компромисс

***

Тащить за собой Петрова было трудновато, но вполне выполнимо. Выдёргивать его бренную тушку из-под хищных лезвий недобалерин оказалось гораздо труднее. Особенно, когда кое-кто вырывается, кусается, как дикий зверёк, ещё и заливает слезами форменный комбинезон. Пришлось вкалывать приличную дозу успокоительного, не без помощи Храза. В конечном счете, инженер притих и, сонно моргая, шёл рядом, иногда приваливаясь к плечу. Чтобы не потерять по пути долгожданную находку, выбор пал на передвижение на «Москвиче». Поездочка выдалась довольно увлекательная. Особенно добавили приличного экшена попадающие под колёса Вовчики, врезающиеся в бока машины Пчёлы и, конечно же, курицы. Пернатые создания неторопливо сновали по дороге и в панике разлетались в стороны, стоило просигналить. Вот только они умудрялись взбираться на капот и закрывать вид на заваленный грудами металла асфальт. Маты сдерживать в данный момент получалось очень сложно. Да и в принципе по жизни. Зато напряжение в салоне упало на минимальный уровень. Виктор сидел в полусонном состоянии, крепко пристёгнутый и устало улыбался. В какой-то момент даже тихо засмеялся, прикрыв рот ладонью. Сергей вообще из-за этого чуть не потерял управление, заслушавшись с непривычки. Он даже невольно покраснел ушами, игнорируя нервное постукивание жгутиков Храза и его ворчание. ИИ откровенно уже начал подбешивать, хотя до этого момента вёл себя вполне адекватно. Проще было забить временно и отвлечься на более приятные вещи.       — Болит плечо? — Нечаев не особо удачно ввёл препарат и всё же переживал за свой косяк. Хотя обычно он бы и не стал извиняться перед тем, кто натворил кучу пиздеца, который ему пришлось разгребать. Вот только выслушав Ларису, полуусталые бредни инженера и, глянув парочку записей, сразу поменял мнение. К явному неудовольствию перчатки.       — Немного. Можно было бы и понежнее. Через порог перенёс, кольца взял, так что уже должен жениться, — Виктор поджимает губы и наигранно хмыкает. Скрытой иронии майор естественно не понимает и сразу же теряется. Бледнеет лицом, полузадушенно кашляет и стискивает до хруста руль.       — Ага, — ещё бы он понимал, что произнёс это вслух.       — Если твой хозяин разрешит, псина.       — Только не заводи свою шарманку заново. Не даю гарантию, что не дам сейчас тебе в глаз.       — Ну и хрен с тобой.       — Прости, перегнул. Виктор пожимает плечами, но было заметно, что понемногу его застывший в застарелой злости к майору образ стал потихоньку оттаивать. Даже откидывается полностью спиной на пассажирское кресло, показывая частичное доверие. За окном проносятся приятные глазу виды: лес, искусственные горы и маленькие служебные домики. Прогуляться бы нормально по территории, принадлежащей предприятию, без всей беготни и прочего пиздеца. Коровок там погладить, на траве полежать, может в озерце искупаться, а потом уже и на немного скучную экскурсию сходить. На разработки посмотреть и послушать Терешкову. Ну или кого поживее. Тот же инженер бы подошёл неплохо. Его речь хорошо поставлена, да и голос, когда не истерит, довольно приятен на слух. Разрушенный пару часов назад поезд не был единственным. Нашёлся ещё один, да и Рафика было легко отыскать. И вновь вагоны радуют своей безлюдностью и пустотой, поэтому и выбирать места себе предоставляется возможность. Нечаев ни на секунду не упускает из виду мельтешащего около стойки с водой мужчину. Себе же он предпочитает налить из запасов немного пива под несколько неодобрительных взглядов. Но какая разница, если всё уже в конец заколебало, что нервная система уже не выдерживает. Так и спиться в конец уже недолго. Вот только больше одной банки всё равно не удаётся выпить, так как близящаяся встреча с начальством сбивала с настроя. Думать о чём-то серьёзном тоже не получалось. Голова трещала от боли, что виски непереносимо сводило до скрежета зубов. Сергей даже не сразу замечает холодную, практически ледяную ладонь на своём лбу и благодарственно стонет, прижимаясь кожей к коже. Глаза прикрывает и почти урчит от удовольствия. Виктор ухмыляется, отмахивается показательно от запаха алкоголя и не отходит. Ему просто не дает крепкая хватка на запястье, что удерживает на месте. Рафик за ними что-то пиликает, но на него никто не обращает внимания. Они слишком поглощены странным личным пространством, что куполом накрывает их. И как-то забывается причина, почему они здесь и для чего вообще куда-то едут.       — Руки холодные.       — Угу.       — Замёрз что-ли? Лето же на улице.       — Плохое кровообращение. Может анемия или что-то в этом роде. Не вдавался в подробности. Сергей приоткрывает глаза и смотрит прямо в лицо. Он подмечает тонкую царапину чуть ниже, скорее всего очень на вид мягкой щеки и, не удержавшись, касается её указательным пальцем. И правда…мягкая. Кожа гладкая, идеально выбритая, покрытая уже неровными пятнами румянца. От неловкости становится тяжело дышать и кажется ситуация уж совсем неправильной. Они пару часов назад хотели друг друга стукнуть чем-то тяжелым по голове или того хуже, отправить в гости к праотцам. А сейчас замерли друг перед другом, как два влюбленных подростка, которые вот — вот перейдут черту. Храз очень вовремя и одновременно не вовремя сигнализирует о том, что поезд прибыл в место назначения. Как бы не хотелось расходиться в стороны или по разные стороны баррикад (чего чего, а это уж точно сейчас было бы бессмысленно), но дела есть дела. Поднимаясь слишком резко с очень удобного места, Нечаев чуть не сшибает с ног своего спутника. Поэтому и хватает его за талию, чтоб не свалился на пол. Врывается окончательно в чужое личное пространство и понимает, что окончательно поехал остатками своей крыши. От Петрова еле уловимо пахнет потом, заинтересованностью, немного страхом и ромашковым чаем. Особенно сильно последний запах исходил от волос, в которые по счастливой случайности врезался нос майора. В тот же миг забылся и Сеченов, что ждал их в Челомее, и недовольная перчатка, что жгутиками болезненно сдавила запястье, и сам пиздец, что произошел в 3826. Остались только они вдвоем. Снова. Ладонь правой руки сама сдавливает чужой бок и слишком ласково оглаживает его. Вверх, вниз.       — Нам…нужно…идти, — голос у Виктора садится на пару тонов, но из-за близости его всё также отчётливо слышно.       — Угу. Академик ждёт их в своём безразмерном, кажется, кабинете. Зарывшись в бумаги и повернувшись к «гостям» спиной, он либо показательно делает вид, что не замечает никого вокруг, либо правда занят. Нечаев практически даже и не держит своего спутника, но он по каким-то странным причинам и сам не отходит. Съеживается немного, но смотрит прямо, чуть подрагивая всем телом. И расслабляется хоть немного только тогда, когда между лопатками чувствует тёплую ладонь, прожигающую потрепанный комбинезон до самого сердца. Душа сразу пропускает удар и скукоживается вместе с бабочками в животе в тугой комок. Мозг с привычной скоростью пытается анализировать ситуацию и подкинуть молодому гению хоть какую-то идею, но ничего не выходит. Инженер даже и слова произнести не смог, когда на них всё же обращают внимание.       — Сынок, поздравляю, ты справился с заданием, — у Сеченова взгляд холодный и по отечески тёплый одновременно.       — Да. Дмитрий Сергеевич, что мне дальше с ним делать?       — Доставим вместе до другого защищённого места. А дальше уже посмотрим. Кольца у тебя? — Петров сжимает губы в тонкую полоску и бледнеет ещё сильнее лицом. Он упрямо держится ровно, хотя колени уже отказывали ему. Единственное, что держало его бренное тело в сознании и морально, и физически, было обычным чужим теплом. Майор крепко держал его, теперь уже не под лопаткой, он открыто пристроил открытую ладонь уже на боку, чуть выдавая себя кончиками пальцев.       — Их при нём не оказалось. Да и кажется они пропали в той дыре, оставленной Буравом. Не уверен что мы сможем их сейчас найти, — врёт и не краснеет. Сеченов недоверчиво окидывает взглядом парочку перед собой, но всё же расстроенно выдыхает. Ему нет смысла не доверять всецело преданному агенту. Он просто не видит на это причин. Храз же в момент перекочевания бета-коннекторов в рюкзак анализировал собственные данные, поэтому и был не в курсе. Тайна осталась тайной. Даже под страхом смерти или ещё чего похуже никто бы не признался. Впервые майору хотелось побыть эгоистом и хотя бы раз поступить в своих интересах. Каждое его ласковое поглаживание расслабляло прильнувшего к нему Виктора, и это мотивировало не сорваться лишний раз. Нервы и так были излишне накалены. Улаживать дела в почти полном гробовом молчании было неприятно. Близняшки возвышались безмолвными колоннами. Не особо комфортное зрелище. Вот вроде бы и выглядят как всегда, но настроение сто процентов враждебное. Даже как-то стало не по себе. И дрожь по спине еле заметно пробежала, и в груди похолодело. В общем, ситуация так себе. Повернулась удача временно не тем местом. Если быть точнее, кошачьим задом. Сергею откровенно уже хреново и серьёзно так осточертело сидеть на одном месте, никуда не двигаясь. Ему бы в кровать и завалиться спать на пару деньков, но кто тогда будет бегать по поручениям? Его хоть как-то гармонизирует аккуратно прижавшийся к плечу Петров. Теперь он втиснулся совсем уже откровенно и сильно. Еле сдерживаясь, клевал носом и только от презрения и злости держался ровно. Желание защищать вдруг проснулось и заскрежетало в мозгу со страшной силой. Сеченов удивлённо поднимает бровь, когда замечает перемены на родном лице, но не акцентирует на этом. Ему интересно было наблюдать и понять, к чему всё это. Своего рода очередной эксперимент. И прав был Захаров, когда говорил, что у них двоих черствые сердца. и именно у главного академика оно открывалось только для выгоды. Личной, естественно. Он прекрасно видит, что инженер психически нестабилен и первый реагирует на его вспышку ярости.       — Я не собираюсь плясть под твою дудку, грёбанный Волшебник.       — Если хочешь жить — работай. У тебя нет выбора.       — Да пошёл ты к чёрту. Виктор буквально взлетает с места и почти бросается с кулаками, как опять ему в плечо впивается шприц. Препарат действует быстро и сносит с ног также прекрасно. Нечаеву остаётся только подхватить и прижать к груди уже не брыкающееся тело. Прикоснуться на мгновение губами к макушке, чтобы потом придержать, обхватив руками талию. Вот так наука и проигрывает науке. Спасибо и на том, что Близняшки без четкого приказа не действовали, а то пришлось бы отскребать труп с пола. А так им двоим повезло. Сеченов не показывал так явно своё недовольство и пустил ситуацию на самотёк. Только губы поджал и брови нахмурил. Он всегда так делал, когда отчитывал нерадивого Штока. Может быть ему было откровенно завидно. Прекрасно же видел, какая атмосфера повисла в кабинете. И отлично он замечал он те лёгкие переглядки, от которых свербело на сердце. Даже хотелось отвернуться и сплюнуть на пол, как самое настоящее быдло. Вот только зачем проявлять нетактичность, особенно если гордость не позволяет выйти за рамки. Сеченов понимает, что откровенно ревнует. Всегда, всегда. Сколько он знал майора, всё его безупречно преданное внимание доставалось только ему. Сейчас же тёплый и обеспокоенный взор был обращён совсем не на него. Сергей может сам и не понимал пока, но в каждом его движении виднелась чуткость и странное, болезненное желание помочь. Вот и в нём проснулся синдром спасателя, которым уже давным давно был болен сам академик. От такого трудно избавиться и приходится жить с этим грузом. Виктор совсем не хрустальный. Он взрослый и относительно крепкий мужчина, зашедший за рубеж тридцати лет. Но его поднимают на руки, как какое-то хрупкое изделие. Всё же он поломан изнутри, и довольно-таки давно. Собранный, склеенный, обмотанный изолентой, спаянный наспех. С уродливо покалеченной психикой, дрожащими при приступах агрессии или горя руками ну и, конечно же, с маньяческим смехом. Вот только и сам Нечаев не чувствовал себя уже полноценным и собранным. После всего, что произошло, у него будто бы открылись глаза. Может, поэтому он и срывает перчатку с руки, сваливая в подставленный контейнер. Храз сразу же покидает бывший дом и начинает наворачивать круги по стеклянному донышку.       — Тош, как ты? — голос академика полон застарелой печали, которую он совершенно не скрывает. Показывает своё уязвимое нутро.       — Твоими молитвами, Дима. Так смешно получилось…я представлял совсем по иному нашу встречу.       — Я тоже. После поговорим, у нас ещё будет время. Недовольный «питомец» расщатывает банку, почти опрокидывая её на бок. Но с глухим стуком она возвращается в исходную позицию. Силёнок у кусочка полимера всё же было маловато для таких серьёзных манипуляций. Нечаев бросает последний взгляд на бывшего напарника и уходит со своей драгоценной ношей на руках. Он чувствует, как внутри почему-то что-то обрывается, когда приходится зайти в специальную камеру. Комната, пусть хоть и светлая, совсем не уютная. По углам натыканы камеры и мигает в углу алым глазом датчик движения. Сразу сдохнуть захотелось и поскорее сбежать. На воздух, на улицу, подальше отсюда. Чтобы больше не видеть весь этот медицинский холод, что давит бездушными стенами прямо на черепную коробку. Руки вмиг слабеют, но в последний момент Сергей собирается с силами. Он упорно ждёт, пока зеленоватые глаза не откроются, потому что ему кажется, что свалить втихую будет очень низко. У него мышцы ноют и болит спина от неудобной позы, но, сгорбившись, продолжает сидеть рядом. Виктор утыкается лбом ему в колено и стискивает всё ещё слабыми от препарата пальцами штанину. С запрятанной где-то в глубине злобой и грустью смотрит снизу вверх, показывая, что отпускать не собирается. Будь у него силы и возможности, он бы попытался сбежать. Опять. Вот только в дверях и рядом стоит его конвой, а ещё и надсмотрщик наблюдает. В глубине души вспыхивает обида, сжигая нутро до тлеющих углей. Энергии же хватает на то, чтобы отвернуться ото всех и вся. А вот сохранить натянутое внешнее спокойствие не получается. Почти в тот же миг ухо обжигает чужое дыхание, и тихий шёпот пробирает до самых костей: «Месяц. Всего лишь месяц. Я не знаю, нахрена и зачем я это делаю, но просто перетерпи. Хорошо?». Сеченов сухо прощается и возвращается к работе. Они расходятся так, будто ничего и не произошло. Будто и не было всех этих страшных дней, часов и минут. Будто бы никто и не пытался сорвать запуск «Коллектива 2. 0». Нечаев возвращается к себе на квартиру с полным раздраем в душе. Его левая рука непривычно голая, а в сердце непривычно пусто, от слова совсем. Он царапает предплечье до кровавых полос и разбивает зеркало в ванной. Полчаса тратит на то, чтобы собрать осколки с пола и уборку грязного белья в корзину. Тратит ещё двадцать минут на душ, ошпаривая изнывающую от усталости кожу кипятком до нестерпимого жжения. Майору ещё никогда с момента операции не было так тоскливо. У него будто бы что-то отобрали. Хотя никто ничего и не выдавал. Сам взял, сам присвоил без разрешения и напридумывал сверх лишнего. В холодильнике есть еда, и это радует Сергея безмерно. Заполнить полумёртвое внутреннее пространство — это очень помогает. От сладкого так вообще душа начинает потихоньку петь. Очень хорошо. Занырнуть бы с головой в банку со сгущенкой и горя бы не знать. После небольшой подзарядки тёплое чувство возвращается постепенно на своё место. Устраивается, как ласковый кот на мягкой подушке. сначала топчется по кругу, уминая себе место, а потом уже, прикрыв хвостом мордочку, засыпает. Бета-коннекторы, наконец, покидают рюкзак и теперь занимают временное почётное место около кровати. Они грустно поблёскивают в полутьме комнаты, и от этого становится тошно. Как и от вынужденного вранья, как и от предательства со стороны Сеченова, как и от странной разлуки. И снова перед глазами встаёт бледный образ инженера и навязчиво маячит до самого отруба организма. Будильник утром, естественно, не будит. Может потому, что следовало его поставить. Но вот Храза то больше рядом нет. Никто не позаботится об этом больше. Нечаев соскребает себя с кровати и смотрит на пыльный календарь на стене. Первая отметка только появилась, и теперь она ярким алым пятном очень привлекает внимание. Маячит целый день на фоне, привлекая внимание. Через неделю их там уже целая россыпь, и это означает, что можно для приличия потоптаться на ковре у Сеченова. Холодно зыркнуть на все таких же неподвижных балерин, сухо поздороваться с начальством и непривычно потеплеть настроением. Из-за Храза. Почтенный Харитон Радеонович неловко перекатывается на дне контейнера и, похоже, так приветствует. Непривычно всё ещё было видеть его вот таким, вне перчатки, такого бесполезно-беззащитного. Даже как-то жаль становится.       — Приветствую, Харитон Радеонович.       — Выглядите относительно бодро, товарищ майор.       — Сынок…       — А вы…относительно полимеристо.       — Серёжа…       — Для меня это лучшая форма тела. Относительно удобно, хотя и присутствует много минусов.       — Майор П-3! , — Сеченов повышает голос и уже немного подрагивает от злости. Ему не нравилось, когда его так откровенно игнорировали.       — Да, Дмитрий Сергеевич. Вы что-то хотели? Между ними больше нет той крепкой нити доверия. Взаимопонимания и чуткого отношения. Атмосфера вокруг них теперь почти постоянно густая и тяжёлая, будто бы они сейчас отринут разницы в положениях, чтобы начать бить друг друга. Нечаев теперь не смотрит прямо в глаза. Он отводит взгляд, оглаживая им лакированное дерево стола, хромированный бок самолёта. Ну, и возвращается в начальную точку, к небольшой колбе с полимерным сгустком. У Сеченова же ломка. Он чувствует, как с каждым будто бы верным решением, будто бы правильным, будто бы нужным им обоим для возвращения прежних границ, они отдаляются. Всё дальше и дальше. Как пропадают из виду и прячут грусть в изломах на лице. Обстановку больше разряжать некому. Штокхаузен, с трудом собранный с пола, всё ещё находился в состоянии анабиоза и не спешил возвращаться. К тому, кто так нуждался хотя бы в нём. Низко. Низко. Сергея же ломает от другого. С каждым днём поднимая архивы и данные. Фотографии и рваные отрывки аудио или видео, он узнаёт всё больше и больше. О старом Викторе. О его незамутненной безумием улыбке и взгляде. О его научных статьях, что так заумно, но и вполне относительно интересно написаны. О том, что в спокойном состоянии его голос переворачивал всё внутри с ног на голову. Прятавшаяся по закупкам Лариса приносила его вещи: тёплый свитер крупной вязки, выцветшую футболку, вытянутые на коленях брюки и множество вполне очевидных предметов одежды. Майор даже не был удивлён повседневному гардеробу. Именно это он и ожидал увидеть. Просто, не вычурно, ничего лишнего. К самому Петрову его не пускали. Давали только иногда взглянуть по камерам на его передвижения по комнате. Сеченов ставил эксперимент и не планировал его рушить очередным эмоциональным всплеском. Пока что мужчина выполнял всё требования: посещал психолога, принимал препараты, работал над безобидными проектами, но только на бумаге. Инженера и самого не меньше выворачивало наизнанку. От одиночества и пустоты внутри и снаружи ему было тяжеловато. Идти на поправку совершенно не хотелось, так же, как и работать над тем, что не приносит удовлетворение. Причём последнее даже в физическом плане сложно было осуществить. Потребности потребностями раньше практически не решались из-за закрученного внутри туго на гайки стыда. Но та небольшая, хоть и совсем не интимная близость с Нечаевым всё поменяла. Пальцы по вечерам сами тянулись к пуговицам на комбинезоне, но одергивались в приступе стыда и страха. «Вызвал зависимость и исчез. Сволочь. Не зря он псина Сеченова». Обида неприятным комком сжалась внутри и давила на грудь ещё очень долго. Потом пришла пустота. От неё хотелось лезть на стены, выть волком и плакать. Последнее исполнялось только так. Камеры фиксировали сжавшегося в углу кровати инженера каждый вечер. Его вздрагивающие от почти несдержанных рыданий плечи. Благо из-за препаратов появилась усталость, и организм сам по ночам отключался. Ибо от первых дней бессонницы можно было бы сойти с ума ещё больше и быстрее. Книги были спасением от скуки и от боли в мышцах. Организм ломался от отсутствия практически долгих прогулок и не мог найти выход скопившейся энергии. Может именно поэтому, когда завершился испытательный срок в осточертевший месяц, он очень сильно подвёл. Нечаев совсем не был рад равнодушному лицу Сеченова. И особенно зол, когда ему, наконец, выдали подопечного. Ну, или соседа. Так звучало гораздо лучше. Петров смотрел куда-то сквозь него, комкал рукава комбинезона и еле стоял на ногах. Но вцепился всё такими же холодными пальцами в голую кожу руки и не отпускал до самого выхода из Челомея. Боялся, что всё это не закончилось и это только галлюцинации. Его понять было можно. Постоянный обман, предательство подорвали окончательно доверие в человечность. — Я скучал. — Врешь. — Нет. — Я тебе не верю. На кой черт я тебе сдался? Найди себе другого бездомного котёнка и ухаживай за ним. — Лариса передала мне твои вещи. Что смогла. От такого знакомого имени брови Виктор болезненно ломаются, и он утыкается взглядом в лицо своего водителя. Ищет там признаки обмана, издевательств и чего ещё уничижительного, но находит только явную усталость. Сергей выглядел пусть и лучше него, вот только такие же явные мешки под глазами от недосыпа и парочка тонких волосков седины в отросшей бороде явно бросались в глаза. Стало стыдно. За собственные резкие слова и поведение. Рука сам поднимается, и ладонь осторожно стискивает чужие пальцы на руле. В ответ тут же мгновенно прилетает непривычно тёплая улыбка и мягкое поглаживание. Губы сами расползаются совсем не в усмешке. Заразная это вещь. Подотпускает их обоих только дома. В квартире. Где сразу будто бы дышится легче. Пока Нечаев отчитывался академику, которому приспичило позвонить так вовремя, Петров исчезает в ванной. Отмокает долгих полчаса под душем, сдирая, стирая, смывая с себя пот и запахи. Ему хотелось стянуть ту невидимую оболочку вокруг кожи, что липко облипала. Выскребает присутствие незаметных взгляды, что долгий месяц следили за каждым его шагом. Горячая вода уходит только так, что кожа краснеет от ожогов, но становится гораздо легче.       — Выглядишь гораздо лучше, — майор придирчиво окидывает взглядом вылезшую на кухню фигуру и улыбается. Не зная только почему.       — Разве что похож на труп.       — Не сказал бы. Ты им почти стал, но…       — Давай без этого. И так хреново. Пить чай с кем-то ещё за одним столом Сергею было в новинку. За те 3 года с конца операции у него дома никогда не было гостей. Поэтому от непривычного уюта у него свербит между лопатками, что даже любимое печенье кажется гораздо вкуснее. Не хотелось куда-то двигаться, но накатившая сонливость снова вернулась. Доверять полноценно друг другу они пока ещё не научились. Но Виктор даже не замечает предложенную ему комнату и в первую ночь греется прямо под боком. Стискивает во сне второе одеяло и ершистым ёжиком после перекатывается прямо в неловкие объятия. Спасается от одиночества в другом. Разрешает временно влезть в так тщательно оберегаемое личное пространство. Может, это и оказывается плюсом. Потому что, проснувшись от собственного кошмара, он и сам вытаскивает из похожего майора. Вцепляется в плечи и смотрит прямо в глаза, пытаясь разбудить. Прижимается лбом ко лбу, касается случайно носом и краснеет. От перебора по количеству неловкости тут же закукливается в одежду и тёплую ткань, не давая даже прикоснуться хоть как-то к коже. Боится, что будет совсем уж ненужная сейчас реакция. В крови бурлило непонятное нечто и не хотелось лишний раз усугублять ситуацию. Нечаев же на несколько тонов сильнее алеет щеками и пытается унять скакавшее в груди сердце. Обнять бы, влепиться бы грудью в спину и ткнуться носом в пушистый затылок, но приходится придержать самого себя. В темноте голову привычно одолевают думы, мысли и прочая лабудень. Ладонь всё же осторожно ложится на еле видимый в ночи стожок сена из волос. Виктор, уже видевший первый сон, неосознанно трётся, хотя первоначально вздрагивает от неожиданности. Скорее всего, были прецеденты и причины. В глубине души Сергей понимал, что нихрена это не нормально и им стоит вообще разойтись друг от друга подальше. Вот только всё же меняется. Может именно Сеченову претили данные подвижки в отношениях и вообще положительная реакция в сторону «предателя». Сейчас уже, к счастью, практически оправданного. Через немогу и через нехочу. Поэтому забить полностью на мнение окружающих и сделать, наконец, так, как хотелось самому. Вот и понимание данной простой истины вылилось в изменения в привычном темпе жизни. Первые пробные попытки не ссориться каждые пять минут провалились. Они оба были не сдержаны ни в выражениях ни в контроле эмоций ни в конечном счёте пониманию личного пространства. У каждого свои установки своё воспитание и своя поехавшая крыша. Разве что драк не возникало — Виктор пытался но чуть не вывихнул запястье когда попытался вырваться из захвата а после поднять стул. Именно в тот самый первый переломный момент Сергей переступает через себя. Он нежно касается губами покрасневшего участка кожи и делает компресс на всякий случай.       — Твои жалкие попытки соблазнения меня не подкупят.       — Ты их заметил и это главное.       — Псина наглая.       — Психичный девственник. От последней контратаки хотелось бы яво скривиться в лице, но майор заглаживает вину новым поцелуем уже чуть выше. Потом третьим на другой руке. Дальше предплечье, потом снова зеркальное дублирование. Их крупная первая ссора заканчивается внезапным сексуальным напряжением от близости. Оно искрит и пахнет озоном (привычный аромат после работы в лаборатории, который приходит в квартиру после движух в Челомее). За мгновение до, скорее всего, настоящего взрослого поцелуя инженер отвисает, проведя перезагрузку своих «компьютерных» мозгов, ускользает к своим бумажкам. Потом остаток дня прячется по углам, избегая прямого зрительного контакта. Привычный сбегать, он выбирает прикипевшую к костям тактику. Зачем менять хоть что-то, если так удобно живётся? В постоянном страхе, в постоянных оглядках и постоянная надежда на то, что завтра будет чуть лучше, чем сегодня. Приручить и приручиться в ответ Сергей пытается отчаянно. В отпуске, слишком уж затянувшемся, ему хочется подлатать свои и чужие душевные раны. Хоть это тяжело, неприятно, раздражительно, но в конечном счёт всё же приятно. От первых отдач и первых робких шагов навстречу. От первого примирения и первого совместного выхода на обычную прогулку. И с каждым разом дни слишком уж быстро заканчивались, но вот времяпрепровождение наедине друг с другом не стало уже обременительным. Они не так часто проявляют нежность и близость. Предпочитая просто сидеть рядом в полутьме и слушать радио Будущего, смотреть утром прогноз погоды или зависнуть на целый час, обсуждая прерванный на половине фильм. Постепенно, а именно ближе к концу августа, когда тепло ещё пытается держаться за полулёгкую одежду и приподнятое настроение, все меняется кардинально. У Петрова на коленях россыпь крошек, бумаг и несколько скрепок. Половина из тех бутербродов, в которые, кривя душой, Нечаев всё же положил лист салата и ломтик помидора, так и остаётся нетронутыми. А мужчина так то старался, потратил время, сварил себе отвратительный на вкус кофе, хоть и делал всё так, как учил его ненавистный им обоим Штокхаузен. Ещё и умудрился потратить на данный кулинарный простецкий шедевр остатки колбасы. Потуги не оценили, либо инженер опять впал в состояние прострации и ненависти к себе. Тормошение за плечо и просьбы отвлечься от работы ни к чему не привели. Будто приходилось разговаривать со стеной или с плюшевой кошкой, что принесла недавно Лариса. Зная любовь майора к данным пушистым созданиям. Да, он «псина Сеченова», но почётный и уважаемый кошатник, что постоянно подкармливает ласковых к нему бродячек.       — Да сделай ты уже перерыв, никуда от тебя разработки не убегут. Это всё же по твоей части, — Сергей устало вздыхает и буквально выдирает из рук изрисованные карандашом листы.       — Что хочу, то и буду делать, — Петров тихо порыкивает и тянется за своим детищем, что у него так безжалостно посмели отнять.       — Не для того я к тебя к себе перетащил, чтобы ты так же продолжал упахиваться.       — Ну помру я с голоду — меньше проблем сразу на твою пустую голову свалится.       — Не борзей… и так сдерживаюсь.       — Хочешь ударить?       — Нет, не вижу в этом смысла.       — А я хочу, — бледные пальцы больно щиплют открытый к таким действиям бок, но сразу оказываются в плену чужой ладони.       — Руки холодные, сейчас налью тебе чаю. Прежде чем вернуться к плите, Нечаев осторожно массирует, растирает в руках прохладную кожу, отдавая своё тепло и возвращая здоровый цвет к конечностям. Виктор ожидаемо краснеет от смущения и неловкости, но не пытается теперь вырваться. Смотрит из-под опущенных ресниц, скрывая блеск в глазах. Голодный до прикосновений организм довольно урчит, как и полупустой желудок. Отмахнуться не получилось, и пришлось переступить через собственное упрямство. На теперь уже их общей небольшой кухне тепло и уютно. Даже простая еда, чутка подгоревшая из-за спешки, кажется довольно вкусной. Губы сами расползаются в неуверенной улыбке, и на щеках сразу явно проступают еле заметные ямочки. У инженера непривычно лёгкая поступь, непривычно вмиг потеплевшие ладони и непривычно…всё. Особенно затяжной, до звона в ухо поцелуй в щёку. Практически рядом с тем местом, куда обычно падает влюбленный взгляд у парочек. Кружка описывает грациозный пируэт, но оказывается спасена в жалких сантиметрах от пола. Чайник громыхает, лязгая дном о плиту, и чуть не теряет кипяток. Серёжа именно Серёжа, а не Сергей чувствует, как окутывается вокруг него домашняя атмосфера. Даже лучше сказать — них. Чай забыт, а губы всё же находят правильное и такое нужное место. Витя оказывается довольно чувствительным, нервным, что заметно по недовольному переступанию (ему приходится вставать слегка на носочки из-за разницы в росте) и очень жадным. Каждый вдох и выдох старается забрать себе. Царапает короткими ногтями спину через до отвратности дурацкую майку и пошипывает от укусов. У него распухают быстро губы от грубоватых касаний, что жар, при беглом осмотре лица напротив, быстро стекает в низ живота. Вкусно и сочно чмокнув напоследок, Нечаев подхватывает свою «добычу» под бёдрами и поднимает в воздух под неприлично громкий визг. Под собственный смех и покусывание чужой шеи он игнорирует собственное избиение (в шутливо испуганной форме, конечно же). Обеспокоенный не на шутку резкой сменой земли на воздух, Виктор (включил злобную версию себя) впивается пальцами в плечи до алых следов и старается удержаться. Не доверяет. Не каждый же, блин, день пируэты такие совершает. Голова сразу кружится, и обычно разложенные чётко по полочкам мысли дружно сваливаются на пол, как и он сам на диван. Бесконечно долго ворча, он еще минуту ёрзает, устраиваясь поудобнее: укладывает подушку под поясницу и пинается, потому что слишком нагло лапают за задницу. Сергей плотоядно улыбается, облизнув губы. Снимает тапочки с уже угомонившегося инженера и целует каждую лодыжку, поднимаясь всё выше и выше. Когда домашние штаны становится неудобно задирать, он осторожно стягивает их вместе со своими. А после уже пускается во все тяжкие. Кусается, зализывает ранки и засосы по всему периметру мягих бёдер и живота. В благодарность Виктор дарит ему мягкие стоны от удовольствия. Притаскивает к себе поближе, за ворот растянутой майки и целует как можно глубже. Доминирует, подчиняя себе чужой язык, и отпускает, только когда в голове начинает мутнеть от прилившего к низу возбуждения. Они оба достаточно неловкие во взаимных ласках в виду отсутствия адекватного опыта в этой части. Поэтому и снимать нижнее белье никто не торопится. Так можно сохранить интригу, но только не подавить неловкость. Ведь от каждого долгого жаркого поцелуя все трепещет, и сдерживаться практически не получается. Сергей берет инициативу в свои руки во всех смыслах. Сгорая от стыда, он приспускает чуть ниже единственную сейчас преграду в виде ткани. В его широкой ладони так странно гармонично смотрятся два мужских члена. Чтобы скрыть собственное смущение, приходится снова прижиматься изо всех сил к губам и тискать мягкие бока прямо через футболку. Чтобы инженер, вскидывая бёдра, в нетерпении всхлипывал прямо в рот и пытался спрятать стоны.       — У тебя красивый голос, Ви.       — Хмф…не надо…ахх.       — Ох, так такое тебе нравится, — улыбка искренне нежная ложится так легко на губы, что не передать её настроение настоящий грех. Легкие практически лопаются, как воздушные шарики на Дне Полимеризации от слишком активного дыхания. Виктор ерзает и умоляюще шепчет, признавая своё поражение, потому что уже не выдерживает. Для него такие ласки словно сладкая пытка, особенно эти жгучие засосы чуть выше ворота, поднимающиеся ровной линией к самому виску. Ему так хочется ещё и ещё продлить момент удовольствия, но долгое отсутствие сексуальной близости подталкивает его к грани. очень внезапно. Выгнувшись изящной дугой, мужчина кончает и, кажется, практически теряет сознание. И пока перед глазами мелькали радужные кольца, Сергей его тоже догоняет. С животным рыком, впившись зубами в плечо, прогрызая ткань, изливается ему на живот, смешивая белёсые жидкости в единое нечто. То, что у них был жесткий отходняк от такого внезапного тимбилдинга — ни сказать ничего. Укутанный в объятия Петров ворчит в привычной своей манере, переходя к скрытой внутри сущности, но ласково чмокает насупившегося партнёра. Сам проявляет инициативу с ухаживаниями и под томный вздох уходит за чистым полотенцем. Ну а после уже сонно посапывает под тёплым боком, уже в постели. Отжав себе Нечаева, оделяло и подушку. Полноценный же секс с проникновением и всем так далее вытекающим происходит также спонтанно. Недельки через две, в самый затяжной выходной. Когда они уже оба достаточно притерлись друг к другу и спокойно реагировали на внезапные приливы нежности, ревности и, конечно же, поцелуи. Ведь очень приятно дарить свой «первый раз» тому, кто, не боясь, встаёт на колени, прогибаясь в пояснице, или же тому, кто, практически не смущаясь, даёт прикоснуться к себе внутри, даже на пробу. А Сеченову же остаётся только удручающие вздыхать, когда звонок в очередной раз сбрасывается во времня разговора, потому что именно из-за него у инженера портится настроение.       — Думаю он просто соскучился.       — Это похоже на старческое нытье о том, что я тебя развратил и охомутал.       — Будто это враньё.       — Не могу не согласиться…пёс.       — Кот плешивый.       — Зато любимый.       — Так и есть.