!       Вскрикнув, младший почувствовал удар по мягкому месту, что быстро забылся на фоне того, как нежные крылья грубо потянули на себя, по неосторожности ободрав несколько перьев, а толчки резко набрали темп, теперь сопроводимые звонкими шлепками. Спина сразу пронзилась острой болью, тогда как всё прочее словно онемело, покрылось холодом, чтобы сосредоточиться на главной проблеме. – Нет, нет, нет! Пожалуйста, а-а..Ру! Ру, н-не трогай крылья! Не тяни, не тяни, не тяни! - взмолился юноша, кашлянув и чуть ли не с дверным скрипом вдохнул, когда по внутренним стенкам словно молотом ударил твёрдый и ужасно горячий орган. Даже не ясно, было бы лучше, если бы он был меньше, таким же маленьким, как его мать, смиловались бы над ним, может хоть облегчили ли бы его тяжёлую роль из-за страха надорвать нежное тельце? Всё же то, что он был больше и крепче, не умаляло той боли, что привносил в его тело отец. - Папа! Папа!       Ответа всё не было. Рычание с неизвестным значением и не более, а дальше только шлепки плоти о плоть, противное хлюпанье и жалобные поскрипывания кровати. Почти молча раскрыв рот от боли, Рейхциг скулил и изредка всхлипывал, стараясь не шевелиться, чтобы только лишний раз не дёрнули его крылья. Не хватало ему ещё растяжения или вывиха там, они и без того были весьма чувствительны и часто болели, лишние травмы им не нужны и хотелось думать только об этом. Он даже попробовал приподняться, быть ближе к тому, кого так ненавидел в такие моменты, но пытался любить, когда он пытался быть нормальным ему отцом, однако его только прижали второй рукой к кровати, продолжив тянуть пернатые конечности. – Вырвать их тебе будет мало, тц... Scheiße! - впечатав сына в постель и вцепившись когтистой лапой в его бедро. Парень успел лишь обрадоваться тому, что боль со спины ушла, судорожно прижав крылья к себе и обхватив ими своё тело, как тут же боль потянула в низ живота, пульсируя, заставляя чувствовать тёплую вязкую субстанцию внутри, что медленно старалась вытечь, едва чужой ствол покинул замученное тело. Упав от боли и усталости на кровать, полукровка попытался в страхе уползти в угол кровати, вжаться, слиться с ним, но его сразу потянули обратно, рывком стаскивая с неё. - Куда ты на кровать, замараешь всё! Грх... В душ пошёл. Отмойся и вернёшься.       Оцарапавшись о пол, немец не посмел ни секунды отлёживаться на полу и почти умчался в ванную без оглядки, так толком на ноги и не встав, ведь те попросту не держали его. Вывалившись туда, пятый слово в слово забрался в душ, на коленях включив воду погорячее, и сжавшись комочком в углу покрытых ещё прохладной плиткой стен. Взгляд метался по двери в ванную, по стеклянной дверце в душевую кабинку, по плитке на полу и стенах, по собственным оцарапанным коленям, по перьям, что стремительно впитывали льющую воду. Тело закономерно ломило, а крылья и того хуже, в корне жгло нещадно из-за выдранных перьев. В голове было пусто, страшно, разве что вопросы метались парой в голове, бешено бились о её углы: "что это вообще было? Почему это было?"       Всхлипывая, дрожащее тело медленно поднялось с пола, держась за скользкие стены. Как бы не хотелось остаться здесь хоть навсегда, растаять под горячими каплями, испариться вместе с водой, он пришёл сюда смыть с себя всё, что было так неправильно, ужасно и мерзко. Этого уж точно хотелось не меньше, но и не умаляло желания задержаться, лишь бы подольше задержать встречу с ним. Скоро этот день закончится... Закончится и всё будет хорошо. Конечно, царапины и укусы весьма болезненно саднило от воды и от мыла, но было слишком невыносимо терпеть все те телесные жидкости, что оказались на нём и, что ещё хуже, внутри него, так что сквозь боль и шипение полукровка старался привести себя в порядок аккуратно, но тщательно. Вот голову он уже помыл без особых причин, скорее лишь из желания остаться в кругу горячей мягкой воды, а не выходить в холодное грубое общество отца. Да и потом... Это успокаивало. Самомассаж, конечно, не сравним с обычным, но отец ему его точно не предоставит, а сейчас так тем более не хотелось ни единого касания с его стороны. Нет, ни за что, нельзя допустить подобного снова... Нет, нет, нет...       Выходит Рейхциг из ванной совсем тихо, только шлёпая босыми ногами и тщетно стараясь побольше натянуть нижний край единственной на его теле футболки. Остаться незамеченным здесь было невозможно, но это не мешало ему тешить себя подобной мыслью хоть самую малость, пока он на слабых ногах прошмыгнул к валявшейся на полу одежде, что сейчас представляла из себя не более чем рваные обрывки ткани, собравшей с пола пыль. Стоит прибраться завтра, иначе отец точно заметит и явно не обрадуется грязи... Тихонько приподнявшись с пола с комом из лоскутов, парень замялся, опустив взгляд в пол и не зная, как заговорить, как стоит к нему обращаться. А можно ли? – П... Пап..? У м-меня тут..порвалась одежда... И я, ну... - дрожащим голосом пробормотал мальчик, не зная, как взять себя в руки и успокоиться. – Мм... Иди выбрось её. Ляжешь так, - немного подумав и осмотрев чужие дрожащие колени, вынес решение мужчина, поднимаясь с кровати, на что младший вжал голову в плечи, едва не отшатнувшись, но это грозило фееричным падением. – Но... У м-меня есть другая одежда. Я м-мог бы надеть её и- – Ляжешь. Так. - более строго приказал старший, и Рейхциг вздрогнул, коротко судорожно кивнув ему. Едва силуэт скрылся за дверью в ванную, поляк поспешил выполнить порученное ему. Спорить всё равно бесполезно.       Опираясь на всё подряд, парень спешил на кухню, по лестнице так и вовсе спускался полуприсядом, лишь бы не скатиться в самый низ и не переломать себе последние кости. Осталось немного. Всё закончится. Всё станет, как прежде. Выпрямившись, Рейхциг добрался до мусорного ведра на шатающихся ногах и выбросил испорченную одежду, устало вздохнув. Какое-то время он просто..стоял на месте, не шевелясь. Маленькие кулачки сжались от обиды, от злобы, так, что костяшки побелели, а сами ладони затряслись от напряжения. Немец поджал губы, чувствуя, как горячая влага скапливалась в глазах, щипала их, а они ведь наверняка и так уже были красными и заплаканными. Само лицо наверняка выглядело замученным после всего. Но сейчас было не до этого. Сейчас гораздо важнее ему была боль от той беспомощности, в которой он находился. Хотелось бороться, хотелось что-нибудь противопоставить, хотелось хоть что-то сделать. Что-нибудь. Светлые голубые глаза отразились в металлической поверхности, нахмурились, будто удивлённо, лицезрея кухонный нож. Руки медленно расслабились, мысли смолкли, пока Рейхциг смотрел на себя в отражении. А если..? Да... Да. Да!       Но, прежде чем рука успела дотянуться до лезвия, она тут же одёрнулась, а вместе с тем целиком отшатнулся будущий наследник. Лицо приняло испуганный вид, расслабленные прежде крылья тут же прижались к спине, а пуховый хвостик сзади отчаянно затрепетал. Нет. Нельзя. Он не должен опуститься до этого. Он не может. Он не должен так поступать. По крайней мере, не сейчас. Сейчас это может повлечь за собой необратимые последствия, его жизнь станет даже хуже, чем есть сейчас, ведь никто не пустит его править сейчас, его задавят, оставят гнить где-нибудь в богом забытом месте. Нет уж... Уж лучше потерпеть то, что у него есть, ценить, что у него есть, пока он мал и слаб, а после уже он сможет начать менять мир вокруг себя. Вот тогда он и начнёт со своего отца. Но сейчас... Лучше поостеречься. Попятившись назад, Рейх мигом, насколько позволяли силы, умчался обратно наверх. Сейчас ему лучше готовить к себя к внешнему миру и будущему в целом, чем принимать необдуманные решения.       В комнате он застал своего отца невесть зачем бинтующим своё предплечье, что в прочем его не касалось, так что особого внимания он не обращал на это, и из-за отсутствия интереса, и из-за нежелания попасть в какие бы то ни было неприятности на этот счёт на сегодня хватит с него. На всю жизнь хватит Хотелось уже просто бесшумно перебраться на своё место на кровати и отключиться, забыться в мире светлых грёз, где он мог бы сидеть в объятиях матери, вместо всего того, что ждало его здесь. Но и здесь он не успел - старший сел полностью, едва он подошёл и отложил марлевый бинт в аптечку, протягивая здоровую лапу к ребёнку. Полностью на рефлексах полукровка отдёрнулся от чужой руки, прижав свои руки к груди и как-то даже полубоком встав, непонятливо пялясь на прямоугольник. Не хотелось более контактировать с ним, сегодня уж точно, а после уж волей неволей придётся. – Подойди..пожалуйста. Я должен осмотреть твои..крылья и всё остальное, - с явной просьбой даже в интонации, нежели привычным приказным тоном и командами, обратился мужчина, убрав свою руку, чтобы сильно не пугать сына, но тот уже был достаточно запуган, что даже с возможно присутствующим у него правом выбора не осмелился ослушаться, приблизившись и повернувшись спиной. - Взмахни ими. Не больно двигать? – Не очень... - взмахнув отростками, как было велено, ответил юноша, почувствовав, как спало несколько перьев и чуть ли не рухнув, чтобы подобрать их, однако его удержали. – Завтра приберёшься. Тебе..нужно отдохнуть сейчас, - вздохнув, сказал вполголоса Рейхугольник, принявшись смоченной чем-то ватой водить по ободранным корням, обрабатывая их под лёгкое шипение сына и вздрагивание его крыльев. - Ш-ш-ш... Потерпи, скоро пройдёт. Плечо болит? – Терпимо... Я с-сам могу с ним разобраться завтра... - так же тихо ответил немец. Для него лично всё это было бессмысленно, пустая трата времени и не более того, ему уже не хотелось ничего, ничего не было нужно, просто уснуть, получить этот отдых, который ему так хотят дать и снова получить свою светлую половину дня.       Ответа не было. Либо его проигнорировали, либо не услышали, либо сделали вид, но повторять было уже себе дороже. Это всё бесполезно, нужно просто смириться и потерпеть. Ничего у него не будет по-своему. Не с ним. Возможно для Ру это было нечто вроде извинения, единственного способа примириться с собственной совестью, и это, пожалуй, единственное, что он хотел этим получить. А Рейхциг..а что Рейхциг? Рейхциг всё равно простит, Рейхцигу деваться некуда, он беспомощен, полностью зависим, так как старший был единственным источником всего для него. Это просто нужно понять и принять, ведь иначе раз за разом больнее будет понимать, что в нём видят вовсе не его, вовсе не наследника, о котором говорят.       Наконец убедившись в том, что всё что было можно сделать, он сделал, хозяин небольшого семейства отпустил своё чадо, позволив ему спокойно перебраться на своё место, пряча за крыльями тело, а хвостиком прикрывая всё то, чего не должны были касаться лучи даже искусственного света. Постель была чистой, перезаправленной и пахла вкусным порошком, так что поводов для тревог было меньше и, возможно, можно было рассчитывать на приятный и беззаботный сон. Рухнув на мягкий матрас, парень поджал ноги и руки к себе, занимая позу эмбриона, в которой чувствовалась та безопасность, которую он никак не мог достичь, Четвёртый укрыл его одеялом. Огромные лапы обхватили небольшое тело, пряча от мира, согревая и прижимая к груди отца и монстра в одном лице. Одна из ладоней зарылась в кудри, почёсывала их, и это, пожалуй, уже могло иметь эффект успокоения и для младшего. Прямоугольная морда прислонилась к кудрявой макушке, вдыхая запах. Другой... Не тот, который он хотел почувствовать, но напоминающий тот, давно потерянный аромат. Руки слегка сжали тельце, но альбинос старался не навредить ему когтями. Едва слышный шёпот с выдыхаемым воздухом путался меж кудрей. – Прости меня, Польша. Прости меня. Прости.