Тринадцать душ продам в обмен на твою

Не води интригу за спиной у ближнего. Омерта, переписана от руки каждым новым Доном, гласила о тайнах и законах семьи. Сынмин выводил пером последний и сам его нарушал. На сколько его правительство было честным? — До собрания осталось полчаса, Мин, нам надо добраться, – почти шепотом отозвался из глубин кабинета консильери. Ким уставился на плотно обитую кожей книгу, почти святыню, и сжал левую руку в кулак. Никто не должен знать.

***

Мафия — семья обязанных, скованных узами смерти, дышащей в спину, и было их таких пятнадцать дьявольских душ. В главе стоял Ким Сынмин — хладнокровие и рациональность; консильери — Ян Чонин, рассудок и чистая тайна; подручный — Ли Минхо, правая рука Дона и выполняющий; трое капо и девять солдатов, отдающих долг святому правосудию. Пятнадцать пар рук облитых алой кровью.

***

Сынмин прикрыл глаза и откинулся на спинку стула, от чего тот глухо заскрипел. Тонкие пальцы коснулись черных, как смоль, волос и у Дона на кончике языка расцвел металлический вкус, засосало где-то под ложечкой, а зубы скрипели, крошились друг о друга в животном страхе и желании защитить семью. — Семью, – одними губами повторил Ким и поднял взгляд на парня за спиной. Светлые волосы мерцали в свете настольной лампы, а в глазах его — темнее ночи зимней — танцевали созвездия. — Будь осторожнее сегодня, Чонин. Консильери округлил тонкие губы и после тепло улыбнулся. Только для него он так улыбался. — Все будет в порядке, ангел мой. Чонин хранил святыню в сердце, нарушая бюрократию, подписанную владыкой девяти кругов. Хранил под ребрами Ким Сынмина.

***

Собрания всегда меняли свой адрес, время и не было им четкого графика. Минхо с ноющим скрипом открыл громоздкую дверь церкви, Святой — его — отец отслужил вечернюю и отправился в город близ моря, провести покойного в мир иной. Слишком востребованными шарлатаны крестные стали, считал младший Ли. Слишком много власти имели. Так же, как и тот, чье имя в кругу семьи в голос не произносится. А Минхо властил знанием и внимательностью. Оставалось только показать эту власть и приумножить ее ненавистью.

***

Сынмин был на иглах, встревожен и бледен, прозрачный почти, как тень. Ему наступали на ребра и прижимали тяжелыми ботинками к грязной земле. Он знал, что собрание закончится после выстрела. Все было обычным: молчаливый подручный, докладывающие капо, солдаты, патрулирующие дом святых. И был Чонин, прикованный к Дону взглядом, намертво привязан к нему фибрами души и, как-то астрально, сливал сынминову со своей воедино. Не поднять уголков губ было невозможным для Сынмина. К сожалению. — Ай-ай-ай, Ким Сынмин, – присутствующие в зале вздрогнули и уставились на подручного. Имя из его уст прозвучало дерзко, почти угрожающе. Дон вопросительно вскинул бровь и прицепился холодным взглядом, за которым в животе у него бурлило беспокойство, к Минхо. Тот опустил голову к полу, что-то бормотал себе под нос и нервно посмеивался. — Ли, – голос звучал твердо и уверенно. — Ты принимал? — Почему ты прячешься, Мин?, – Минхо смотрел исподлобья и мрачно оскалил зубы, когда перевел взгляд на Чонина за фигурой Дона. Сынмин нахмурился, игнорируя вопрос. От чего он прячется? — Я знаю, что сегодня ты переписывал Омерту. Почему — он — был с тобой?, – консильери дрогнул и со страхом уставился в глаза подручного. Откуда он знает? Ли снова упёрся глазами в пол, подпёр рукой лоб и разразился хихиканьем — мерзким, с хрипотцой, до костей насмешливым. Внутри Сынмина все сжалось, рука аккуратно потянулась к револьверу за поясом. — Что ты имеешь в виду? — Твоего, блять, пристрастного любовника!, – Минхо вскочил и выставил точно такой же пистолет. — Заряжен на две пули. Признайся при всех, скажи это. Иначе и ты, – указал на Сынмо. — И он, – на Чонина. — Будете оправдываться перед дьяволом. Сердце ушло в пятки, а в крови кипел адреналин. Чонина бросало в жар, в холод, его бледные ладони намокли и предплечье дёрнуло его вперёд. Никогда не предавай ближнего. Не води интригу за спиной у него. И выстрел. Ладони Сынмина прижались к ушам. Ещё один. Падает на колени. Он чувствует себя маленьким, беззащитным. Ряд новых. Мне это просто приснилось. Это страшный кошмар. Глухие шаги и хруст колен, холодная ладонь на плече и такая же проводит тыльной стороной по лбу Кима. Это не сон. Он поднимает глаза, видит сотни галактик — кровавых — и читает умоляющее прости.

***

— Ни одна из этих дьявольских душ не стоила твоей, ангел мой. — Мой милый консильери, твоя душа — слаще тысячи таких погубленных.