воздушно-капельным

Раскрашенное в смесь черной и синей гуаши небо с вкраплениями-звездами, такими далекими и ничтожными, Ваню не привлекают, поэтому он лишь равнодушным взглядом обводит пустеющий двор и округи его района, которые простираются на достаточное расстояние. Обзору подлежат и далекие домики, и высотки, и широкие дороги с изредко мчащимися автомобилями, и магазинчики всяко-разные — девятый этаж как-никак. Движение позади ощущает морозцем, прилипающим к оголенной коже. — Оделся бы, — Боря в глазах Кисы «командует дохуя», возомнив себя важной шишкой, поэтому повиноваться ему Ваня, естественно, не планирует, но у друга свои планы. Он мышкой (Кислов бы предпочел грубое: «Как крыса ебанная, а!») пристраивается со спины и через чужую голову натягивает горло свитера. Не своего, конечно (ахуеть, Кислову еще и шмотки свои давать? Хуй там). — Да сходи нахуй, че прилип? — брыкается, упорство свое проявляет, но у Хенкиных на роду написано добиваться любой своей цели, выжженной на коже печатью утверждено без необходимого на то согласия. Поэтому Боря остается непоколебимым, тянет вещь вниз, ожидая, что Кислов все же голову просунет, если не хочет без нее остаться. Тот поворачивается на сто восемьдесят, пыхтит, выражая все свое недовольство, но под надзором оледенелых радужек смиряется. На самого себя злится, но от покорности не отмахивается и даже проявляет ее в какой-то степени. — Теперь могу не переживать, что тебя, хуйлана, придется навещать раз в неделю и таскать еще не совсем сгнившие апельсины с рынка, — Хенк смягчается и дарит Кисе секундную возможность полюбоваться его краткой, но многозначительной улыбкой. — Никто тебя и просить не стал бы, уебок. Ты у меня слово спиздил! — Ваня шутливо отталкивает друга от себя, после поправляя рукава и отводя ворот от шеи, чтобы не так чесалось. А то расползется раздражение какое-нибудь пятнами красными, так его полжизни доебывать будут, что за резвая девчонка попалась. А у него девчонок быть не должно. У него Боря — главная девчонка, эпицентр всех его бурь и ураганов, душевных упадков и припадков, а также убийственной смеси эмоций. Но он еще не знает об этом. А рассказывать, кажется, вовсе не обязательно — они и так справляются на пятерку с плюсом. — С хуя ли загуляли? — Хенкин показательно выгибает бровь. — «Хуйлан» и «Баклан» — одно и то же, нахуй! Ты просто «Бак» заменил на «Хуй»! — Киса кипит. Но ненадолго, потому что в голову приходит просто невьебенный, по его мнению, подъеб. — Так ты у нас о членах думаешь, значит? Боря в ужасе. — Оправдания не приняты, вы записаны в книжечку пидорасов, — Кислов давит лыбу такую, что хватит на несколько солнечных электростанций России. Думает, что победил. — Смотри, как бы не заразился. Воздушно-капельным тоже передается, — но Хенкин не лыком шитый, в обиду себя давать не собирается, как и отступать в этой схватке, собственно. Это весело. Вот так, на родном балконе, под покровом ночи, сохранящей любую их тайну, как в домике из подушек и одеял, — весело. — Я-то точно влечения к мужским писькам не оказываю, че мне стрематься? — Ого, доказать сможешь? На словах, Кислый, Мел уже в Питере быть должен, а я — у бати под крылом в отделе куковать. А на деле мы все застряли в этой дыре ебаной. — Только без возни, блять! Не в стенах моей квартиры, ясно? Че мне, отсосать тебе, а потом чекнуть, не приподнялся ли мой хуй за компанию? — Киса зачем-то облизывается, и Хенку как пить дать — смотреть на эти его телодвижения блядские. Лучше бы они пиздились, ей богу. Может, вытрясли бы всякую дурь друг из друга. — Зачем так сложно? Давай засосемся. У тебя встает — говорим всем, что ты педик. — А если у тя встанет? Че тогда? — А я ничего и не отрицал, — у Бори от предвкушения и ноток азарта, заигравших так внезапно, в носу щиплет. Дергает кончиком, прогоняя непонятное чувство и выглядит, как псина. Кислов фыркает: Пес И Кот, блять. — Дерзай, герой. Кисе сегодня плевать, если это Хенк. Кисе в целом плевать, подставлять губы или жопу, если это будет Хенк. Он веки прикрывает, чтобы стереть с лица из ниоткуда взявшуюся ебаную тревогу, напускное волнение и робость; руки пускаются в пляс, когда им дают волю, но получается само собой — Ваня отключается от мира внешнего, как только чувствует опаляющее дыхание, холодком впивающееся в губы. Хенк слишком близко, чтобы ощущения перестали быть такими колкими и острыми. Первое прикосновение губ Кислов не позволяет себе сравнить даже с потерей собственной девственности, потому что для него это никогда не было чем-то особо важным, дорогостоящим и ценным. А мгновения, проведенные с Борей наедине — ни один олигарх не в силах обернуть в какую-либо денежную валюту и всучить Кисе на руки. Ни одна сумма не позволит ему окунуться в пучину настолько невероятных и сказочных чувств, пропитанных чем-то волшебным. Он словно в ебаной сказке про принцесс, где слишком много вычурных платьев, вырвиглазных цветов и блядских блесток, которые Ваня так ненавидит. Заслуженно, конечно. Но у него искорки сочатся отовсюду: из сердца, из подрагивающих пальцев, которые загадочным образом вырисовывают хаотичные линии на территории особо ощутимых чужих ребер (кажется, Хенк вдохнул в миг, а в следующий — забыл как дышать), из члена. Или это вовсе не искры, а целый душераздирающий и душащий признак того, что Киса все-таки пидор. Однако хуже жить не станется, а вот Хенкина к себе за разгоряченную талию пододвинуть и языком по чужому, шершавому и влажному, провести, будоража двоих за раз — приукрасить бытие. Ваня не расценивает это как дорогое развлечение или роскошное удовольствие, он лишь напоминает себе, что основоположником является нелепый спор, а все, что зайдет за рамки — забудется вместе со сплетенными языками, с витиеватыми узорами, нарисованными на чужой нежной коже, с прикосновениями, с пылким шепотом: «Иди нахуй..» Забудется. Вместе с густой теменью неба сотрется с наступлением утра, с назойливым будильником, заведенным на без пятнадцати восемь, но так и ни разу не справившимся со своей задачей. — Я проиграл, — Кислов тычется носом в розовую щеку и щекочет своей клумбой и́рисов часть лица. Шепчет. — Если спизданешь — раком поставлю и выдолблю по гланды, чтобы пиздак пореже открывал. — Теперь ты тоже педик, получается. Отсосешь? — Сука, я не знал, что твоя хуйня реально воздушно-капельным передается. Хуйнись об стенку. Хенк целует снова, умалчивая, что Кисе пора начать разбираться в себе.