Слово за последним

— Добрый вечер, уважаемые коллеги. Рада приветствовать всех собравшихся и не пришедших. Сегодня мы обсудим достаточно важное мероприятие, которые совсем скоро откроет двери в новое будущее… Монотонный голос женщины в юбке заставляет веки самодостаточно закрываться и не открываться больше никогда. Никогда еще он не чувствовал себя таким вымотанным и выжатым словно лимон в соковыжималке. Его силы просто покинули в тот момент, когда иголка медицинского шприца коснулась кожи. Энергичность настолько улетучилась из тела, что кажется и из мыслей тоже. Потому что хочется задаться вопросом о своей подвижной жизни, которой будто бы и не было. Ощущение потерянности преследует который день, следует точно по пятам и слюняво дышит в спину. Тарталья прекрасно ощутил на своей шкуре значение слова «тремор». Прекрасно прочувствовал словосочетание «панические атаки» и узнал о новом — мании преследования. Сейчас, расслабившись, он перематывает в своей голове обрывки прошлых дней и не может отделаться от мысли, что это походит на сумасшедшие. Что он походит на само сумасшествие. Под глазами пролегли впалые тени, кожа стала еще бледнее, губы потрескались и рта не видно до того момента, пока Чайльд его не откроет. Ощущать каждой клеточкой своего тела этот первобытный страх. Боязнь за самого себя и мысль, набатом бьющую по голове — тебя преследуют, тебя ищут, ты не скроешься. А он пытался. Пытался, как глупая маленькая крыса забиться в чертовый угол, накрыть голову руками и прижать к себе колени, надеясь, что это в скором времени закончится. Это не заканчивалось на протяжении нескольких часов. Его лихорадило. Бросало в горячку и тут же в мелкий озноб с холодным потом. Его мотало из стороны в сторону и, как псих в смирительной рубашке, качался из стороны в сторону с горящими и бегающими глазами, не понимая, что делать в такой ситуации. Ему смотрели в спину. Ее дырявили тяжелым взглядом до такой степени, что страх обернуться назад и узнать, что это может быть обернулся приступами истеричного смеха. Когда на грани выходит хрип, когда горло начинает раздирать, а живот сводить, заставляя складываться пополам. Но он продолжал смеяться. Смеяться до истошных животных звуков, задыхаясь на периферии. И в те моменты это казалось таким правильным, что тогда уже было сомнение в правильности повседневной жизни, а происходящее должным и нужным. Тарталья вылил воду с рыбками в унитаз, а после без зазрений разбил недо-аквариум в ванне. Ему казалось, что они могут его убить. Заплыть в рот и перекрыть доступ к кислороду, неприятно шевелясь в трахее. Такой исход событий ему казался настолько реальным, что он не мог действовать по-другому. А после парень набрал ледяную воду и забрался в нее, чувствуя как мелкие кусочки стекла впиваются в измученную кожу. И уснул, не заметив, как вода медленно окрашивалась в розоватый оттенок. Тень больше не появлялась, но Чайльд прекрасно ощущал ее присутствие. Везде ощущал. Ощущал и спертый воздух от табачного дыма, выворачивая его желудок не один и не два раза. Тарталья плакал. Он задыхался в слезах, чувствуя как мокрые дорожки бесконтрольно стекают по щекам, чувствовал неестественно колотящееся сердце, понимая, что настолько быстро колотиться в человеке оно не может. Ревел от безысходности и просто так, бесконтрольно. Будто организм сам решил, что делать с этим делом, устраивая огромнейшую чистку всему. Сосуды в глазах полопались, от чего синева стала ярче, и он стал походить на ходячего зомбированного мертвеца. Темный сине-фиолетовый синяк покрыл большую часть внутренней части руки. Взбухшие вены придавали еще больше уродливости этому месту. Он не мог даже обмотать бинтами, потому что в них не было как такого смысла. Кожа была настолько извращена, что болела от небольшого нажатия, а бинтов и так не хватило бы — до аптеки он все-таки добраться не смог. Единственное, что Чайльд мог сделать — надеть толстовку, ближе походящую на мешок, чем на предмет мужского гардероба. И сейчас, когда он силится упасть ничком со стула на пол, к нему приходит мысль, которая уже была как-то озвучена, но сейчас она выглядит настолько правильной и логичной, что парень не может перестать думать об этом. Ответ на незаданный вопрос озаряет, походит на спасительный свет, что уголки губ невольно поднимаются, и он тянется к нему слепым мотыльком. Если ему нечего терять, то есть ли смысл следовать недавнему указанию Дотторе? Есть ли смысл соглашаться на брак с нелюбимым? Если ли смысл спорить с глупым человеком? Если ли смысл вступать с человеком в драку, который определенно сильнее тебя? Есть ли смысл соглашаться на игру, в которой заведомо проиграешь?

Нет. Определенно нет.

❈ ═══════❖═══════ ❈

Равносильно ли наказание сделанному поступку? Стоит ли наказывать невиновного, но четко желающего своей ненужной участи? Можно ли согласиться с клеветой, зная, что это противоречивая чушь? Стоит идти на поводу у общественности, если шлейка у тебя в руках? Ему кричали о лжи, о обмане, о наглости и раздражительности. Злились на непосредственное пессимистичное поведение, на душность и прямоту. Тыкали носом в то, в чем он был не согласен даже после многих безосновательных обвинений, потому что это не его стихия. Не в его правилах подчиняться "единогласному закону" и быть в послушном стаде овец и баранов. Он не из той глины. Он не их хрусталя или камня. Он — сосуд, который сам решает о своей судьбе и внутренностях. Винить во всех бедах того, кто не такой как все, в духе человеческого общества. И это хорошо получается, потому что многие безразборно соглашаются с этим, не понимая полностью. Это хорошо. А это плохо. Быть метафорическим козлом отпущения странно. Наверное, даже очень. Повсеместно зная, что ты умнее их и начитаннее раз в сто. Но от этого ли не смешно? Смешно наблюдать за их жалкими потугами посоревноваться в чем-то и доказать свою точку зрения. Смешно видеть их искажающееся лица, которые, как радиоволны, меняются от кнопки, в которую им тыкнешь. Хочется смеяться от того, как некоторые упрямо и так плохо скрывают свое поражение в не оглашенной битве «кто круче». «Второсортным» он не чувствовал себя никогда. Глупее слова, наверное, и не звучало в его адрес. Привыкший быть первым и единственным, наученный знать все и быть образцом для других, к которым это слово подходит намного больше. Ощущать превосходство и осознавать свою власть, хоть и небольшую — прекрасно. Потому что находиться в комнате полной дураков и понимать, что ты один единственный уникум, который может все анализировать «от» и «до» — лучшее, что с ним приключалось. В его стиле выполнять задания в совершенстве и получать похвалу, в которой он не нуждается, потому что и так знает, что единственный, который способен выполнить на такой критерий. Нравится учить людей правильным вещам, показывая как нужно делать и как нельзя. Ты — учитель. Ты — образец. Ты — пример. Ты — главный. А как вести себя при человеке, который способен не только воплотить твою мечту в жизнь, но и возродить твой самый страшный кошмар? Как действовать, если ход событий просчитать нельзя? Как удержать лицо, понимая, что в секунду от тебя может не остаться мокрого места? Ты превращаешься в мелкого вонючего таракана, бегая с места на место. Сквозь сжатые челюсти приклоняешься непонятно ради чего: ради беззаботного будущего или ради жалкого существования. Вот это значит второсортный? Тот, кто не может ничего сделать ради себя? Или тот, кто без понятия как двигаться дальше? Наверное не имеющий мнения и понятий о многом. Может лживый и корыстный? Может не имеющий денежную стоимость? Второсортный это тот, который продается? Может ли человек быть товаром? Или товар быть человеком? Смотря как к нему относятся. Непривычно судить то, к чему отношений не имеешь. — Нравится наказание, мой сладкий котенок? — елейно промурчал мужской хриплый голос. От его голоса парень заметно дернулся. Голубые глаза широко распахнулись, а зрачки, бегавшие по бетонному по полу, остановились. Сейчас, находясь абсолютно нагим на коленях перед мужчиной, ему хотелось сдохнуть. Раствориться в серной кислоте и задохнуться от газа. Потому что ощущать себя в гробу сейчас намного приятнее и желаннее, чем в своем собственном теле. Но вместо этого он кивает, усиленно закрывая глаза, чтобы не дать соленым каплям стечь по бледной коже, и вымученно шепчет, вкладывая всю свою благодарность: — Да, господин, — говорит Скарамучча, нежно касаясь недавно выжженного клейма на груди. Он никогда не считал себя левым или каким-то неправильным. Не считал себя врагом или преступником. Но горящие буквы говорят о другом. Второсортный

❈ ═══════❖═══════ ❈

— Хей, хей, хей, Торт, давай я тебе анекдот расскажу? — тыкая окольцованным пальцем в плечо, донимала Ху Тао. Усталость от продолжительного брифинга накатывала на каждого по-разному, что несомненно нормально. Однако смириться с постоянным кипишем около себя достаточно тяжело, учитывая, что Тарталья держится на кресле с божьей помощью. — А то сидишь здесь хмурнее тучи, что ужас. Я такое допустить никак не могу, — она лучезарно улыбнулась, нервируя еще больше. Но в такой ситуации парню стоило злиться исключительно на себя, потому что такое отношение коллеги слишком незаслуженное. По мере ее добрых действий в свою сторону, он закапывается и угнетается еще глубже. Ху Тао продолжала действовать решительно и схватившись за несчастное кресло подвинулась ближе, почти впритык, вызывая соприкосновением ножек и кафеля резкий режущий звук. Чайльд продолжительно вздохнул, опуская голову, и так же выдохнул, собирая не только мысли в кучу, но и выдержку. Наверное, стоит встать и уйти, чтобы не портить мероприятие. Такой выход весьма положительный, однако его репутация пошатнется в глазах руководителей, что приведет к неприятным последствиям. Тем более, сейчас, когда, вроде как, говорят о назначении лиц и их обязанностей. Тарталья почти не слушает. Он надеется, что создает такой вид, потому что в данный момент его задача состоит в поддержании своего сознания. — Откуда у тебя ожоги от сигарет? Ты куришь? — вопрос настолько выбивает из колеи, что Чайльд замирает на несколько секунд. После медленно, боясь увидеть то, что пришло сразу в голову, открывает глаза, нормализируя картинку, и слегка поддевает рукав толстовки, оттягивая до запястья. Он нервно сглатывает, разглядывая несколько покрасневших уродливых шрамов, по виду недавно полученных. И от осознания того, как они возникли, захотелось засунуть два пальца в рот. Тарталья молчит, так же резко закрывая руку толстовкой, чтобы умерить любопытство девушки. На заданный вопрос отвечать не просто не хочется, а дурно. Все равно, что признать это. А такое принять нельзя. — Слушай, я… — ее тон заметно поубавился, а на лице появилось сожаление. Прикусив губу, Ху Тао наклонилась еще чуть ближе, переходя на еле слышимый шепот. Она приобняла себя одной рукой, а второй слегка, почти невесомо, коснулась плеча. — если как-нибудь захочешь поговорить об этом, то я всегда готова выслушать, — в ее голосе звучала вина и уже от этого было приятно понимать, что у его коллеги есть понимание о пересечении черты. Понятное дело, что писать или звонить насчет этого он не будет. Но от предложения помочь внутри стало на градус теплее. Ху Тао видела. Все прошедшие несколько дней она видела все, что творится с ее другом. Начиная от поведения и заканчивая нездоровым внешним видом. Словно за одну ночь пришел не тот человек, которого она знала, а тот, кто стал до ужаса ей неприятен и вызывал одно сплошное разочарование. Видела нездоровый блеск в ярких глазах, иногда потухший, почти угасающий. Видела кожу, что была настолько белой, что сливалась с стопкой бумаг, которые он иногда носил. Она пыталась всматриваться в его лицо, но находила там исключительно отстраненность и бессилие, которое вызвало испуг и ноющее переживание об этом замечательном солнечном парне. Даже рыжие волосы стали на вид жестче. Она не могла к нему подойти и узнать о причине. Хотела, но не могла. Потому что понимала, что своим поступком ему сделает хуже. И единственное, что ей оставалось — быть самой собой. Вести себя, делая вид, что ничего не видит. Самовольно завязать глаза плотной тканью и танцевать. Двигать в ритме жизни так, как делала раньше. Может именно так она сможет помочь? Может своими шутками и весельем разгонит этот смрад и вытянет парня из такого состояния? — Вот, возьми, — девушка протягивает на раскрытой ладони две небольшие круглые таблетки. — Они мне помогают, когда с здоровьем какая-то дичь происходит. Потом, как новенькая хожу, хи-хи. — Я не уверен, что они мне помогут, — хрипло протянул Чайльд с подозрением. — Поверь, я знаю, что они помогут, — таблетки он принимает с сомнением, потому что даже не видел как Ху Тао их доставала из блистера, но с смирением, понимая, что хуже уже не будет. Сомнения развеялись на следующее утро, когда, открыв глаза, Тарталья вновь ощутил себя человеком.