marigold

Утром теплого весеннего дня Чангюн отрывает голову от подушки в стандартные для него шесть тридцать утра и тут же роняет ее обратно, чувствуя невыносимую тяжесть. Еще вчера, в свой законный выходной, он прогуливался с лучшим другом по улочкам их маленького города и чувствовал себя самым счастливым человеком, но сегодня горло саднит, словно его скребут кошки, голова раскалывается от малейшего движения, а сил, чтобы встать и хотя бы дойти до туалета, нет вовсе. Парень мысленно обвиняет во всем свою неосторожность, ведь его ненависть к тяжелой теплой одежде частенько провоцировала такие спонтанные простуды, как только погода едва улучшалась. Он тянется за телефоном и продирает слипающиеся от недосыпа глаза, искренне надеясь, что начальник сегодня не сильно занят, чтобы переадресовывать все звонки на своего секретаря. Чангюн тяжело выдыхает, когда слышит такой знакомый голос на другом конце провода, следом закашливаясь до боли в груди. — Прости, Кихен, — он давит на свою переносицу двумя пальцами, стараясь собрать мозги в кучку и не сказать, как всегда, какую-нибудь глупость. — Господин Ли приболел, передай мне, пожалуйста, что он возьмет больничный на несколько дней. Кихен молчит несколько секунд, переваривая информацию, а затем тонко смеется, пока в голову Чангюна проползает колкое осознание, что он в очередной раз опозорился. — Хорошо, я ему передам, — сквозь смех отвечает Кихен, а Чангюн уже готов бросить трубку и стыдливо свернуться калачиком в углу, когда тот продолжает. — Тебе что-нибудь нужно? — В смысле? — едва проснувшийся и нервный от вынужденного общения со своим объектом безответной влюбленности Чангюн соображает еще хуже, чем обычно. — Я сегодня рано освобождаюсь, если тебе нужны лекарства или еда, я могу заехать. Чангюн, конечно, наслышан о том, как Кихен всегда стремится помочь всем вокруг, даже если его не просят, но к нему такое предложение было обращено впервые, и это именно та причина, почему он думал, что Кихен его недолюбливает. Чангюн был уверен в своем провале заведомо, еще с первого дня их знакомства, поэтому и не шел на сближение, даже не пытался пообщаться вне работы. А сейчас его сердце душит осознание, что согласиться он не может из соображений вежливости, но и отказаться — значит обречь себя на каждодневные самокопания и сокрушения по этому поводу. Вместо ответа он только закашливается в очередной раз, с трудом сохраняя дыхание, и прикрывает динамик телефона рукой. — Буду считать это за согласие, — только Чангюн отходит от болезненного приступа кашля, как Кихен вставляет свое слово и не дает ему даже возможности возразить. — Заеду к тебе в пять. — Хорошо, — произносит Чангюн уже в ответ на гудки и откладывает телефон в сторону, следом падая на подушку, и в прострации разглядывает потолок.

***

— Добрый день, сонбэ. Меня зовут Им Чангюн, с этого дня я буду работать с вами, — он неловко кланяется, следом ожидая, когда его собеседник поднимет взгляд. Кихен только открывает рот, чтобы поздороваться, но тут же отворачивается, закрывая лицо ладонями, а следом вовсе выбегает из-за своего стола и исчезает в коридоре, наплевав на минимальную вежливость. Нельзя было сказать, что Чангюн принял произошедшее на личный счет, но странное ощущение сохранялось до сих пор, особенно учитывая тот факт, что после того дня Кихен не появлялся на работе две недели, а потом, вернувшись, вел себя так, словно ничего не произошло. Чангюн даже поддался на всеобщее желание посплетничать, но информация разнилась: кто-то говорил, что у парня умер близкий родственник, и он тяжело переживал утрату, кто-то, что он уезжал в командировку, а кто-то отмахивался со словами «Да парень просто болел, что вы к нему прицепились». С тех пор много воды утекло, но все же что-то в этой ситуации не давало Чангюну покоя и по сей день, и сейчас, вспоминая этот момент их знакомства в очередной раз, он проваливается в крепкий сон и просыпается только ближе к вечеру от настойчивого звонка в дверь. Проклиная на чем свет стоит очередного рекламщика или мошенника, он на ватных ногах плетется к входной двери, и только когда видит свою заспанную физиономию в зеркале в коридоре, осознание пронзает его стрелой. Он наспех поправляет растрепанную копну волос и продирает глаза, изучая свое лицо на наличие уж слишком заметных дефектов. Он закатывает очи, оценивая внешний вид и проклиная себя за то, что даже не поставил будильник, чтобы было время привести себя в порядок. Едва приоткрыв дверь, в нос ему ударяет стойкий сладкий цветочный запах, и он чихает несколько раз подряд, отвернувшись в сторону. — Будь здоров, — вместо приветствия говорит Кихен, пока Чангюн оценивает его взглядом. У того в руке тяжелый пакет из магазина по соседству, и парень уже мысленно оценивает, на какие деньги он попал. — Проходи. Можешь сесть в гостиной, я пока поищу тебе маску. — Нет нужды, спасибо. У меня хороший иммунитет, — Кихен проскальзывает на кухню, вместо условленной ему гостиной, и принимается разбирать пакет, откладывая продукты в одну сторону, а лекарства — в другую. Чангюн наблюдает за ним завороженным взглядом, пока не замечает, что на него выжидающе смотрят в ответ. — Ты… — Чангюн снова закашливается, но не так сильно, как в предыдущие разы, — ты что-то сказал? — Да, говорю: можно воспользоваться твоей кухней? Я приготовлю тебе суп, — взгляд у Кихена, кажется, излишне серьезный, и Чангюна это даже слегка пугает. — Это не обязательно, — смущенно тянет он. — Я и так благодарен тебе за помощь. — Отказы не принимаются, я уже здесь, а значит, тебе не отвертеться, — Кихен хитро улыбается. — Тем более не похоже, чтобы ты сегодня вообще хоть что-то ел. Кихен кивает на пустую раковину, а затем открывает такой же пустой холодильник и с упоением ловит на себе виноватый взгляд Чангюна. — Давай я хотя бы помогу, — предварительно шмыгнув носом, предлагает Чангюн, и Кихен возвращает ему очередной недовольный взгляд. Смущенно принимая поражение, парень падает на стул и принимается наблюдать за Кихеном, который, на удивление, быстро ориентируется в его кухне, словно в своей родной. Происходящее ощущается неправильным, но одновременно с этим безумно приятно чувствовать такую трепетную заботу. Чангюн мыслями переносится в детство, когда все было гораздо проще, и забот было куда меньше, но из приятных воспоминаний его вырывает очередной, особенно сильный кашель. Он давится и срывается в ванную, чувство тошноты подступает волнами, и Чангюн закрывает рот руками, чтобы хоть немного сдержать нечеловеческие хрипы. Последний выворачивающий наизнанку приступ кашля заставляет его согнуться пополам, он едва не ударяется лбом об раковину, а затем болезненные ощущения пропадают так же неожиданно, как возникли. Парень отрывает ладони от лица и в ужасе отшатывается, обнаруживая на них крошечные оранжевые лепестки, перепачканные в крови. Он спотыкается об свои же собственные ноги и падает на пол с жутким грохотом, но не издавая при этом даже писка. — У тебя там все в порядке? — слышится из-за двери приглушенный голос Кихена, и Чангюн вскакивает с пола, быстро включая воду, и старается как можно скорее смыть лепестки со своих рук, но тут же закашливается с новой силой. Снова подступает рвотный рефлекс, и он, задыхаясь, сгибается пополам, следом вставая на колени, и откашливает небольшого размера оранжевый цветок с огромным количеством маленьких лепестков. Кихен взволнованно барабанит по двери, зовя парня по имени, и Чангюн судорожно подбирает цветок с пола, бросает его в унитаз и нажимает кнопку слива, но не замечает, что несколько крохотных лепестков остается на полу, и снова моет руки, крича Кихену в ответ, что с ним все в порядке. — Это просто кашель, ничего особенного, — Чангюн выходит из ванной в прострации, смотрит словно сквозь Кихена, а тот намеренно заглядывает ему за спину и закрывает глаза, медленно вздыхая. — Тебе нужно полежать, — Кихен кладет свою ладонь на плечо Чангюна и с какой-то особенной нежностью заглядывает в его темные зрачки. — Я позову, когда все будет готово. — Да, думаю, ты прав, — парень все еще смотрит прямо перед собой с абсолютной пустотой во взгляде. Он уходит в спальню, тут же принимаясь шерстить интернет на вопрос своих необычных симптомов, но не находит ничего толкового, кроме нескольких похожих историй с форумов, больше походивших на фейки. Чангюн откладывает телефон в сторону и пытается смириться с мыслью, что ему это все просто показалось, и, возможно, стоит немного вздремнуть и расслабиться. Сон идет плохо, он ворочается, прогоняя в мыслях невыносимую реалистичность произошедшего с ним, но все же проваливается в дрему, переключившись на более позитивные мысли. В это время Кихен, отвлекшись от готовки, протирает пол в ванной от оставшихся там лепестков и крови. Чувство вины пронзает его сердце тонкими иглами, и в уголках глаз собираются слезы от осознания, на какую боль он обрек некогда любимого человека. Особенно сетовал парень из-за своего острого чутья, которое сразу подсказало ему, в чем тут дело.

***

Чангюна будит осторожный, тихий стук в дверь, и он, еще не успевший погрузиться в глубокий сон, сразу приглашает Кихена войти. Тот открывает дверь спиной, держа в одной руке миску с супом, а в другой — кружку горячего чая. Его лицо сейчас кажется более печальным, чем было раньше, но Чангюн ссылается на приглушенное освещение в комнате и не придает этому значения. Кихен ставит все на прикроватную тумбочку и усаживается у парня в ногах, стыдливо отводя взгляд в сторону. — Тебе стало получше? — с надеждой в голосе спрашивает он, хотя сейчас уже понимает, что с его болезнью лучше ему станет только в двух случаях. И вроде бы он уверен, что стоит рассказать о своих предположениях насчет его болезни, но Кихен слишком боится узнать, кто стал тому причиной. — Вроде бы, — Чангюн пробует поданный ему суп и демонстрирует наслаждение, закатывая глаза. — Очень вкусно, спасибо. Кихен молча кивает, блуждая по своему разуму в поисках максимально правильного решения. Он только открывает рот, оборачиваясь к Чангюну, намереваясь наводящим вопросом вывести его на разговор о цветах, как тот моментально снова закашливается, уже не так сильно, но стоит ему оторвать ладони от лица, он тут же снова их сжимает и давит пальцами несколько ярких бутонов, морщится и отводит взгляд. — Можно я взгляну? — подавляя свое нежелание изнутри, внушая себе, что так будет правильно, Кихен мягко прикасается к ладони Чангюна. — Там не на что смотреть, это просто игры моего больного воображения, — уверенно заявляет Чангюн, но ладони все же раскрывает. — Бархатцы… У меня были ирисы, — расстроенно тянет Кихен, совершенно не брезгуя, берет один раздавленный цветок и перекладывает на свою ладонь. — Видишь? Настоящие. Чангюн, опешивши, смотрит то на Кихена, то на цветы в его ладони, растерянно отставляет кружку обратно на тумбочку. — Ты знаешь что-то об этом? — задает парень скорее риторический вопрос. — К сожалению, гораздо больше, чем хотелось бы, — Кихен вздыхает, собирая информацию в кучку в своей голове некоторое время. — Ты что-нибудь слышал о ханахаки? — Нет, ничего, — честно отвечает Чангюн, пока интерес вперемешку с волнением съедают его изнутри. — Это такая болезнь. Когда ты безответно влюбляешься в человека, в твоих легких прорастают цветы. Все начинается, как обычная простуда, но с течением болезни ты начинаешь отхаркивать цветы, а спустя некоторое время они заполнят все твои легкие, и ты больше не сможешь дышать, — Кихен вздыхает, стыдливо отводя взгляд. — Эта болезнь считается искорененной в настоящее время и встречается крайне редко, так что, боюсь, единственный, кто мог заразить тебя ею, сидит сейчас перед тобой. Чангюн обрабатывает информацию в голове и заметно грустнеет, но не из-за того, что ему только что, считай, поставили смертельный диагноз, а от осознания, что Кихен дважды стал причиной его недуга. — Но ты ведь вылечился, правильно? — Чангюн задает вопрос, искренне не желая слышать ответа на него, еще даже не понимая, почему. — Да, но… Есть некоторые сложности. Излечиться можно, если объект твоей влюбленности ответит тебе взаимностью, — Чангюн на секунду оживляется, но тут же осознание пронзает его насквозь, заставляя обреченно выдохнуть. — Или сделать операцию, после которой ты больше никогда не сможешь кого-либо полюбить. Чангюн молчит, размышляя над тем, насколько этично задавать волнующий его вопрос, но Кихен сам спешит на него ответить, чем вызывает заметное облегчение на лице парня. — Я сделал операцию сразу же, как только появились первые симптомы. Потому что болезнь передалась мне по наследству от родителей, и я знал, что рано или поздно это случится. Моя мать болела, а отец согласился быть с ней ради ее выздоровления. Всю жизнь я наблюдал за тем, как он был несчастен, поэтому не хотел такой же участи для… этого человека. — Те две недели после нашего знакомства, да? — своим вопросом Чангюн повергает Кихена в секундный шок. — А я тогда подумал, что тебя тошнит от меня в буквальном смысле этого выражения. Чангюн улыбается, явно надеясь перевести разговор в более позитивное русло, совсем не подозревая, как больно Кихену это слышать. В его глазах скапливаются слезы, и Чангюн спешит извиниться за неудачную шутку, но Кихен его опережает: — Скорее наоборот, ты стал причиной моей болезни, — он отрезает слова, и по его щеке скатывается одинокая, горькая слеза. — Я увидел тебя впервые, когда ты приходил на собеседование, еще тогда в сердце что-то кольнуло, но когда начались симптомы, я понял, что не дождусь взаимности. Поэтому и решился на операцию, никому не сказав. Чангюн снова молчит, не зная, как собрать слова в предложения. Ему кажется, что Кихен упустил в своем объяснении какую-то важную деталь, иначе картинка не складывается. Тишина затягивается и переходит в неловкую, и едва Чангюн набирается смелости для ответного признания, Кихен его опережает. — Мои симптомы прекратились, но… Я совсем не хочу знать, кто стал причиной твоей болезни. Боюсь, это уничтожит меня окончательно, потому что меня все еще тянет к тебе. Поэтому я сейчас здесь, мне еще по телефону стало ясно, чем ты болен. Ты не должен винить себя в этом, я как никто другой знаю, что нельзя полюбить кого-то насильно… Чангюн замечает, как по щекам Кихена продолжают скатываться слезы, и прикладывает указательный палец к его губам, серьезно заглядывая в удивленные глаза. — Ты, — коротко отрезает Чангюн, осторожно стирая большим пальцем со щеки чужие слезы. — Я болею из-за тебя. — В смысле?... Это невозможно... — уже самостоятельно утирая слезы рукавом, тихо спрашивает Кихен. — Видимо, даже у болезней бывают сбои, — отвечает Чангюн и улыбается, заглядывая в чужие влажные глаза. Печаль на лице Кихена тоже сменяется легкой, едва заметной улыбкой, он закрывает глаза и ластится к теплым прикосновениям, пока Чангюн продолжает утирать его слезы. Он кашляет еще несколько раз, совсем слабо и безболезненно; на его ладони остается лишь несколько крохотных лепестков, на них даже нет крови, и Чангюну впервые удается разглядеть их приятный ярко-рыжий цвет. Он смотрит несколько секунд на лепестки, а затем снова переводит взгляд на Кихена и придвигается ближе, затем берет его руку в свою, переплетая пальцы, и выжидающе смотрит, рассчитывая получить хотя бы молчаливое согласие. Кихен усмехается и закрывает глаза, кажется, не до конца веря в происходящее. Он давно принял свою печальную участь и даже не смел надеяться, что когда-нибудь снова испытает это пьянящее чувство восторга, а уж тем более без саднящей боли в груди и невыносимых приступов кашля, когда тебя, по ощущениям, выворачивает наизнанку. Когда его похолодевших от страха губ касаются чужие, влажные, теплые, земля, кажется, вовсе уходит из-под ног. Он неумело отвечает на поцелуй, обнимая Чангюна за шею, но тревожное чувство, что вот-вот снова станет невыносимо больным, преследует его и не дает сосредоточиться на приятных ощущениях. Он чувствует, как Чангюн притягивает его ближе к себе, укладывая руку на поясницу, как настойчиво сминает его губы, запуская по телу волну мурашек, и расслабляется. Сейчас он в безопасности, больше не будет боли и страданий, только рвущийся наружу трепет и пропитанные нежностью прикосновения, буквально созданные для того, чтобы исцелять. Чангюн отстраняется и смотрит на него полным любви взглядом, следом коротко усмехаясь, чем заставляет Кихена смутиться. Он тянется пальцами к его губам и снимает с них рыжеватый лепесток, затем дует на него, и тот медленно планирует на пол, пока его провожают двумя завороженными взглядами.