Лгунья

Неужели жизнь — это не более чем игра на выживание в душном зале, где ты мечешься в четырех стенах, без конца передвигая деревянные плахи?

Элис Сиболд. Милые кости.

      С самого начала, ей пришлось учиться быть послушной.       Следовать правилам. Тихо шептать: «Люблю» в лицо человека, которого хотелось убить. Стонать, просить, плакать, хныкать, сжимать в потных ладошках одеяло и подставлять тело под ублюдские прикосновения психа.       Перед тем, как она заслужила это приглушённое стоном, на выдохе, словно в бреду: «хорошая девочка», ей пришлось на подкорку записать все сексуальные привычки и фетиши Короля Воронов.       Иногда ей казалось, что он хочет сделать из нее не спортсмена, а шлюху. Свою личную, покорную, безотказную шлюху. Которая будет приползать на коленях и брать в рот, как только он расслабленно откинется на стул в своей комнате после тренировки. Честно? Она ненавидела его. Думала, постоянно думала, не знала, почему вообще привлекла его в сексуальном плане? Какие детские комплексы, какие Фрейдовские отклонения заставили Рико жаждать именно её? Ему могли дать десятки моделей, просто потому, что он — Рико Морияма. Звезда экси. Лучший капитан лучшей сборной.       А она… она не идеальная. Есть изъяны на теле, во внешности, дурацкие щёки, шрамы на запястьях и на ляжках, которые Рико перекрыл новыми — своими — когда узнал, что она пыталась покончить с собой. Он изрезал ее кожу ни во что, проходя ножом по ещё не зажитым ранам. В чём был смысл так поступать? Зачем? Подумаешь, самоубийство, он сумел бы найти себе другую девчонку на роль секс-игрушки.       Как оказалось, этот больной на всю голову Морияма совершенно не умел показывать привязанность и бороться со страхом потери. Он злился. Злился на то, что она хотела бросить его. И, вероятно… он ведь… имел на это право? Чисто теоретически, будь они нормальной парой, которая живёт вместе, вместе смотрит комедии, готовит ужин и целует друг друга по утрам, то девушка тоже бы волновалась, если бы Рико вдруг решил вскрыть вены осколкам разбитого зеркала.       Злилась бы, волновалась, места себе не находила.       И радовалась.       Навряд ли смерть Рико подарила бы ей свободу, но избавила бы от постоянного насилия, избавила бы от чужого члена в глотке. Пока этот припизднутый Морияма жив, прав у девушки не было, никаких, её отдали Рико, продали, подарили, как маленького щеночка, крохотную сучку, чтобы мальчику было, чем заняться в свободное время.       — Пожалуйста, — выдохнула она, ещё раз дёрнув руками в наручниках, которые снова впились в запястья, — прошу, Господи…       Это было унизительно. Иногда Рико применял относительно лёгкие, но, между тем, невыносимые наказания. Она любила принудительные оргазмы больше ножей. Она готова была извиваться на постели, молить его остановить это, кричать, биться в конвульсиях от очередного, болезненного оргазма, а потом просить выебать её. Только бы не чувствовать, как ломаются собственные онемевшие пальцы, как противно, до рвоты, хрустят кости, как до болевого шока сводит руки.       Секс был самой лучшей альтернативой всему остальному насилию. Насколько же она была сломлена на самом деле, что ей начинало нравится спать с этим ебливым идиотом: «Боже, спасибо, спасибо, сегодня мы просто будем трахаться».       «Просто».       «Просто»? Просто изнасилование. Просто она этого не хочет. Её просто лишили воли, подчинили и сломали.       — Я устала, Жан.       Моро — единственный человек, который её понимал. Ему, как она думала, повезло гораздо меньше. Рико испытывал к девушке смешанные чувства, любить он не умел, но гормоны, выброшенные в его кровь во время секса, заставляли привязаться к игрушке.       Морияма, судя по всему, не был геем.       Судя по всему, гормонов удовольствия, полученных во время издевательств над Моро, не было достаточно, чтобы выстроить с ним связь.       — Я боялся за тебя, — признался Жан и потянулся за расчёской. Спутанные волосы девушки плохо поддавались уходу, но измученные, покрытыми шрамами пальцы Моро двигались настолько нежно, что голова не болела. — Но ты быстро усвоила правила.       Она закрыла глаза, растворяясь в его касаниях:       — А ты — нет?       Жан вздохнул, судорожно, быстро, неосторожно:       — А я — нет.       Она не уточняла, не спрашивала. Понимала: ворошить не стоит. С головой хватало сидеть рядом, делиться травмами друг друга через нежность и мурашки от пустых, эхом отзывающихся внутри, прикосновений. Рядом с Рико тишина — это привилегия. Его повышенный, ужасающий голос, крики Жана и её собственные стоны — в этом мире спокойствия нет и никогда не будет. Этот кошмар не остановить, в этом Аду позволено только сгорать заживо.       Поэтому, будучи один на один с ней, Жан предпочитал молчать. Иногда он давал советы, иногда обрабатывал её раны, иногда вплетал пальцы в волосы и создавал узоры косичек на чужой голове.