Тридцать второе

Чем бы Андрея ни накачали в операционной, действие сошло на нет и малодушно хотелось отгрызть себе руку. Будь он в мелодраме, рядом бы сидел Миха, держал здоровую ладонь, клялся в вечной любви, каялся бы во всех грехах и орал, чтобы не смел больше так пугать. Реальность, однако, подарила лишь стрёмного соседа с перевязанной ногой и заёбанного жизнью Бобра. И Миху, куда без него — только в виде очередной головной боли вместо поддержки. А если бы он всё-таки сдох ночью от потери крови, кто бы пошёл его успокаивать? Хотелось плюнуть на всё, отмахнуться перевязанной рукой и уйти в свой номер, чтобы это была не его проблема и не его забота. Вот только Миха, на самом деле, не был ни проблемой, ни заботой, ни даже ответственностью. Миха был… просто Михой, и Андрей любил его так же сильно, как и устал от этого чувства. В номере было разломано всё, что чисто физически поддавалось поломке, а сам Горшок сидел на кровати посреди созданного хаоса и невидящим взглядом смотрел перед собой. Андрей осторожно прошёл по осколкам, убедился, что покрывало чистое, сел рядом и обессиленно откинулся на спину. Выданные при выписке колёса, наконец, подействовали, да и молчание, если закрыть глаза, можно было назвать почти уютным. В последнее время они почему-то редко так молчали, а все разговоры неминуемо вели к ссорам. — Зачем ты это сделал? — Миха говорил так, словно не то молчал с поезда, не то орал всю ночь, громя номер. В случае Горшка шансы были пятьдесят на пятьдесят. — Ты про руку? — С рукой ты нажравшийся долбоёб. Нахуя напиздел про армейку? Андрей зажмурился. Вчерашняя пьянка в купе казалась такой далёкой. И правда, почему? Потому что столько раз представлял это, что поверил? Потому что хотел, чтобы та смешная девчонка из Новокузнецка посмотрела на Миху с презрением, а на него — с симпатией? Чтобы хоть кто-то просто взял и выбрал его? Или чтобы хоть на мгновение притвориться, что это правда? — Не знаю. Захотелось. — Блядь, Андрюх, я конспектов столько не писал, сколько тебе писем, ё-моё. И сколько раз хотел приехать, ты же меня и стопорил каждый раз, чтоб я деньги на группу берёг. Какого хуя ты сейчас вдруг исполнять начал? — А что, если я хотел, чтобы ты приехал? Чтобы я сказал, что не надо, а ты бы всё равно сорвался, потому что соскучился? Миха вскочил, разъярённый, Андрей только и успел подумать, что рекомендации врача выполнить не судьба, потому что сейчас они наверняка подерутся и можно будет прощаться и с сухожилиями, и с гитарой, и с рисунками. Но Горшок лишь пнул горлышко бутылки и с силой хлопнул дверью в ванную. — Андрюх, ты меня сколько знаешь, так какого хуя? Ты же, блядь, знаешь, что я ненавижу все эти намёки, ты, блядь, мог просто сказать, приезжай, да я бы к тебе даже в ебучий Анадырь бы сорвался, ё-моё! А не ловить обидки через десять лет! Андрей зло рассмеялся и с трудом поднялся с кровати, чтобы хоть сколько-то быть на равных. — Мих, иди нахуй. Я тебе прямым текстом говорил: ради всего святого, прекращай торчать, ты сам себя в могилу сводишь. Нет, Князь, иди нахуй. Давай запишем второй акустический! Нет, Князь, иди нахуй! Не веди себя хоть иногда как эгоистичная сука! Но нет, а Князь снова идёт нахуй! — Андрюх… — Нет уж, я договорю, — Андрей посмотрел на понуро сжавшегося Миху, будто ожидающего удара, и снова упал на кровать, уставившись в осколки зеркала. — Дело ведь не в том, что я хочу больше славы, перетянуть на себя одеяло или что-то ещё. Я просто заебался, Мих. Что вы выбрасываете всё, что мне важно, что ты как мудак уходишь со сцены на песнях, которые тебя не устраивают, что я до сих пор как будто пришёл с улицы в вашу «Контору» и стою один против всех. Молчи, Мих, — разломанный в отражении Горшок покачнулся и осторожно сел рядом. — Я устал, что ты меня слушаешь, только когда это удобно или совпадает с твоим мнением. Я устал, что ты творишь хуйню, и все по умолчанию сразу звонят мне, а потом я снова иду нахуй. Я, блядь, проснулся и узнал, что мог ночью нахуй сдохнуть. И знаешь, что я после этого услышал? Там Горшок бесоёбит, поехали, успокоишь. Чтобы завтра ты меня опять начал хуесосить, что я думаю о сольнике. И да, блядь, я о нём думаю. Мы ж не об этом когда-то мечтали, Мих. Я всё, спасибо за внимание, готов снова идти нахуй и не мешать тебе упиваться саморазрушением. Я же всё равно потом снова приду, верно? Куда ж я денусь. Получилось слишком горько и самоуничижительно, но Андрей слишком устал быть сильным, непробиваемым и тащить на себе всё, о чём даже не просили. То ли околосмертный опыт, то ли последняя соломинка — но почему-то казалось, что, не скажи сейчас, завтра бы снова продолжил держать всё в себе и добром бы это точно не кончилось. — Андрюх, я… Нет, стой, давай не так, пожалуйста. Это же мы с тобой двое против всех, с самого начала, понимаешь? И я всегда тебя слушаю. У меня хуёво с этим всем, но блядь, ты очень важен, слышишь? Даже если я себя веду как долбоёб. И я ухожу как раз, чтобы тебе не мешать, даже если не понимаю, ты же кайфуешь, ё-моё, ну и чего я там буду. Ты… Ты один такой, Андрюх. Пиши вторую акустику, ладно? Я ж говорил, что хочу БП переписать, хоть как-то помочь, это ведь тоже не «Король и шут». И ты тоже пиши, пусть сольник. А в группу принесём то, что подходит нам обоим. — Хороший левак укрепляет брак? — против воли усмехнулся Андрей, а Миха расплылся в смущённой улыбке. — Вроде того. Но это, только в творчестве. Ты только не уходи, Андрюх. Я, понимаешь, я же смогу без тебя, дело ж не в этом. Я не хочу. Без тебя — ничего не хочу, понимаешь? И ты прости за больницу. — Ты ж не сделал ничего. Миха угрюмо тряхнул головой, и отросшая чёлка снова закрыла глаза — Андрей потянулся здоровой рукой убрать её, да так и оставил ладонь на щеке. — Вот именно. Я знаю, ты бы хотел, чтобы я с тобой был, особенно после операции, но я… Я же вон, видишь, во что номер превратил, пока за тебя боялся. Век бы себе не простил, если бы ты… Я бы просто не смог себя контролировать в больнице. Прости меня, Андрюх. Я от тебя больше вообще никогда не отойду. Миха снова мотнул головой, оставив на ладони призрачный отпечаток губ. — Ты же понимаешь, что это больше похоже на угрозу? — Вечно тебе, Князь, всё не так, — Миха шутливо закатил глаза и попытался отстраниться, но Андрей обхватил его за шею и прижал к себе. — Не отходи. Миха счастливо засмеялся в плечо и потёрся носом. — Ну вот, с акустикой разобрались, насчёт суки, ё-моё, обидно было, а про торчать… Я чистый сейчас, Андрюх. Хотел, конечно, как только увезли тебя, первая мысль была буквально, но блядь, это ж ведь трусость бы была, понимаешь? Пусть я и с тобой не смог, но убегать… Какая-то у нас ёбаная хуйня выходит. — Нормальная хуйня, мне нравится. Вот ещё разговаривать начнём, как сейчас, а не как обычно, и вообще заебись будет. — Андрюх? — Ммм? — А ты правда тогда хотел, чтобы я приехал? Ну, в армейке. — Тогда думал, что нет. Был уверен, что, если ты приедешь, то потом без тебя ещё тяжелее будет, а так вроде и привык уже. Это потом, когда вернулся, понял, каким дураком был. Придумывать стал, а если бы, ну а вдруг. — Я бы приехал. — Я знаю, Мих. Я знаю.