Шер

Война. Война идет уже так давно, что мои солдаты, уставшие и изнеможенные палящим солнцем, наверное и не помнят, за что они сражаются. Даже я уже не скажу, когда началась эта нескончаемая битва, давно изнурившая обе стороны. Война стерла все воспоминания и о безмятежном, кажется невозможном зеленом мире прошлого, и о причине его уничтожения. Никто из нас не вспомнит ни сочной травы, ни мирных жучков, ни белых ромашек: теперь все это заменила братская могила наших товарищей. Зеленые поля стали сухими пустырями, на которых больше никогда не вырастут новые цветы и деревья. Мы вышли на холм, который когда-то был цветущим раем — сейчас же это мертвая земля. На самой вершине пригорка стоял одинокий старый одуванчик. Среди изнуренных солдат прошло вялое волнение. Религия с названием Зеленая возникла в блокадной Поляне и распространилась по всем фронтам. Я не знаю, почему именно этот сорняк стал символом, но он действительно объединил и пчел, и муравьев. Объединил, однако, ненадолго: сейчас в диверсионной разведывательной группе под командованием полковника Шера — под моим командованием — никто не верит, во что бы то ни было. Мы устроим здесь привал. Солдаты разбивают лагерь и стараются снова жить. Их семьи убиты, хоть им и говорят обратное, и теперь каждому войну приходится забыть горечь, проглотить обиду и существовать дальше. Некоторые стараются шутить, кто-то в ответ улыбаются, но любому с первого взгляда станет ясно: улыбки эти натянуты. Каждое насекомое здесь понимает, что группа лишь продлевает собственную агонию перед приближающейся смертью. Я расположился на сухом листе, случайно залетевшего сюда с далеких земель. Здесь давно не идет дождь, но сухая земля все равно холоднее этого облупившегося матраса. И только я ложусь, мной одолевает невыносимая усталость и боль в лапках. Перед сном, я впервые за несколько дней расправляю крылья: нам нельзя летать, иначе группу засекут противники. Завтра роковой день: годы подготовки и крови наконец дадут плоды или окончательно предадутся забвению.

***

Я вынырнул из сна резко и неожиданно. Мне снилась та жизнь, что была до нападения Болота, спокойная и радостная. Это был самый обычный день в окружении семьи. У меня никогда не было ни жены, ни сына, но во сне я счастливо проводил с ними время, кажется, готовя земляничный пирог. Я не запомнил их лица, но наличие супруги и ребенка в этих мечтах помню точно. Но, даже если эта война закончится, я не смогу иметь сына — когда-то я знал причину, это связано с моей кастой, но в окопах выжил лишь один класс — солдаты. Над горизонтом только взошел холодный шар Солнца, и почти все мои спутники еще спали. Я сидел с минуту на своей импровизированной кровати и приводил мысли в порядок. В конечном итоге, я пришел к выводу, что нужно проведать муравьев-артиллеристов и предупредить, чтобы они не тратили свою кислоту. Сегодня сложнейший день, и мне все еще не верится, что сегодня все может закончиться. — Генерал? По моей спине пробежал холодок, и я инстинктивно напрягся. Быстро обернувшись, я увидел молодую пчелу, беспокойно смотрящую на меня сверху вниз. На лице девушки была усталость, но в глазах было беспокойство и забота. Спустя миг я вспомнил, кто это. Пчела передо мной — Капа, внучка покойного маршала Шарша. Когда война была еще в самом разгаре, и твердая лапка Шарша была нужна как никогда, в один из ответственных дней его нашли мертвым у себя в кабинете. И тогда Капа, наверное, не выдержав потрясения, или пытаясь убежать от смерти деда, который был ее единственным оставшимся родственником, ушла на фронт. Пожалуй, если бы я со своей группой не наткнулся на нее тогда, она погибла бы в пустоши, если не от лапок врага, то от голода или жажды. После недолгого разъяснительного разговора, я определил Капу в санитары: она с жаром просилась стать лекарем, и хотя у нее совсем не было навыков и умений врача, она очень быстро наловчилась. С того момента, как она вступила в группу, мы почти не разговаривали. Капа продолжала на меня смотреть. Я смутился, сказал что-то невнятное, после чего она улыбнулась и добрым голосом сказала мне: — Генерал. Сегодня сложный день, но с вами у нас все получится. Мы прошли полстраны, мы умирали и восставали из пепла, мы проделали то, о чем ни один дивизион не мог и мечтать — и все это под вашем командованием, Шер. — она стала серьезнее и закончила — у нас все получится. У вас все получится. Я верю в это. После этих слов она вытянула усики в струнку — наше воинское приветствие — и пошла к раненым, оставив меня наедине со своими мыслями, которые я поспешил прогнать — совсем не время. Я поднялся и пошел к муравьям. Постепенно теплело, и все больше насекомых отходило от сна. У муравьев неудобный механизм спячки: на их сон влияет температура, поэтому придется дожидаться потепления. Ждать пришлось недолго: когда я пришел к солдатам, они уже стали просыпаться. Каждый почистил свои усики и мандибулы, и пока солдаты подготавливались к тяжелому дню, я описывал сегодняшний план; важным элементом было именно муравьиное подразделение. Не смотря на еще не отпустившую сонность, каждый внимал моим речам. И тут совершенно неожиданно, прямо перед моими глазами, в середины муравьиной группы упал камень. Он покалечил как минимум 10 солдат, я же застыл от внезапности и поднял голову. Над нами пролетало целое облако бабочек-бомбардировщиков. Я запоздало скомандовал срочно сбить их: стрелки уже напрягли свои брюшки и были готовы стрелять кислотой. Жалкие остатки снайперов одновременно сделали залп. Кислота достигла целей, и они стали снижаться, тем не менее, многие из бабочек уже кинули свои камни. Мы никуда не могли спрятаться: холмик с седым одуванчиком прекрасно простреливался. Семь-восемь снарядов достигли земли, безжалостно раздавив разных солдат. Я поднялся с земли, оглядел последствия бомбардировки и… замер. Камень попал в палатку медиков. — Нет… Сломя голову я побежал к месту падения снаряда. Я не мог поверить, Только несколько минут назад я общался с ней, она не может умереть!.. Солдаты с удивлением смотрели на пробегающего меня; каждый давно привык к неожиданным смертям товарищей. И я! Я так же привык к неизбежной гибели моих ребят, но Капа ни за что не должна была погибнуть. Я судорожно разгребал завалы, пока не коснулся ее мягкой теплой руки. Капе придавило одну лапку валуном. Я помог ей выбраться и встать. Она посмотрела на меня, полная благодарности, и я увидел на ее глазах слезы. Пчелка, улыбаясь и вытирая слезы, облокотилась на меня, и я почувствовал тепло облегчения. Все обошлось. Спустя час приготовлений мы выдвинулись к нашей конечной остановке — Пню, главному штабу противника. Последний раз оглянувшись на холм, я вновь увидел одуванчик. Он, несмотря на упорство ветров, дующих нам в лицо, не отпустил свои семена, у него хватило сил выстоять среди тысячи порывов, пусть он уже и стар, и сед. Возможно… возможно, Зеленая когда-нибудь перестанет быть несбыточной грезой.

***

Медленно продвигаясь вглубь Топи, каждый из нас отмечал повышение влажности и изменение палитры цветов. Болото было почти не тронуто нашими войсками: местный климат оказал большую помощь нашим врагам, так как мы не привыкли к высокой влажности. Темно-зеленые оттенки местности напоминали мне спокойную жизнь на Поляне, но в отличие от Топи, в нашей стране преобладали яркие, теплые цвета. Помимо светлого зеленого были и красные, и синие, и белые оттенки, здесь же только холодные темно-зеленые и даже немного синие тона. Я не замечал, как мы двигаемся, полностью погруженный в свои мысли. Я с задумчивым и отстраненным видом вел всю группу вперед, сам размышляя об операции, о войне… о Капе. Я попытался прогнать эти думы из головы и сосредоточиться на Пне, но спустя некоторое время все равно вернулся к бессмысленным раздумьям. Тем временем мы подходили густым зарослям. Это был хороший знак — штаб врага находится где-то там. На моем лице не дрогнул ни один мускул, хотя я был бесконечно рад. Я больше не веду группу в никуда, как это было все это время. Я хорошо помню, как к нам — жалкому остатку армии — внезапно прилетела муха-почтальон с письмом. Перед всей группой я торжественно объявил прекрасную новость: «Наши разведотряды обнаружили центр управления вражескими силами!». У солдат появилась новая надежда, они радовались и кричали, смеясь. У них появилась четкая цель. Письмо заверяло, что война наконец может закончиться благодаря нам, и что мы — будущие герои. Но реальность была жестока. На деле в письме прямым текстом было сказано, что наш поход — отчаянная попытка сделать хоть что-то перед окончательной смертью страны. Не было ни координат, ни четких указаний — лишь расплывчатое описание дальнейших действий; нас в буквальном смысле послали на верную смерть. Я просто не мог сказать эту жуткую правду группе, и до этого самого момента мы шли, сами не зная куда именно. Я так был уверен, что мы так никуда и не доберемся. Мы уверенно вошли в чащу. Спускались сумерки. Еще долго мы шли в темной густой траве, прежде чем она расступилась. Перед нами предстал старый, трухлявый, но еще огромный и величественный Пень. Сквозь маленькие окошки вырывался горячий свет и освещал местность вокруг; перед многочисленными входами стояли термиты-стражники. Мы бы могли быстро убрать их нашими муравьями-стрелками, но нападение бабочек заставило их потратить свою кислоту, да и численность их была знатно сокращена, от чего атака в лоб была бы опрометчивым поступком. Было принято решение убрать привратников скрытно, на что вызвалось несколько кузнечиков — они славятся скрытностью и скоростью. Я отпустил их и стал наблюдать. Кузнецы, как тени, бесшумно спустились и атаковали трех стражников у одного из входов, максимально отдаленного от других. Все получилось почти идеально: перед смертью самый сильный термит успел перерезать горло мандибулами одному кузнечику. Я мысленно пожелал бедняге удачи: горевать по гибели солдата — трата и физических, и психологических ресурсов. Это, бесспорно, жестоко, но годы войны убивают души как умерших, так и выживших. И у нас мало времени: надо оперативно и без лишнего шума попасть внутрь, пока оставшиеся термиты не подняли тревогу. Я с заранее собранным из особо сильных муравьев и оставшихся пчел-войнов отрядом проник внутрь штаба. Изнутри он представлял из себя лабиринт из сотни переплетающихся коридоров. То и дело нам попадались одинокие насекомые, которых мы без шума убирали. После недолгого плутания мы вышли в просторную освещенную фонариками залу, в самой середине которой сидела королева термитов. Я остановился перед ней, оставив группу позади. Медленно приближаясь к матке, я стал вынимать свою саблю из ножен, королева же сидела с неподвижным лицом. Как-то это очень странно. Вдруг, неожиданно я услышал лязг сабель. Я резко обернулся, блокируя удар, и не зря: спустя мгновение я был бы разрублен топором. Передо мной твердой стойкой возвышался непоколебимый термит-рыцарь. Позади во́йна шла жаркая битва: мои солдаты яростно сражались с такими же громилами. Оценив друг друга, мы продолжили битву. Вся зала звенела от лязга сабель и топоров, а пень резонировал, словно кристалл. Противник был невероятно силен. Несмотря на броню, он был мобильным и быстрым, как и я. В его движениях читалась одновременно и грация, и холод; он рубил жестко, но без ярости. Я полностью ушел в защиту: его равнодушный натиск сбивал меня с толку и я начал уставать. Я предугадывал его выпады, но они были так быстры и сильны, что я не успевал делать что-то еще, кроме как парировать его удары. Периферийным зрением я увидел надвигающийся новый силуэт. Я отпрыгнул, но топор еще одного термита отрубил мне лапку. Боль вспышкою затуманила мой рассудок, но я очухался так быстро, как никогда бы раньше не смог. На меня, как колонны, надвигались теперь уже два термита. Я мельком осмотрел обстановку в поисках отступления, но голые стены не подавали надежд. Справа от меня стояла Королева и смотрела на меня непроницаемым взглядом. Мне в голову пришла идея. Я подбежал к Королеве и приблизил к ее горлу лезвие в надежде на то, что рыцари остановятся, но они без колебаний, и даже теперь с большей скоростью, продолжили двигаться на меня. Конечно, я блефовал — мне нельзя ее убивать. Королева же отстранилась и с каменным лицом отошла ближе к стене. Я вновь отпрыгнул и избежал фатального апперкота. Топор попал в фонарь на потолке, и светящийся шар взорвался, высвободив горячую жидкость, похожую на смолу. Грязная темная жижа облилась на моих противников. Я воспользовался этой короткой заминкой, пулей рванув к ослепленным термитам. Замахнувшись в рывке, я быстро сделал рубящий удар саблей и разрубил одного из гладиаторов пополам в области туловища. Жуткое зрелище. Располовиненный труп истекал темной кровью без единого звука; тихо и спокойно мертвые глаза сверлили меня взглядом. У меня нет времени на отдых: второй термит успел очухаться и уже замахивался своим оружием. Со скрежетом я отпарировал удар; сразу же почувствовалась относительная слабость и неточность выпадов противника. Наконец схватка будет на равных. Но неожиданно, в самый разгар битвы, когда я только начал его теснить, ноги подвели меня. Я оступился и споткнулся, ощутив дикую боль. С ужасом я поднял голову и увидел громадного, жестокого и безразличного монстра. Термит замахнулся без промедлений, но не ударил, застыв в одном положении. Я обескуражено опустил взгляд на его живот. Из щели в доспехах торчал нож, будто и не боевой совсем. Воин покачнулся и стал падать на меня с еще занесенным топором. Я не успею отползти! Неосознанно я выставляю саблю напротив падающего термита, и она с треском вошла в него. В миллиметре от меня, проткнутый насквозь, термит прекратил падать. Насаженное на меч, перед смертью насекомое хищно, но как будто по-доброму улыбнулось мне. Я с ужасом оттолкнул жуткое тело вместе с саблей, оставшейся в нем, и мне наконец предстала комната — в пылу сражения я не мог ничего разглядеть. Вся зала была усеяна трупами; мои товарищи погибли, сражаясь с отрядом рыцарей. Я был в самой середине этой кровавой арены, в стороне стояла Королева термитов, а прямо передо мной стояла пчела. Это была Капа. Двумя руками она обхватывала окровавленный медицинский нож, минуту назад находившегося в теле поверженного термита. Встретившись со мной взглядами, она сдержала подступившие слезы и бросилась ко мне, прихватив уже открытую аптечку. Капа поцеловала меня в лоб и занялась моей ногой. Когда она сделала, что было в ее силах на данный момент, Капа помогла мне подняться и, опираясь на ее плечо, я подошел к Королеве, все это внимательно наблюдавшей за мной. Приблизившись к ней, я посмотрел ей в глаза: они были абсолютно черными. — И… что вы скажете? Матка не спешила с ответом. Ее глубокие глаза смотрели мне прямо в душу. Наконец она произнесла: — Убей меня. Я растерялся. Я ждал, что она будет язвить, молить о пощаде, насмехаться или вовсе молчать, но она попросила меня о смерти? Я хотел было что-то сказать, но она меня опередила меня. — Вы можете думать про нас все что угодно, мы заслужили это. К сожалению, я не могу вам ничего сказать, как бы сильно вы не пытались вытащить из меня хоть что-то. Поэтому… просто закончим это. Колеблясь, я медленно подошел к пронзенному трупу, вытащил саблю и вернулся к Королеве. Еще неуверенный, я спросил: — Последние слова? Матка закрыла свои черные глаза и тихо, одними губами, произнесла: -Удачи вам. Голова с треском отлетела от туловища и гулко упала на пол пня.

***

Вместе с Капой мы, немного поплутав в коридорах, выбрались наружу. Поднимаясь к своим под крики и восторженные возгласы, я поднял голову к небу. Я сделал невозможное. Да, мы не выиграли войну, но, тем не менее, у нас появились шансы на победу. Мы сделали большой шаг к ней. Я сделал это. Медленно, будто нехотя, начал идти дождь.