Грязь

      Дазай стоит рядом со зданием, затягиваясь горьким дымом. Весенний холодный ветер треплет шарф на шее, забирается под тонкую ветровку, холодит ткань рубашки, которая неприятно жжёт кожу. На часах 16:17. Кое-кто опаздывает.       Насколько больно любить, зная, что в ответ тебя ждёт лишь пустота? Насколько больно понимать, что ничего не светит, но продолжать пытаться? Чуя жутко опаздывал. Он бежит из последних сил, проклиная всё на свете. Проклиная университет, преподавательский состав, который задерживал после пар, самого себя. Ведь его даже не то, чтобы ждут, но он надеется. Знает, что бесполезно, но ведь всё может быть. Вон вдали виднеется знакомый силуэт, который выдыхает густой клубок дыма. Горько. Горько сейчас, горько будет потом. Сегодня суббота. А у них договорённость.       — Ты опоздал.       Он не злится. Ему, на самом-то деле, всё равно, придёт этот мальчишка или нет. Но Чуе кажется по-другому. Потому что всё ещё надеется.       — Прости. Препод задержал.       Осаму лишь безразлично пожимает плечами и идёт в сторону входа в дом. Чуя семенит следом. Дазай никогда не здоровается, не улыбается, не спрашивает, как дела. Лишь безразлично смотрит, а потом разворачивается. Ранит. Но Накахара будет терпеть. Если чего-то сильно хочешь и ждёшь, это ведь сбудется, верно?       Нет ничего хуже, чем использовать человека. Особенно, если он к тебе что-то чувствует, а ты так беспардонно стягиваешь с его тощего тела футболку, сухими губами впиваясь в шею. Но Дазай Осаму — далеко не моралист. Он знает, что делает. Он понимает, что просто прокручивает этого мальчика через свою бездушную мясорубку. На его спине — шрамы, словно Чуя пытался ногтями добраться до его сердца, хватаясь за спину, ногами крепче прижимая к себе. Но у него не вышло. Осаму и сам хочет, чтобы Накахара хоть что-то там нашёл. Он знает, что это что-то давно занято другим. Но он ни за что не признается. Даже самому себе.       Чуя плавится. Плавится под этими бездушными руками, губами, языком и глазами. Секс даёт надежду. Даёт хотя бы на час-два поверить в то, что мечта сбылась. Сердце ликует. Дазай опрокидывает спиной на кровать и стягивает с него штаны с боксёрами. Худые коленки сводятся вместе, а чужие руки лишь хватают крепко и жестоко за бёдра и двигают к себе ближе. Нежно никогда не будет. Осаму никогда не будет его любить. Неприятный холод касается промежности. Это — максимум. Никому из них не нужны проблемы. Накахара тонет. Тонет в лёгкой боли, впивается ногтями в плечи, вновь закидывает ноги на чужую поясницу. Чужие губы скользят по лицу, шее, груди. Нос Чуи улавливает лёгкий запах перегара.       Дазай знает, что всё это неправильно. Но он продолжает, пытаясь заглушить хотя бы на секунду тупое чувство в груди. Пустота. Он ничего не чувствует. Прямо сейчас он ближе всех к этому рыжему чуду с маленькой россыпью веснушек на носу, но Дазаю всё равно. Неужели Чуя этого не понимает? Неужели этот наивный ребёнок верит, что Осаму на что-то способен? Способен полюбить его. Он пачкает его. Пачкает эту бледную кожу, пачкает чистую лазурь глаз, пачкает невинность. Не жалеет ни на секунду. У них не будет долго и счастливо. Наутро Чуя выходит из квартиры Дазая и чуть ли не вприпрыжку идёт домой. В квартире остаётся один Осаму Дазай, который варит себе кофе и садится за работу. Один из них пролежит весь день с мыслями о другом. А второй даже и не вспомнит.       Мир Дазая сереет с каждым днём, теряя краски, вкусы, эмоции, запахи. Он затягивается едким дымом и не чувствует ничего. Сегодня снова придёт Чуя. Всё никак не сдастся, и это уже немного начинает выводить из себя. Каждый раз возвращается, встаёт перед Осаму, снимает с себя одежду и не надевает её до самого утра. Полностью открыт для него. Но Дазай никогда сам не откроется. Он подходит к мальчишке, крепко сжимает пальцы на его подбородке, шее, тянет на себя и целует. А в действиях ни намёка на нежность. Накахара пьян от этой близости, Дазай пьян от выпитого виски. Звуки давно перестали существовать для Осаму. Он словно под водой, всё такое приглушённое, всё становится лишним шумом. Выбивает из Чуи крики, стоны, громче и громче, пытаясь разобрать, что же вырывается из чужого рта и вырывается ли вообще. Но он не понимает, когда из груди начинают выходить лишь хрипы, потому что ему всё равно. Даже не заканчивает. Встаёт с постели, протягивает колу беспомощному ребёнку с разбитой счастливой улыбкой на лице и смотрит в окно. Всего лишь способ немного приглушить своё одиночество. Мягкие, тёплые губы влажными поцелуями опускаются на широкие худые плечи и Осаму вздрагивает. Все касания губами, что он оставлял на Накахаре были сухими, холодными и бесчувственными. Всего лишь способ забыть на пару часов, что одиночество кислотой разъедает душу, нервные окончания, погружая Дазая полностью в серую мглу.       Чуе было интересно, почему же так происходит. Почему его тепло всё никак не растопит чужой холод. Он не знал, что лёд давно оканемел. Он даже не знал, что так бывает. Надевает утром свою рубашку, натягивает штаны, застёгивает ремень и идёт в ванную. Дазая в постели нет. Балконная дверь открыта, но Накахара туда даже не заглянет. Ему надо на пары. Плетётся в ванную, умывается и, прокричав в пустоту: "До встречи!", покидает это жилище. Осаму смотрит вниз, наблюдает, как чужая фигурка выходит из подъезда и радостно движется вглубь улицы. Грязь. Дазай чувствует, как грязь облепляет его со всех сторон. Он покрыт ей с головы до ног. На высохший, въевшийся в кожу слой выливается новый.       У них с Чуей не будет долго и счастливо. У них вообще ничего не будет. Однажды Дазай разобьёт его вдребезги, а может, Чуя повзрослеет. Может быть, чувства угаснут. Но честно, Осаму всё равно, что произойдёт, потому что это всё его не касается. Он всего лишь пачкает невинного ребёнка, пытаясь заглушить своё одиночество, вернуть в свою жизнь краски. Но ничего не выйдет. А вечером он встретит Накахару у входа в университет.