IMPERIUM

Понедельник Светать с каждым утром стало всё раньше, так что, просыпаясь по будильнику в полшестого, за окном царила какая-то серая и мутная блевотина, отбивающая любое желание жить эту жизнь, а Олег уже мог разглядеть расслабленное лицо посапывающего Дракона на разворошенной ими вчера постели. Волков с преувеличенной дотошностью потягивается, так, что хрустит каждая косточка позвоночника, а вдобавок к тому же локти. Вад смотрит на это заспанно и без особого энтузиазма. А когда Олег переводит на него взгляд отличника, выполняющего все точно по расписанию, то Дракон театрально притворяется мёртвым и тяжело больным, умудряясь это совмещать, как и бормотания о том, что спасти его может только поцелуй грозного и страшного Волка. После десятиминутного пререкания и не одного поцелуя, они медленно вплывают в рабочие будни, начиная с совместного похода в душ. Голые и заспанные, встречая своё такое отражение в зеркале, парни веселеют и по очереди ссут уже активнее, чем просыпались. — Волчонок, а давай в следующий раз вместе ссать? Будет круто ещё, если хуи друг дружке подержим. Весело. Такого мы ещё не пробовали. — Бля, Вад, — осуждающе начинает Олег, но увидя светящуюся от предвкушения блондинистую моську, заканчивает на: а ещё можно сосаться в этот момент. Но сосутся они с пеной от зубной пасты во рту, пачкая языками носы и подбородки прежде, чем сплюнуть. Лицо после этого краснеет и мятно жжется. Они одновременно карикатурно морщатся, смотрят друг на друга долго, а в глазах, как в зеркале, уже отображается дальнейший план действий — целоваться. Целоваться, пока не заболят губы и язык. Целоваться до тех пор, когда уже дышать тяжело, как после бурной тренировки, а стояки упираются друг дружке в бедро. И тогда уж целоваться вообще невозможно — весь рот онемел и отказывается функционировать. Тогда они трутся носами, щетинистыми щеками, обнимаются, пуская по телу заряд приятных импульсов. Вад в своей голове уже думает, как нагнуть Волкова с минимальными потерями в узкой ванной, как тот ласково ласково шепчет ему в ухо, опаляя горячим дыханием: — Кто последний выбежит на улицу, тот пидор. Они так быстро вылетают из душа, что почти падают. Толкаются, делают друг другу подсечки, натягивают треники на ходу, топоча по лестнице на первый этаж. Олег, понимая, что отстаёт, а обогнать на лестнице медведя-Дракона невозможно, съезжает по лакированным перилам, под лучшую подборку отборного мата голосом Вадима Дмитриевича. Майки и кроссовки. Дракон забыл носки. Пытается стащить их с Олега. Тот брыкается. Кажется, попадает пяткой в наглую морду. Вадик скулит. Олег вопит. Все это взрывается, как воздушный шарик в гробовой тишине особняка. Волков выбегает первым. — Поздравляю с почетным званием пидора! — весело закричал он и поморщился, когда вдох пошёл слишком громко. Горло сдавило, будто дыхательные пути перекрыло тонкой, но прочной пленкой. Волков задохнулся. Дернул головой, пытаясь прийти в себя. — Сейчас я тебе покажу, кто тут настоящий пидор, волчонок! — вылетел Вадим следом, врезаясь в татарина на такой скорости, что чуть не снес. Он накидывается с щекотками, шуточно заламывая руки, чтоб тот не сильно дрыгался, пытаясь сопротивляться. Олег смеялся так, что звезды брызгали из глаз. Он всегда смеялся громко, размашисто, грудью. Его голос бухал где-то внизу, походя на собачий лай, пробирающий до костей в темном переулке. Дракон сделал бы всё, чтобы его мальчик никогда не переставал смеяться. Так холодная ветреная улица встречает двух здоровых мужчин в свои распростертые объятия. Только Улицу каждый из них воспринимает по-своему. Олега она выносила и родила, он ее родной и долгожданный сын, перед которым та заботливо оголяет все свои самые сокровенные тайны. Хранит его от нападков того, что обитает в темноте, от тех, кто прячется за подворотней. Вадим не был порожден Улицей, но он превозносил ее над всем, считал своим богом, стольким жертвовал во имя ее. В обмен на это, та была к нему благосклонна, но смотрела настороженно, предвзято. Олег не чувствовал особого духа Улицы, он воспринимал это частью себя. Дракон же чуял, как шипит на языке щёлочь, как пахнет порохом и опасностью. Где бы он ни был, по одному только дуновению ветерка Вадим мог бы определить ее пришествие. Она всюду следовала за Волковым по пятам, не покидала его и дома, в их общей постели. Стояла за спиной широкоплечего блондина, затачивая острый нож с градиентом бензинового лезвия. Шептала гнилыми зубами: «только пальцем тронь моё дитя, я от тебя и воспоминания не оставлю». Утренняя пробежка всегда оставляла на Ваде осадок того, что он присваивает себе нечто, что ему не принадлежит. От удручающих мыслей отвлекает Олег, бегущий уже какой круг вокруг частных домов, коттеджей и отелей. Красивый, сосредоточенный, по шее стекает капелька пота, теряясь под растянутым воротом футболки. Распухшие от поцелуев губы влажно поблескивают, клоками выплевывая обжигающий легкие кислород. — Разбаловал ты меня, я уже выжат, как лимон. — Ты ведь помнишь, волчик, что это не совсем так? — снисходительно улыбается Дракон, но Олег уже пропадает из поля его зрения. — Убежал, гадина. — чертыхается Вад, пытаясь его нагнать. Устают быстро, потому что всё время разговаривают и периодически забывают сделать вдох или выдох, смеются, задыхаются, снова смеются, потом смеются и задыхаются одновременно. Перестают бежать, только оглядываются по сторонам, рассматривая утренний город, ещё не потухшие чугунные фонари с маслянистым оранжевым светом, уже проснувшихся воробьев, синичек и соек, нахохлившихся, сонных, но готовых к своей птичьей рутине. Подтаявшие вершины гор в округе, возвышающиеся, отбрасывающие пугающе острые тени, но безобидно напоминающие рождественские кексы, щедро посыпанные сахарной пудрой. Парни, восстанавливая дыхание, медленно возвращаются в дом. Вадим закидывает две тарелки с набухшей овсянкой, которую они со вечера залили кипятком, в микроволновку. Заливает в турку воду, кладёт две ложки с горкой ароматного рассыпчатого кофе. Сахар. Олег в свою кашу бухает протеин, рубит крупным ножом грецкие орехи, которые привезли Дракону в огромном мешке из красочной Абхазии ещё в прошлом году. Вручает Ваду банку с мёдом, тот, в свою очередь передаёт Волкову турку во избежании эксцессов с отсутствием плотной кофейной пенки на чашечке. Холодное солнце пробивается из темных туч. Город просыпается, готовясь к предстоящей неделе. Понедельник всегда хмур и ленив, понедельники хочется запретить. Однако в этой маленькой семье, понедельники — лучший день недели. Самый долгожданный. Потому что в этой семье живут идеалисты и трудоголики, которые просыпаются ни свет ни заря, только чтобы было больше времени насладиться друг другом. Будь у Дракона возможность, он запретил бы вторники. Вторники почему-то всегда тяжелее понедельников, а это очень несправедливо. — Вад, а включи что-нибудь, а? — разливая, по крошечным золотистым кофейным чашечкам чёрную жидкость. Дракон кофе ненавидел. Он был крепким и слишком терпким, пенку, которой, если нет, то Волков беспощадно выливает все из турки, Вад ненавидит больше всего. Мелкие частички неприятно перекатывались на языке, создавая впечатление хапнувшего земли с утреца, приставали к зубам, щекотали горло, в общем, очевидно мешали спокойному существованию огнедышащих всевозможных подвидов. Зато рот после этой жидкой смерти у Олега вкусный. — Ты пялишься. — констатирует Волк, чувствуя, как два желтых глаза бурят в нем скважины для выкачки жизненной энергии с особой тщательностью. — Я вчера начал смотреть что-то про Атлантиду, хочешь? — прочистив горло, спрашивает блондин. — Врубай уже Атлантиду свою. Олег ковыряет кашу без особого энтузиазма, морщит породистый орлиный нос, мешает орешки с мёдом и протеином, съедает только это, по-солдатски быстро, чтобы не чувствовать вкус, и то, только потому, что так надо. Наконец, тянется за пачкой желтого кэмела. Выкурить одну с крепким кофе — традиция, а Волков страстный ценитель маленьких обыденных ритуалов, таких, как этот. Олег не любил лишнего в жизни. Лишних людей, одежды, связей, лишней мебели, техники, денег. Лишнее — не про него. Однако, что касается расписных пепельниц, тут уж, хоть лавку керамики и хрусталя открывай. У него были как тонкие тарелочки для окурков, банки из-под шпрот и обрезанные бутылки из-под колы, так и.пепельницы с крышечками, пепельницы с росписью под хохлому, с восточными мотивами, причудливых форм, с цветными камнями внутри, сделанные под золото и из золота, с библейскими историями, со смешными цитатами и мемами. Пепельница в виде головы Волка, в виде языка и пистолета. По десятку на каждый день недели. В общем, Олег был тем ещё фанатом пепельниц. А Вад, в свою очередь, холил и лелеял эту его слабость, поддерживал, скупал все, что считал хоть сколько-нибудь достойным многочисленной коллекции. После завтрака долго пререкаются о грязной посуде, в итоге решают все древнейшим и самым честным способом: камень ножницы бумага. Вад проигрывает два раунда из трёх, поэтому Волк вручает ему использованные тарелки и чашки, а сам поднимается на второй этаж, в гардеробную. Дракон бесится и все время, намывая керамику, пытается достойно оспорить решение дурацкой игры. Он просто не был готов играть! Придумают же, что сначала «ножницы», а потом уже все остальное. Почему сразу нельзя по-нормальному? Почему они не могут напополам посуду мыть? Это ведь честнее. Волков заботливо гладит красную рубашку Вадима из толстого красного шелка. Пьет воду из бокала для вина, как делает всегда после кофе. Ещё лет восемь назад прочитал где-то, что так делать нужно, чтобы восстановить баланс живительного в организме. Только с Драконом это вошло в привычку, чему Олег был несказанно рад. Многое вошло в привычку с появлением Дракона, например — работать до помутнения рассудка. На пьедестале их совместной жизни, пожалуй, самое почетное место занимала продуктивность, «успешный успех» и все в этом роде. Если коротко — в атмосферу города они не вписывались от слова совсем. Их место жительства было абсолютно не приспособлено для трудоголиков. Здесь люди жили в своё удовольствие, не спешили покорять всевозможные извилистые социальные лестницы, не работали, если это не было необходимостью и вынужденной мерой, но трудились, когда в кармане не оставалось ни рубля. По улицам ходили прогулочным шагом, даже опаздывая, никогда не спешили, а встречи не планировались, люди пересекались на улицах и шли пить кофе. Вот, что стало для Волкова удивительным — главным увлечением местных жителей было пить кофе. Какой угодно. Навороченный, из разных зёрен или самый дешевый из пакетика «3 в 1». Люди пили по шесть, а то и по семь чашек в день, иногда литрами. Турки и гейзерные кофеварки можно было купить на каждом углу. В каждом, даже самом задрипанном магазинчике продавали кофейные зёрна, там же их мололи. Аромат стоял сумасшедший. У Олега пунктик насчёт ароматов. Он не терпит даже шампуней с резкими отдушками, но вот кофе — отдельный фетиш. Дракон уже давно это отметил, поэтому стал покупать лубрикант с кофейным вкусом и ароматом. Вадик, кряхтя, и нецензурно поминая всех, кто придумал лестницы, врывается в небольшую комнату, уже наполовину натянув брюки. Олег швыряет в него рубашку, тот ловко хватает скользкую ткань, на ходу застегиваясь, чертыхаясь, когда пуговицы сопротивляются и категорически отказываются влезать в петельки. Коротко целует своего мальчика в выбритый висок, пятерней зарываясь в волосы. Прижимается, вдыхая, ставший самым родным аромат. — Хорошего дня, волчонок. Я сегодня до семи. — Я поеду в центр, но к семи зайду за тобой. Хорошего дня, Вад. Олег допивает свою воду из бокала, надевает чёрную кепку с вышитым белым «все всё понимают», закидывает на плечо рюкзак, кому-то звонит, покидая дом. Два раза проверяет, чтобы входная дверь точно была закрыта. Двадцать минут пешком до вокзала. Там на электричку. Два часа с Бойцовским клубом в твёрдом переплёте и порнофильмами в наушниках. Потом ещё час в маршрутке, дабы просмотреть все последние новости, пролистать ютуб и подумать, что смотреть за ужином. Вадик выбирал видео на завтрак, значит, теперь его очередь. Волков расплачивается за проезд, спрыгивает из маршрутки и переходит на другую сторону дороги. Вид отсюда такой, что дух захватывает, а воздух чистый настолько, что кружится голова. Это другой конец города, село, находящееся в горах. А чтобы дойти туда, куда Волков изначально направлялся, придется ещё свернуть в переулок и долго идти в гору, что Олег и делает. По пути здоровается с двумя стариками, у одного усы, как у Якубовича из поля чудес и высокие ковбойские сапоги со шпорами. Другой, маленького роста, сгорбившийся и с длинной палкой из орешника. Они ведут с десяток коров на пастбище. Татарин не удерживается и любовно гладит одну по мягкому носу. — Дядь Андрей, а теть Марета дома? — Дома. Она уже ждёт тебя. Нерс ари. — мужчина говорил с сильным акцентом, будто подкидывая каждую букву, как блинчик на сковородке, периодически запинаясь. Он не привык, что с ним говорят на русском. Как и никто в этом месте. Что сильно отличало татарина от Дракона, так это то, что Олег всегда предпочитал физическую работу любой другой. А делал что-либо только в своё удовольствие, как сейчас. Они выпили с теть Маретой, старой, но милейшей женщиной, по чашке кофе с рахат лукумом. Затем Волков выглянул в огород, где было целое поле лучистых, желтых нарциссов, с яркими, огненными серединками. От вида парень даже присвистнул — земли за цветами было не разглядеть. Выглядело так, словно все Солнце спустилось сюда, оставив небо прозрачно-белым и туманным навсегда. Олегу вручили пару глубоких вёдер, объяснили, как собирать цветы и отправили в это желтое и мягкое. К семи, как и обещал, он поджидал Дракона с работы с пол литровым стаканчиком капучино из Старбакса. Медленно и меланхолично раскуривал уже вторую папиросу. Вад задерживался. Олег уже направился к бескрайнему зданию под бирюзовым куполом черепичной крыши, как сильная рука крепко вцепилась в его плечо. — Вад.— выдохнул парень, успевший пересраться от неожиданности. Но Дракон уже стремительно тащил его в противоположную сторону. Олег только сейчас вспомнил, что они по времени не укладываются. Нужно торопиться. — Что, волчонок? Ну-ка расскажи, как ты скучал по злому и страшному огнедышащему. — Как самоуверенно, — фыркает Волк, — Хочу напомнить старику со склерозом, что мне уже не двенадцать, не надо со мной в волки-матери играть. — Вот же ж бестия, а разорался-то. Я вообще-то твой учитель, как ты со мной разговариваешь? — Вад, ты не мой учитель уже тринадцать лет. — Как быстро растут дети. — Вад сморгнул несуществующую слезу. Ей богу, ему в театральный нужно было, а не на истфак.

***

— Семь! Вадим выдыхает шумно, облизывает бледные, сухие губы. Олег сидит на его щиколотках, облокачивая локти на колени. Его взгляд строг, даже чересчур. Дракон всё пытается утянуть его в поцелуй, находясь всего в нескольких сантиметрах от строгого, острого лица, но Волков был слишком непреклонен в таких вещах, бил по бедру, шипел сквозь зубы, что они сбиваются с ритма. Тогда Вадику приходилось опускаться на «иии» и рывком подниматься на счет. — Двадцать восемь! Держи ритм! Твоя глухая бабка ритмичнее! Дракон дергает головой, поджимает губы, пытаясь сдержать улыбку. Думает, что позволил бы такую выходку только волчонку. Знает, что Олег умело этим пользуется. Наслаждается неумолимыми требованиями Волка, тембром его голоса, хрипотцой, повелительным наклонением в его тоне, этой минутой доминантности, которую Дракону до побелевших костяшек хочется подавить. Сменить сосредоточенную складочку меж бровей, на жалостливую. Наслаждаться просьбами «не останавливайся!», а не приказами не отвлекаться от тренировки. — Двадцать девять! Ииии! Тридцать! Всё. Хватит с тебя, старик. — Я щас дам тебе старик! Олег злорадно улыбнулся, меняясь с Вадом местами. Теперь уже татарин лежал на спине, с руками за головой. Динамичная музыка в зале долбила по ушам битами. Олегу нравилось заниматься под треки, которым он мог бы подпевать. А здесь, несмотря на знание английского, он и слов разобрать не в силах. Волков поднимает корпус от пола первый раз, на пробу, но тут же угождает в плен обветренных губ. Недовольно мычит, пытаясь возразить, но Вад притягивает ещё ближе, зарываясь пятерней в чернильные локоны, заставляя сдаться, поддаться его секундной слабости, вести игру по его правилам. — Давай пиццу закажем, а? — Давай. Только с залом закончим. — Ты ел? — Нет. Я чистый. В душ только сходим. — Хорошо. Закажем до или после? — До. Успеем. — Придётся очень постараться, чтобы успеть. — Уж я то постараюсь. Только ты не обкончайся раньше времени. — Ох, волчонок, я тебе это ещё припомню. — с горящими азартом глазами, шепчет Вад, прикусывая волчью губу, оттягивает, рыча, словно у него отбирают, словно клеймя — моё. Моё — не подходите — убью. Моё — никому не прощу. Моё — даже смотреть в его сторону не смейте. Моё трогать нельзя — это аксиома. — Вад! Пресс. Считай давай. — пихает его Олег, не одобряя его клокочущую ревность, видимо, к самому себе. Олег врезается лицом в матрац прежде, чем успевает сообразить, что происходит. Дракон шепчет, что сам его растянет, греет кофейную смазку в ладонях, обильно окутывая ею пальцы. Вводит первый палец без особых усилий. — Еб твою мать, Вад, быстрее! Я не сахарный, не растаю! Еб.ать. Простата. Волков глухо рычит, пытаясь заставить Дракона поторопиться. Тот дразнится, оттягивает момент. Добавляет второй палец. Он идёт туже, шероховатей. Олег скулит, закусывая грязную простыню, плавно ведёт бёдрами из стороны в сторону, надеясь найти пах Вадика на ощупь. Блондин хлестко шлепает Волкова по заднице, говоря что-то про иметь терпение, ведь он же терпит. Олег психует, рыком меняет их местами, седлает бедра. Его смуглая кожа сияет в свете луны, он уже сейчас такой блаженно уставший, вальяжный, расслабленный, мягкий, как сливочное масло, забытое на столе, из него хочется лепить, его хочется всего: подчинять, мять, излечить все его раны, оставить новые отметины, на всю жизнь оставить, чтобы знак принадлежности Дракону был очевидным, чтобы никто больше. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Вад утягивает его в игривый поцелуй, вновь меняет их местами. Они, как дерущиеся собаки. Оба пытаются перехватить инициативу, но сейчас, когда Дракон закидывает длинные ноги на свои загорелые плечи, кусает накаченную икру. Раскатывает контрацептив по члену. Еще раз проверяет достаточно ли растянул, обводя колечко мышц подушечкой большого пальца. Олег тянет к себе телефон, выбирает музыку. Долго. Ничего не подходит к сегодняшнему настрою. — Да поставь уже Лану и всё. Че ты там выбираешь, как на свадьбу. Из проигрывателя в другом конце комнаты послышались первые биты, мягкая музыка. Вадим плавно толкнулся в горячее нутро. Олег утянул его в тягучий поцелуй, сплетая языки, обводя, изучая небо, как в первый раз, ряд зубов, дёсны, губы. Дракон толкался ритмично. Волков подмахивал бёдрами, выгибаясь, хрипло постанывая, разбавляя музыку собственным шармом. От звуков вело сильнее — дело пройденное. Вадим обожал это больше всего. Целовал сладкие, кофейные губы без перерывов, ловил вибрации грудных стонов-хрипов языком. Олег сжимал член в кулаке, собирая предэякулят с головки большим пальцем, повторяя ритм и музыки, и движений Вадима. Все это вместе синхронизировалось так замечательно, что из плавленных глаз искорки летели, как от сварочного аппарата. Звонок в дверь. Дракон оставил распластанного волчонка на развороченной постели, спустился на первый этаж, встретился с курьером, забрал коробки. Поставил чайник на плиту, уже слыша, как Олег хлопает дверью спальни, затем ванной. Вад заваривает травяной чай. Волк врубает мультик про Атлантиду, раскладывает в зале потертый, красный, кожаный диван. Достаёт пушистое одеяло, на случай, если они заснут за просмотром, после позднего ужина. Вторник Олег просыпается от стрекота будильника в гостиной, лёжа у Вада на животе, сонно пихает его под бок и, не открывая глаз, на ощупь доходит до душа. После пробежка, которую Волков привык не пропускать, даже, когда болеет, идёт снег и мир катится в любезно разверзнутый ад, плещущий во все стороны языками пламени. Дракон не такой уж принципиальный, бегает через день, и то, потому что один татарин очень умеет убеждать осуждением в чёрных пуговках глаз. Волков наслаждается персиковым рассветом и морозным воздухом, вдыхая полной грудью. Бег это про то, как ты задаёшь свой день, это то, что создаёт настроение, избавляет от сонливости, заряжает бодростью. Бег по утрам дисциплинирует, Олег даже смеет заречься, что такие тренировки воспитывают мужчину. Его взгляды на этот счёт довольно консервативны и патриархальны, но Волков не видит смысла менять своё мнение, пока оно приносит пользу и никому не вредит. Дракон встаёт чуть позже. Вплывает в кухню, как груженый корабль, тяжело и медленно. Орудует завтрак. Он не очень хорош в этом, но что у него получается уже отточено, так это сырники. В какой-то момент, Волков, при всей своей нелюбви к сладкому, стал постоянно заказывать их, в любом заведении, в любое время дня и ночи. Дракону пришлось взять пару уроков, чтобы сейчас точно определять, какой творог использовать, на какой муке вкуснее всего. Олег предпочитает с кукурузной. Для Вада слишком горчит, но ему нравится разбавлять муку с манкой, чем он и занимается. Обжаривает до золотистой корочки себе, делает более зажаристые волчонку, потому что тот всегда требует горелые. Олег возвращается с банкой сгущенки, с сигаретой в зубах, с чуть оттопыренным уголком губ, почти скалясь, тяжело и загнанно дышит ртом, хапает дым жадно и крупно, втягивая сначала в рот, удерживая там густую горечь и только после пропуская в легкие. Он сразу встает к плите, обхватив тонкую деревянную ручку турки, звякнувшую бронзой по столешнице. Пепел, делая замысловатый кульбит в воздухе, падает на сковороду и в кофе, но Волков и бровью не ведет. Даже, когда Вад поднимает матерный оркестр, обвиняя своего бывшего ученика во всех смертных грехах. Да, Дракон, за свои сырники, огнём дышит, как ни за что больше. Завтракают, не разговаривая, под пластинку КИНО. Вадик как-то странно смотрит на татарина на строчке «каждому Волку — зубы и злость». Ну какой же он злой? Требовательный? Возможно. Знающий, чего хочет и несогласный на меньшее? Несомненно. Так это не злость, а прагматичность, рациональность. А то, что зубастый, это да. Словно в подтверждение, Олег скалится на одну сторону, приподнимая уголок верхней губы, демонстрируя острый клык. Вад в ответ клацает зубами. Волков выгибает бровь в насмешке. Дракон уходит на работу, целуя Олега в загривок, прикусывает у линии роста волос. Волк в отместку сжимает его пах, сквозь гладкую костюмную ткань брюк, наградой ему служит сдавленный полустон и очередной поток мата. Татарин сдержанно смеётся, делает виноватое лицо, но Вадим не видит ни капли раскаяния во тьме собачьих глаз. Его рабочий офис находится всего в трехстах метрах от особняка. В целом, Дракон может и не приходить, там нет того, что нельзя было сделать с компа дома, но он также понимает, что им с Волком нужно бывать наедине, нужно планировать быт так, чтобы отдыхать друг от друга, чтобы не уставать, а наслаждаться, оставаясь один на один. Олег тоже это понимает, поэтому, даже не имея постоянного места работы, он находит какие-то подработки, ездит волонтером по всему краю, все время в делах. Человек с активной гражданской позицией. Человек с большой буквы. Да, от общества друг друга им некогда уставать. — Вадим Дмитриевич, к вам пришли. — ровно говорит коротко стриженная девушка-секретарь. Дракон равнодушно машет рукой, мол «позови сюда». Блондин всегда считал, что сексуализация своего персонала — неуважение к себе самому, в первую очередь. Мы на работе, а не в борделе, в конце концов, такое некорректное отношение к людям, которые на вас работает, это непрофессионально. Нужно разделять личную жизнь от карьеры, иначе можно потерять ни одно предприятие и ни одну корпорацию. Так что с дресс-кодом все строго без вычурностей, пошлостей и вообще каких-либо излишеств. К самому казино это не относилось, там контингент другой, другие требования по найму персонала, но его личные секретари, помощники, телохранители, все они соблюдали четкие правила внешнего вида. Простая и банальная классика, никаких ярких цветов, все что угодно, чтоб глаза не мозолило. К обеду Вад приходит домой, роняя слюни от аромата мяса. Волк равнодушно попивает крепкий кофе, рядом с чашкой бокал холодной минералки, по тонкой хрустальной ножке стекают капли, обвивая, как змеи. На плите из красной эмалированной кастрюли в белый горошек идёт густой пар. «Вовремя пришел» — думает Вад. То же озвучивает Олег, секундой позже. Дракон сервирует стол на двоих. Накладывает раковинки макарон с тушенкой по тарелкам. Нарезает огурцы и помидоры, пока Олег возится с домашним сулугуни с воскресной ярмарки. Ставят на фон видео с новостями. Чокаются бокалами минералки. Волчонок остается с почти полной тарелкой еды, когда Дракон уходит обратно на работу, ворча под нос, что-то про то, что новости уже бесполезно смотреть, ничего хорошего не говорят, в советском союзе, хоть о хорошем говорили, а теперь? Олег ворчит в ответ, тоже себе под нос, что лучше уж плохое, но правдивое, чем делать вид, что все в порядке, когда это не так. Вад смотрит на него долго и пристально, так серьезно, что Волк отводит взгляд, тянется к смятой пачке, уходит перемывать уже помытую посуду. Дракон сегодня остается до двенадцати, нужно придумать, как скоротать время. Олег дочитывает бойцовский клуб, заказывает пару книг, уж очень вдохновлённый мыслями после прочитанного. Долго и нудно записывает голосовые в группу с друзьями и приятелями, но закончил на этом: — Люди устают, — Олег, напряженно нахмурившись, выдохнул сигаретный дым через ноздри, поморщился. — им нужна свобода, физически необходима, но, если они ее не получают.наступает возмездие. Другая проблема в том, что обретая свободу, мы тут же ее лишаемся. К семи вечера Волков уже завязывал шнурки ботинок в большой темной прихожей. «Когда я говорю «любить», я имею в виду «любить», не в смысле «заботиться», а в смысле «обладать». Холод Улицы всегда был ему чужд, будто сама Улица концентрировала всю возможную и доступную ей теплоту на нём одном, поэтому, даже зимой, он не прозябал, не покрывался гусиной кожей, не дрожал. «Приходится попотеть, чтобы достичь совершенства, но минутное совершенство оправдывает все усилия. От совершенства и требовать нельзя, чтобы оно длилось дольше» Олег натягивает косуху поверх футболки. «Возможно, самосовершенствование — это ещё не всё» Улица ласково встречает сыночка дома, треплет угольные пряди отросших волос, запускает в них когтистую лапу, гладит по голове, ведёт морозом по впалой линии на загривке. Она собой заполняет, затапливает всё пространство, как волчица, вылизывает своего волчонка, побывавшего в чужих руках, возвращая ему родной аромат. Аромат костра, авантюр, голода, мародерства, лёгких денег и бесчисленных трофеев. Вот такая она — мать Олега Давидовича Волкова. «Возможно, саморазрушение гораздо важнее». Татарин снисходит до первого бара на его пути, куда после получаса на разогрев в виде пары стаканов рома со льдом, подтягивается целая компания. Они шумят, обсуждают всё и ничего одновременно. Знатно подвыпив, пристают к официантам, пытаясь уговорить их поставить другую музыку, те, в ответ, пытаются убедить в том, что у них радио, они не могут переключить. Понятное дело, что это ни для кого не аргумент. И в какой-то момент им даже удаётся задуманное. Волков сдержан, останавливается после своего многообещающего разогрева, когда, на сообщение Дракону о его местоположении в заведении с кучей алкоголясодержащих напитков, тот просит много не пить. С точкой в конце. Слишком очевидно, чтобы Олегу удалось улизнуть. Он уже успевает пожалеть, то ли о том, что написал Ваду, то ли о том, что не накидался перед тем, как написать. Потому что быть более менее трезвым, среди абсолютно мало соображающих представителей интеллигенции — не очень приятно, мягко говоря. Веселее, гораздо менее разочаровывающе, быть с ними на одном уровне в такой ответственный момент. Но не будем о грустном. Дракон закончил смену. — Привет, волчонок с блестящими глазками. А какой у нас собственно повод, а? — скалится Вадим, запуская злость по венам, как раскалённый свинец. Пассивная агрессия во всей красе. Его длинные пальцы с силой впиваются в плечо, скрипит под ними плотная кожа куртки. Олег и глазом не ведёт. — Мой повод называется «я заебался тебя ждать, морда ты наглая, так что ты жди меня» — Жди меня и я вернусь? — игриво улыбается Дракон. — Зависит от того, как будешь ждать — хмыкает Волков. — Раз мы здесь, давай тут и поужинаем? У них хорошее мясо на мангале. В таких заведениях в полночь не продохнуть. Люди, которые только закончили работу, стремятся отведать напитки на брожении или перегоне, чтобы расслабиться, обзавестись новыми знакомыми и в целом, приятно провести время. Обширное меню блюд и напитков только этому способствует. Только заходя, Вадима почти сбило с ног ароматом, яблочного сидра и вяленого мяса. Уже достаточно привыкнув, можно было обратить внимание на более приглушённых запах только испечённого хлеба и розмарина, стоящего в стаканах на каждом столе, кисловатое красное вино будто забилось в каждую щель в паркете и пряно проникало в каждую клеточку тела, располагая к потреблению всякого градусо содержащего. В приглушённом свете, не пестреющем прожекторами, с мелодичным старым роком оставалось впечатление домашней обстановки. В целом, вполне понятно, почему волчонок пришел именно в этот бар, комфортист хренов. Две женщины в цветастых пышных юбках танцевали какой-то народный танец стран Закавказья. Крутили запястьями, поднятыми вверх, ритмично топали ножками в сапогах на высоченном каблуке. И при этом были абсолютно трезвыми. Просто им нравилось танцевать, пока их партнеры набивают уже пятую цифру в чеке. Дракон не устаёт поражаться этому городу, он живет здесь уже десять лет, а это все равно что-то из разряда фантастики. Ну, если не фантастики, то фэнтези уж точно, ведь представить этих кудрявых пышногрудых дам ведьмами, ничего не стоит. Вот одна из них подплывает, чеканя шаг, к Волкову, придерживая длинную юбку на бедре так, что стройная ножка почти полностью выглядывала из-под многослойных ситцевых слоев. Она сдувает прыгучую прядь, падающую на лицо, но та только делает кульбит в воздухе и возвращается обратно, на растянутые в широкой улыбке пухлые алые губы, закрывая большой темный глаз. Олег мягко заправляет кудряшку за ухо, натянутое чуть ли не до плеча тяжеленной серьгой, так, не прикасаясь к коже девушки. Дракон смотрит с подозрением, думая, привиделся ли ему флирт, или он себя накручивает. Видит, как настороженно смотрят из-за бара два местных, когда Олежка выходит танцевать. Значит, всё-таки флиртует. Дракон ухмыляется, предвкушая шоу и делает заказ, всерьёз намереваясь плотно поужинать, пока ждёт, когда его многообожаемый партнёр развлечется как следует. — Вадим Дмитриевич, здрасьте! — послышался звонкий голос, будто крупу рассыпали, и она покатилась по полу отстукивать ритм. Дракон перевёл нахмуренный взгляд к человеку, произнесшему его имя, из-за шума было сложно точно определить. Рыжий веснушчатый парень стоял в пяти шагах от Вада, тепло улыбаясь. — Серёжка? Ты как? Сюда отдыхать приехал? — со свойственной преподам тёплой снисходительностью, спросил Вад. — Я.да, все хорошо. Они одновременно перевели взгляды на Волкова с началом припева. Танец становился уж очень эротичным, хоть прикосновений не было, да они и не были нужны, чтобы воздух накалился и стал тяжелым и вязким. В глазах Олега плясали черти чернее ночи, холодные, пугающие, хотя, наверное, так никому, кроме Дракона не казалось. Всё же, они живут достаточно долго, чтобы он почувствовал, как стал разряженным кислород предвкушая бойню. — Он так изменился. — шепчет Разумовский завороженно. Вад кидает на него предупреждающий собственнический взгляд. — Олег всегда пользовался спросом у барышень, но чтобы так, — тянет обескураженно, без возможности оторвать взгляда. — Вы с ним пришли или тоже встретились? — Встретились. — сталь разрезала горячий воздух, как масло, бурля и вскипая вокруг клинка. — Он же сюда после того случая приехал? Оправился ли? — спрашивает с подозрением, словно не замечая мрачного настроения со стороны собеседника. — А чего пляшет, если не оправился? — усмехается Вадим. — Волк плясал, даже на событиях тринадцатилетней давности, хотя было уж точно не до этого. — Слышал, на него тогда уголовное хотели завести? — как бы невзначай интересуется Дракон, зная, что сам волчонок никогда ему про это не расскажет. — И завели. Но его захотела усыновить женщина. Говорят, она заплатила столько, что Волче мог хоть сотню положить, ему бы ничего не было. — Интересно. И сильно же он нервничал? — Сильно. — согласился Сергей. Глаза его как-то неправильно потемнели. — единственное, о чем он тогда жалел, так это о том, что не довёл дело до конца. — он осекся. — А что сейчас? Счастлив, не знаете? — Живет в своё удовольствие, ни в чем себе не отказывает. — Вы защищаете его, как сторожевой пёс. К нему прям не подойти, — обиженно тянет парень. — Мы просто хорошие приятели. Но тебе правда, лучше к нему не подходить. Они посмеялись, выпили, Дракон проводил Разумовского до такси, только бы тот не подходил к его волчонку, посадил в машину, чтоб уж наверняка. Выкурил сигарету, хотя обычно не курит, но воспоминания о прошлом, когда Дракон был ещё дракончиком, только закончившим учебу, накрывали с головой. Тогда он ещё не понимал, как устроен мир; не понимал, кто такая Улица до встречи с тощим татарским мальчиком на практике, который уже тогда, в свои тринадцать, смог изменить его жизнь кардинально, перевернуть все с ног на голову. «С головы на ноги, » — думает Вад сейчас, ощупывая подушечками пальцем шрам, пересекающий глаз. Вернувшись, Дракон застал, как двое скатываются с высоких барных стульев, угрожающе напрягая руки, направляются к Олегу. Вад усмехается, видя, как те стушевались, подойдя достаточно близко, чтобы осознать, что на полторы головы ниже. Как открывались и закрывались их рты, выброшенными на сушу рыбинами. Как ссыканув, они стали срываться на своих девушках, но Олег и за них вступился. Высокий, статный, красивый будто высеченный из мрамора. Никто не сможет тягаться с ним в сексуальности — это факт. Дракон это усвоил, пытаясь убрать дурацкое наваждение годами, запрещая представлять себе волчью мордашку тощего болезненно бледного, но смуглого мальчика. Вад видит, как непонимающе бегает взгляд одного из парней, как он беспомощно хмурит брови. Дракон скрывает свою злорадную улыбку за бокалом домашнего гранатового вина. «Осознай, что ты гей» — вот, что должно быть напечатано на чёрной футболке Волка, потому что он и есть красота. Потому что остаться равнодушным не может никто, даже супер натуралы, ультра натуралы. Самые натуральные натуралы. — Можно ли на сто процентов заставить всех людей себя обожать? — Нет. Это что-то религиозное или мифологическое. — Но ты ведь богоподобен, волчонок. — Я не одобряю твою гиперфиксацию на сексуализации этого. А ещё больше не одобряю, что ты втягиваешь в эти мысли меня. — Я знаю, тебе это льстит. — Нисколько. — Льстит льстит. — Так, всё. Где мои хинкали? Среда В пол шестого, даже не умываясь, мужчины идут на пробежку, кажется, вчера они съели всё, что было в меню бара, поэтому Олег констатировал, что выглядят они ну очень уж хуёво. Это скорее походило на тренировку, Вад гонял Волка, выжимая последние силы, добавляя на каждом кругу, когда Олег отставал: — Бег здорового человека и бег курильщика. Че, волчонок, дыхалка подводит? — елейно интересовался Дракон с абсолютно мерзлотной улыбочкой. Волку хотелось швырнуть кирпичом в его наглую физиономию, но спать хотелось больше. — Захлопнись, — устало выдохнул он, не желая спорить. Ноги от бега нагревались, мышцы работали, лёгкие горели огнём. Утренняя зарядка-гимнастика, была простой ежедневной рутиной, которая поддерживала форму. Олег беспокоился, что Вад скоро потеряет свою привлекательность и опоясался этого даже больше, чем сам Дракон. Сам же Вадим следил за тем, чтобы молодой организм Волка становился всё выносливее, чтобы парень свой максимализм в нужное русло направлял, а не маялся от переполняющей силы и величия. — Всё, старик, пошли досыпать. Я заебался. Окончательно они выпали из царства Морфея к часу дня. У Дракона болела голова от позднего подъема, у Олега, казалось, вообще никогда ничего не болело. Вчера они до самого утра смотрели новые утиные истории, спорили, какие все-таки лучше, в итоге ушли в какие-то дебри разборов на ютубе, в общем, толком ночью даже глаз закрыть некогда было, не то, что там выспаться. Что это за слово вообще такое? Мы такого не знаем. Они спускаются до первой кофейни, потому что готовят сегодня только лохи, а эти парни крутые чиксы, поэтому они очень пафосно заказывают по стопке оладьев с кленовым сиропом, сгущенкой, грецкими орехами, всеми ягодами, которые только можно найти не контрабандой весной, и листиком мяты сверху. Вад жуёт эту горькую хрень под неодобрительный взгляд обсидиановых пуговок в самую первую очередь. Олег долго сидит в твиттере, почти не притрагивается к оладьям. Он расслаблен, даже несмотря на то, что Вад совершает поползновения ладонью к его бёдрам и паху. Волков слишком хорошо умеет не подавать виду, он научен совместной жизнью в том обществе, в котором они живут. Он научен разбавлять и усмирять провокационную и скандальную натуру Дракона своей сдержанностью. Что там про то, что противоположности притягиваются? — Я написал список того, что нам нужно домой купить. Ты во сколько освободишься? — Я сегодня весь твой, мальчик мой. — скалится Дракон. Олег не реагирует. Ваду хотелось бы придушить его, чтобы хоть так вывести на эмоции. — Что за список? — Нам нужно на ярмарку и. — Погнали. Олег с грустью посмотрел на недоеденные оладьи. Не хотелось тратить деньги впустую на то, чего он не может осилить. Дракон сжал его плечо и ободряюще похлопал по спине. — Идём, волчонок. Не парься. Ярмарка встречает их привычным шумом, свежим морским ветром, пронизывающим до костей, шумом десятков чаек и голубей, которые ходили и летали, привлекали внимание и всё ждали, когда же им перепадёт что-нибудь эдакое. Меж крытых цветной тканью шатров разгуливали зажиточные уличные псы с полными желудками, довольные и ленивые. Уши тут же пухнут от количества голосов, полурусской речи и обилия незнакомых слов. Парни торгуются с мужчинами до пены у рта, до тошноты, чтобы сэкономить двадцать-тридцать рублей и сильно переплатить уставшим ещё к раннему утру женщинам. Угощают вкусностями свору беспризорных мальчишек, с которыми Олег уже давно нашел общий язык. Они ходят за ними по пятам, слизывая взбитые с сахаром сливки из трубочек слоенного теста. Подсказывают, где местные, которые продают свое, выращенноев огороде, а где перепродажники, которых здесь не особо уважали. Олег взваливает на Вада двадцати килограммовый мешок белой картошки, снятый прямо с только что приехавшей машины. Вручает клетку домашних яиц, перевязанную режущим пальцы шпагатом. Сам несёт пакет с какой-то странной зеленью, похожей на то, что едят парнокопытные. — Волче, это что? — Это я буду делать бонджяров обур, меня Марета научила. — Понятнее не стало. — Суп такой. С лобио и этой травой. Бонджяр называется. — О, пошли за соленьями, — нетерпеливо перебивает Вадим. — Мы опять все что там есть скупим? И эту жесть из мочи яблок? — Это моченые яблоки, волчонок. Мо-че-ны-е. А не из мочи. — Легче не стало. — Я там рыбу симпатичную приметил. — Что за рыба? — Семга, форель. — Нет. — поморщился Олег. — Что нет? — ворчит Дракон. — Я возьму скумбрию горячего копчения. Ты сделаешь то, что ты там обычно делаешь с картошкой. — Когда-нибудь мы перестанем хавать по-солдатски. — Когда-нибудь я переучу тебя на нормальную еду. — Это нормальная еда! — возразил Вад оскорблено. — Нет. Это еда для выебонов. Не более того, — отрезает Волков. Через два часа, они уже успели нагрузить красный спорткар Дракона, явно для такого неприспособленный, доверху. Крупами, овощами, молочкой, погаными мочеными яблоками и только что молотым кофе, который теперь умопомрачительно ароматил на весь салон, будто красная кожа обивки впитывала, вбирала в себя запах утра и их смазки. Теперь от аромата кофе у Дракона неизменно вставало, а Олег смотрел на него так, будто тот оскорблял святую святых. Хотя почему это «будто»? Волков сидел в машине. Курил в окно. Ждал Вадима. Тот куда-то пошёл уже минут десять назад. Он нервно барабанил пальцами по красной отделке бардачка, пытаясь сымитировать восточные мотивы. Пахло специями, кричащим, резко горьким ароматизатором и искусственной кожей. А ещё пахло Вадом. Его дорогущим парфюмом, который оставлял тонкий шлейф из табака и ладана. Аромат, который громогласно заявлял: вождь и лидер — подчиняйтесь. Олег сглотнул, втянув эту гремучую смесь так глубоко, что защекотало в лёгких, их словно ошпарило кипятком, как банки для закрутки. А потом вернулся Дракон и разбавил все горячим лавашом из тандыра. В его кулаке был зажат полиэтиленовый пакет с кружком небольшого сулугуни из которого сочилось молоко, оставляя разводы полупрозрачных капель, которые пачкали испещрённые мелкими трещинками пальцы Вадима. Тот довольным котом повернулся на Волка, самозабвенно стряхивающего пепел сигареты в окно. — Я хавчик принёс. Налетай. — Если я ещё раз увижу еду — меня стошнит. — Зануда. — Иди ты, — отмахивается Олег. — Поехали в ТЦ, нужно химию купить. — А теть Лена разве не принесёт? — удивленно хлопает глазами, обрамлёнными длинными чёрными ресницами. — Какая «теть», волчонок? Она старше меня лет на пять. Ленка сказала самим купить. — На семь. И того на двадцать лет старше меня, — поправляет Волк. — Не так уж. — Оправдывайся, старик. Оправдывайся. Красный мустанг рычит, устремляясь вдаль дико, рвано. Машина всегда похожа на своего обладателя. Эта была чудовищем, на которое озирались, от которого болели уши, от неожиданности кровь стыла в жилах. Вадим свою детку обожал, чуть ли не больше, чем волчонка. Корпел над начинкой днями и ночами, занимал всю историю гугла железом. От дикого, властного шуршания мотора он неустанно улыбался на одну сторону. В желто-крапчатых глазах разгоралось пламя адской Геенны, черты лица заострялись — ожесточались. Дракон весь был этой деткой, был ее неотъемлемой частью, как только пальцы уверенно обнимали руль. Он любовно выдыхал, видя стрелку на спидометре, уже преодолевшую отметку сотни километров. — Мне вас оставить? Я чувствую, вам нужно уединиться. — язвительно ухмыльнулся Олег. — Сидеть. — резко оборвал его Вад, не оценив юмора. Но тут же смягчился. — Не слушай его, детка, он это несерьезно. Автомобиль занимает парковочное место под торговым комплексом. Олег выходит первым. Вад долго наблюдает, как тот, с несвойственной ему нервозностью топчется на месте, уже тянется за смятой пачкой в карман, наверное, не до конца осознавая, что курить здесь нельзя. Дракон только через минут пять присоединяется к своему волчонку, ни разу не подгоняемый им. Хотя блондин, вероятно, надеялся, что Волков будет вопросительно смотреть, ждать хоть каких-то объяснений, в идеале, наорет или вмажет. Но Волков уж слишком был занят самим собой, у него внутри происходило что-то покруче отполированной тачки с агрессивно рычащим мотором. Видимо, даже покруче, чем сам Дракон. Вот с этим Вадим точно не намеревался мириться, поэтому по выходу, тут же вцепился в бледные шероховатые губы, жёсткие, из которых никогда не сорвётся ложь, которыми никогда не скажется лесть, которые плотно, у основания, уже сотни раз обхватывали его член. Которые так сладко чеканят собственную позицию, которые ненавидят искуснее убийств самым острым кинжалом. Но которые любят преданно, до первородного вопля клятвы верности. — Эй, старик, ты чего? Нас же увидеть могут. — но в голосе, даже на миг не проскользнуло холодное беспокойство, скорее будничное напоминание. В этом весь Олег. — Так, что нам нужно было купить? По приезде домой, они ещё долго занимались разгрузкой покупок, сортировкой на холодильник, морозилку, что по красным, лакированным кухонным шкафчикам, что в ванную, что помыть, почистить, а за что наорать на Дракона, который опять накупил кучу бесполезной хуйни. — Ты издеваешься? Я не буду это надевать. — Ты что, не любишь меня? Волков перевёл на него взгляд неподъемной тяжести предостережения, взгляд, которым только Улица сумеет наградить. Таким взглядом обладает и матушка Дракона. Он расшифровывается, как: «заткнись немедленно, сейчас я буду расхуяривать твоё сердце до состояния кровавой кашицы». — Футболки с котами из мемов — хуйня. А футболки с блюющими котами из мема в красном цвете — хуйня в кубе. Я это не надену. Ну вот. Началось. Сердце в дребезги, как разбитый сервиз маминого хрусталя. Такие смачные пиздюля, которые она прописала Ваду, не забываются. И слова его волчонка, для которого Дракон и мир на колени поставит, это тоже никогда не забудется. — Наденешь. Могу поспорить, что наденешь. — Я не буду соглашаться на это из-за камень ножницы бумага, — с готовностью фыркает. — А я и не предлагаю, — заговорщицки тянет Вад. — М, и что же тогда? — Нарды. — Ты уже проиграл. — Тогда тебе нечего терять, верно, волчонок? — глаза Вадима опасно блеснули, улавливая чёрный дым азарта во взгляде Олега. «Оо, они хотят посадить типа за то, что он потрогал рукав росгвардейца?.. Кто грустит — тот трансвестит. Ну.бля. Видимо, я трансвестит, потому что чё то нихуя не весело». Волков нервно курит, перебирая зарики в ладони, уже добрые минут пять. На нем красная футболка с блюющим котом. Перед ним нагло ухмыляющаяся морда Дракона. По телеку стендап Поперечного. На диване крылышки из кфс, к которым ни один из них не притронулся. «Что, если выражение: все всё понимают, это уже давным давно не выражение. И все реально всё понимают, тока надо прекращать пиздеть и начать че то делать. А я просто еблан, который показывает на очевидную проблему пальцем». — Ещё раз. — напряжённо выдаёт татарин, не сводя взгляда с доски. На челюсти играют желваки, скулы заострены, брови нахмурены. Пепел падает на лакированую дубовую доску. — Не, волчонок, ты уже шестой раз проебываешь. Завязывай. Пошли баиньки. — Дракон откровенно его разглядывает, облизывается, как голодный пёс на жирный кусок стейка, в мыслях раздевает и подминает под себя прямо на диване, а может и на ковре, а может и на.господи — Нет. Ещё раз. Вадим возводит глаза к небу и тяжело вздыхает, кажется, даже шепчет что-то типо «за что мне всё это?» — Умей проигрывать. Всё. Идём. — Тебе слабо, да? Слабо ведь. — взрывается Олег, но тут же осекается, будто вспоминая, что крайняя экспрессивность и импульсивность, которую он демонстрирует не вяжутся с тем образом, который он привык показывать. Дракон так доволен, что вывел Волка на эмоции что даже дышать перестаёт. Он уже запечатлел в своей памяти, как волчонок клыки показывает, да в альфа-самца играет. Теперь бессонными ночами будет на перемотку ставить, бесконечно «ещё раз», как помешавшийся шептать. Потому что, только что Волк проебал свою маску непринуждённости, скорее даже на долю секунды приоткрыл завесу, но Дракон уж очень долго караулил этот момент, чтобы сейчас так просто упустить. — Третий раз повторять не буду. — с родительской строгостью предостерегает Вад. Олег долго смотрит на него взглядом не проницательным, поджимая фигурные губы, но уже готов волосы рвать, пытаясь переиграть последнюю карту, перемотать время немного назад, избежать этой самодовольной драконьей ухмылки победителя. — Ладно. Идём. — наконец шумно выдыхает татарин. — Ты мне ещё минет должен, — облизывается Вадим. — Да пошёл ты. — Ну, это ж не я шесть раз подряд продул. — Блять, да завались ты уже, а? Четверг Жуткая, звенящая в ушах трель будильника. Полшестого. За окном с каждым днём все светлее и светлее, но все такое же холодное, мутное, похожее на смекту или сперму, тут уж кому как, утречко. — Утречко. — недовольно буркает Вадим, и на языке его что-то булькает, он сонно надувает щеки, забыв приоткрыть рот, когда выдохнул не носом, а потирая глаза ещё и возмутился, коря организм за то, что тот растягивает простейшие действия до желейного слоумо. Дракон оглядывается, надеясь напороться на строгое и вечно всем недовольное ебало волчонка, но не находит его бодрствующим и отрабатывающим вчерашний проигрыш. Сон как рукой снимает. Теперь уже Вад строгое-и-вечно-недовольное-ебало, разве что ещё глаза-готовые-рвать-и-метать. Сейчас он подскочит и пошлёт на поиски всех людей в этой чертовой стране, он. — Чтооо? — дразниться, растягивая буквы, голос Улицы, ехидный, насмешливый. — Дракоша потерял своё сокровище? Да какой же ты Дракон после этого, отродье? За одним уследить не можешь, а всё пыт… Голос резко замолчал, прерываемый шуршанием где-то под боком, может и не было никакого голоса, только простая русская паранойя. А может родительница его волчонка всего лишь до безумия любит постебаться, над такими долбаебами, с помятыми подушкой лицами, как Вадим. Олег сильнее кутается в красное одеяло, так, что даже острый кончик носа пропадает из вида, только левая пятка и торчит. С Волковым такое редко бывает, чтобы Дракон просыпался первым, Волков вообще никогда не просыпает пробежку, он живет по принципам спартанцев, чересчур зациклен на дисциплине и контроле, это уж точно не в его стиле. — Эй, Волч, ты че, заболел? — но Волков никогда не болел. — И че ты? Встаёшь? — Отсоси. — глухо, но зло бормочет Олег. Вад возводит глаза к небу — позолоченному потолку в вычурных завитушках, будто сделанных венчиком по взбитым сливкам. — Как скажешь, мальчик мой. Олег страдальчески замычал, закручиваясь в плед, делая из себя своеобразную сосиску в тесте. Очевидно: «никакого минета» — Ну и что это за капризы, волчонок? — Я вчера пропустил тренировку, а сегодня пробежку, а потом я уеду и опять пропущу! — Поэтому ты решил вообще не вставать? Если бы встал, смог бы на пробежку успеть. Олег ничего ему не ответил, только по-детски со злостью засопел, видимо, собираясь сказать нечто очень уж оригинальное, но ничего не приходило в голову. Так что он всерьёз намеривался тихонько продолжить свой сон, никого не трогая, да не тут-то было. Скрипит матрац, когда Дракон встаёт на него ногами и вписывается башкой в свисающие хрустальные капельки люстры. Чертыхается. Хватает за собой край одеяла у ног Олега, и буквально вытряхивает того из кокона, желая наконец выяснить, что же там такого с его волчонком. Волков шмякается с грохотом, поднимая кучу пыли, успевшей скопиться в закромах их гнездышка. Его челюсти громко схлопываются, ещё и скрежещут. Потом доносится тихое, но сочное «бля» и только после Дракон садится жопой на матрац с самодовольным видом. — Я язык прикусил из-за тебя! — Дай подую. — Подуй. — быстро соглашается Олег, по-собачьи выкидывая свой язык так, словно тот был закручен ковром, а он потянул за краешек. Вадик подул. Ласково, поглаживая по голому плечу, склоняясь настолько, что почти целуя, вытирая шероховатыми пальцами дорожку слюны, которая покидала олеговский рот из края губ. — Всё? — Всё. Вад давит ладонью на тазобедренную косточку, перевернувшегося на спину Олега, так, чтобы тот не уполз. Хотя, Дракон себе явно льстит, если бы Волк хотел уползти, даже раскалённый свинец не смог бы его остановить. Блондин сжимает член волчонка с такой силой, что в Том и Джерри у Олега вздулись бы глаза, как два воздушных шарика, а отпустив, остались бы следы пальцев. Но не в Томе и Джерри, Волк только смачно матерится, а Вадим с него угарает. Такова жизнь. — Ебаный же ты карась, блять. Тебя кастрировать мало, честное слово. — Проснись и пой, мальчик мой! — растягивает слова мужчина. Выпирающую тазобедренную косточку мягко целует, под скомканный выдох сверху, который должен был стать протестом, но не стал. Олег растирает глаза ладонями, они прохладой проясняют голову. С другой стороны Вад, пытающийся вывести его на сплошные рефлексы и расплавить мозги своим горячим, юрким языком по головке. — Вад! — хрипло буркает Волков с упреком. — Не строй из себя девственницу, Олеж, а ну-ка! Быстро! — преподавательским тоном приказывает блондин. Будто Волк ему дату крещения Руси назвать не может. Олег подтягивается повыше, облокачиваясь о спинку кровати, так что теперь он полулежит, а напряжённые мышцы пресса, подвергаются укусам огнедышащего, которые Волк пресекает, запустив широкую ладонь в выцветшие волосы, оттянув наглую морду от своего живота, ну, потому что щекотно, а у них, как бы, пафосный момент, они типо крутые бойфренды. Вадим поднимает на своего мальчика наглющие крапчато-янтарные глазёнки, пока член скрывается у него во рту со влажным, чмокающим звуком. Олег глядит на него из-под почти полностью прикрытых век, невольно подумав, что с таким взглядом, его скорее сожрут, чем доведут до оргазма. Но, такие мысли быстро пропадали, когда Дракон до боли сжимал его запястье, не позволяя больше держаться за волосы. Олегу пришлось шумно выдохнуть и попридержать руку при себе, подложив ее под поясницу, чтоб уж наверняка. Вад умел чередовать кнут и пряник лучше всех, кого Волку приходилось знать. Он брал глубоко, пропускал в глотку, расслабляя мышцы глотки, если не с первой попытки, то со второй точно. А выпускал почти полностью, до синяков впиваясь в бедра. Вад умел припечатывать, никогда не позволял руководить, даже, точнее, тем более, в такой деликатной ситуации. Он играл, как языком, так и перетянутыми струнами напряжения волчонка. Его игры доводили до отчаяния. До полнейшего. Бесповоротного. Контрастного. Олег становился таким по-детски потерянным, сладким, что облизать его хотелось с головы до ног. Дракон его эмоциями наслаждался, жрал их беспощадно, облизывая пальчики, тут же тянулся за новой порцией чувств, какими бы они не были. Ему нужны все. Чтобы они все были направлены на него. Только на него. Дракон это чувствует. Чувствует, как под пальцами кровь стучится в вены, как немеют руки, подрагивает каждая фаланга в своём собственном ритме. Тремор. Сбитое дыхание. Напряжённый живот. Ладонь, сжимающая красное покрывало, оставленные короткими ногтями тупые борозды на простыне, поднимающие мелкую пыль, кружащуюся маленькими ураганами в солнечных лучах. Но Лицо Волка не меняется. Нет там чувств, мыслей, эмоций. Оно напряжено. Напряжено так же, как за просмотром новостей, как когда следит, чтобы кофе не убежал. Напряжено так же, как, когда что-то идёт не по плану, когда не успел на пробежку, когда на пробежку успел. Эти острые высокие скулы. Впалые щеки. Поджатые губы. Нахмуренные чёрные брови. Длинные густые ресницы, которые никогда не трепещут, как у барышень. Глубокие, чёрные глаза — чёрные дыры. Дракон в них тонет, они как мазут, как нефть, как смола, как кипящий котёл — сунешь руку в омут — все по кость расплавится. Вадим туда с головой ныряет. Возвращаться не планирует. Олег валяется на разворошенной постели, комкая ногами и отпихивая подальше одетое в красный одеяло. Тяжёлый бархат алых штор Вад перевязал золотым шнуром. Теперь в спальню, сквозь тюль пробирались доброжелательные, но ещё недостаточно тёплые лучики. Они окропляли светом разбросанные по полу и сложённые в пирамидки корешки цветастых книг, расположенных, как минное поле посредине так, что ночью не получится пройти ничего не уронив. Деревянный паркет давно не заливали лаком, он стал матовым, в трещинах, расцарапанным, хотя.кажется, хорошо он вообще никогда не выглядел. В середине просторной комнаты лежал красный колючий ковёр, с плотным, коротким ворсом, с каким-то орнаментом советских времён. Таким же над матрацем у головы Волка. Матрац, кстати, тоже лежал на паркете. Кровать в доме была, но ее отправили в соседнюю комнату, куда сплавляли вообще все, что не использовали. В общем, это было вместо чердака, потому что чердака не было. Спальня находилась на втором этаже, который был мансардным. Окна здесь струились от косого потолка в самый пол, да ещё и совмещались со стеклянной дверью на открытый балкон. Широкий и деревянный. Там стоял маленький круглый столик, очевидно, откуда-то спизженный, на котором вне зависимости от времени года, до и после уборки, все равно стояли чашечки с подсохшей и потрескавшейся кофейной гущей и бокалы с недопитой водой. Балкон был за Олегом закреплён. Если у Дракона ссорились родители, то матушка всегда хлопала дверью на кухню, отец — в душевую. Волк неизменно шёл курить на балкон. Оно и понятно. Вне зависимости от того, как развиваются их отношения, Олега всегда будет тянуть на Улицу. Это его родное, ничем незаменимое. Он скучает по прошлому, настоящее оставлять не готов, но балкон — нейтральная территория. Натянутый канат между двумя пропостями. Так Волков пытается усидеть на двух стульях. А Дракон и Улица принимают условия. Не вмешиваются. Олег поднимается с постели, уже окончательно проснувшись. Солнышко ласкает его равномерно загорелую песочную кожу, не прикрытую никакой одеждой. Такая уж политика дома у Дракона. «Никакой одежды, лучше отопление посильнее включу». Так удобнее, Олег это признавал. Он выходит на свой излюбленный балкон, для приличия все же обвязав вокруг бёдер оставленное на полу полотенце. Между пальцев уже тлеет утренняя сигарета. Взгляд парня устремлён куда-то в горы, хотя вряд ли он видит именно их, погруженный в свои мысли и задумчивый, как и всегда. Ветер ласкает кожу теплом, даже будучи холодным, он словно окутывает волчонка защитной пеленой, обещая защитить от всего. Улица треплет волосы порывисто, облизывает холодом на контрасте — здоровается. Дракон подбирается сзади, обнимает со спины крепко. Целует в затылок, у линии волос, в изгиб шеи, в острый угол челюсти. На стеклянный столик что-то звонко приземляется, Олег оборачивается через плечо, чтобы увидеть большущую керамическую кружку с травяным чаем. Они не пользовались заварочным чайником, а жевали заварку прямо в кружках, так что, Волк точно знал, что чай именно травяной. Вадику он улыбнётся уголком губ, поднесёт пальцы с зажатым фильтром к его губам, а когда Дракон обхватит зубами, сделает затяжку, то оставит сигу при нем, сделав выбор в пользу чая. Вадим, в отличие от Волка, за прохожих не переживает, никаких полотенец на бёдра не повязывал, а заметив, что его волчонок политику дома нарушает, с хитрющей мордой, гнусно сдёрнет с него эту повязочку. — Волче, я говорил тебе, что из тебя вышел бы очень красивый грек? Вот увидел бы тебя Зевс с Олимпа, сделал бы своим любовником. Как хорошо, что мы живем в мире, где бог — я. — Ты сама скромность, старик. Сама скромность, — усмехается Волк, скрывая сытые искрящиеся глаза за толстой керамикой кружки.