Как с тобой говорить?

—« …когда тормоооозит меня мусор, прописки мол нет никакой…то я отвечаю спокооооойно…» — Да завались ты уже, блять, — не выдержал Миха, оглядываясь через плечо с полной отвращения физиономией, но хмурый его протест беспомощно потонул в разухабистых взвизгах расстроенного аккордеона. Музыкант — необъятный мужик средних лет в пёстрой рубашке навыпуск и мощных, не по погоде берцах — самозабвенно орал, стоя к выходу поближе; годами закалённый людской немилостью, с высокой колокольни плевать он хотел на тех, кому его широкой души творчество по вкусу не приходилось. — Скоро уже приедем, — Андрей, приметив краем глаза суету на соседнем сиденье, оторвался от созерцания плоских рыжих полей, на которые пялился последние минут пятнадцать так, словно ничего увлекательнее в жизни не встречал. — Вижу я сам, что скоро, — огрызнулся Миха, с алчностью впериваясь в него блестящими злостью глазами, — Тот вон…заебал голосить, блин. Крошечная, скукоженная, словно в лавке нэцке купленная тетечка, через проход сидящая от них, тревожно покосилась на вспыльчивого грубияна. «И вот что ты предлагаешь сделать, Мих? Пойти прописать ему? Так у него плечи шире, чем мы с тобой поперек и в диаметре». — Это да. Заебал, — невнятно согласился Андрей, вновь бросая взгляд в окно. Поплыли по горизонту невысокие темные домики с широкими, словно потоптанными великанами крышами, по дощатым изгородям бежали не догонишь — зелёные тонкие стебли вьюнов… — Гляди-гляди, Мих, корова. — Чего? — Ну вон корова стоит. О, а вон ещё одна. И ещё… Миха, глянув на него как на больного — для порядку — все же перевел взгляд на окно. Стадо коров — эталонные буренки, ровно такие, как рисуют в азбуке на букву «К», с пятнами-кляксами на сытых боках — сработали на отлично. Наглядевшись, он с удовлетворением откинулся на всю в прорехах спинку сиденья. Пылающие яростью глаза притухли, лицо вновь оплыло бессмысленностью, драные звуки аккордеона его больше не тревожили — вспышка гнева была кратковременной. — Надо это… к коровам сходить, как приедем, — вяло бормотнул он, сморщившись и прикрывши рукой лоб, словно в глаза отчаянно светило солнце. — Где ты там когда коров видел? — не удержался от усмешки Андрей, — Это же дачи, там разве что козу… — Найдем, Андрюх. «Этот и впрямь найдет». — Через пару минут выходим, готовься. — Готовься? — Миха, недоуменно проморгавшись, вдруг выпятил лоб, — К чему готовься? К труду и обороне, блин? Вон же вещи мои лежат, рядом с твоими. Это типа если бы надо было собирать, на самом деле, по новой собирать… Андрей молча полез за бутылкой в рюкзак, глотнул водички, отер ладонью влажный рот. В вагоне пахло пылью, рыбой и чужими людьми, утреннее небо в окне ещё не набрало обычной своей яркости и выглядело замызганным каким-то, простиранным по дурости с черным носком. Миху все ещё бессвязно несло, когда вагон начал потихоньку сбавлять скорость, в окошке подрастал постепенно жёлтый домик станции, а над крышей, на винтовых ржавых штырьках, большими бурыми буквами повисло — Красный Бор. — Блять да я ж…я бритву забыл. Ну ебаный в рот. «Вот и приехали». **** Идею свозить Миху на дачу к Пашке-Наташке подкинул Балу — в обычной своей манере не сильно-то интересуясь, было ли у самого Андрея в планах тянуться на выходные к черту на карачки ловить прыски волн старой памяти. Топтались после репы на улице, курили под козырьком, пропуская, словно даму вперёд, мелкий летний дождик. Ничего беды не предвещало — и вдруг на тебе, предложеньице вымалевывается. — В Бор? Ну хер знает, а чего нам там делать, в том Бору? — нахмурился Андрей. Шура посмотрел на него как-то косо. — То же делать, что и раньше делали. Шашлов нажарить, побухать, на костерок посмотреть, Давидыча позаебывать… — Давидыч живой ещё? — А что ему сделается? Пашка вроде говорил, что ещё трясется. — Так он тогда уже еле трясся. — Ну вот и проверите заодно… раритетного деда. Дача Пашки-Наташки — старинного дворового приятеля Балу — в годы их учебы была местом почти сакральным, и воспоминания оставила о себе исключительно хорошие. Разбитый в хлам двухэтажный домишко в паре часов езды от города, доставшийся Пашке от помершего ещё при царе горохе дедули, пижонистый пацан за жильё не считал, но за умеренную плату охотно делился ключами с теми ребятами, кто по достоинству мог оценить крышу над головой, парочку продавленных раскладушек, вонючие диванчики, пожеванные короедом, а главное — возможность как следует проораться на лужайке перед домом, попрыгать у костра и покирять под рассыпчато-звездным, мятой и мелиссой пропахшим небом. Ездили пару раз за лето, все чаще парнями, но иногда и с девочками получалось: легенды гласили, что боевой товарищ Киря лишился невинности на одной из раскладушек той дачи. «А не было девчонок в тот вечер!» каждый раз гоготал Миха, когда доводилось вспоминать эту историю. Отдавая ключи шумной ватаге Бужора под шуровым присмотром в первый раз, Пашка, мзду взявши, уже у вагона вскользь бормотнул, что домик на выходные отдается не просто так — а с соседом. «Михаил Давидович там будет, вы его там это…». А что «это» — да как будто слушал кто, полетели тотчас места занимать, доставать мамины угощения и теплый пивчик. Вечером, дачу основательно изучив, а пивчик употребив до лопающихся ширинок, разорались как черти, песни заголосили — тут-то по их душу и пожаловали. — Что вы себе думаете, заразы? В смущающем свете фонаря на крылечке мелькнула сначала сухая длинная тень, а после появился ее куда более короткий хозяин — лысоватый мужик лет шестидесяти с жидкими, по щекам бегущими усами и злыми вспученными глазенками. — Так мы это…ну вот, — широким жестом пояснил Миха и сам же смешливо сморщил нос от своего ответа. Подпил он в тот вечер основательно. — Распив…распеваемся, — подумав, добавил Андрей, тщетно выдерживая серьезность. По выпитому Михе он мало в чем уступал. Оба загоготали, а там и Шура подтянулся. — После полуночи чтоб слышно вас не было, ясно? — отрезал мужик, — Люди с работы сюда отдыхать приезжают не для того, чтобы ваши ослиные стоны слушать. Сделав предупреждение и получив на него невнятное «Та какие стоны емое у нас ващета группа на самом деле. Панк рок!», мужик, зыркнув глазками и пригрозив милицией, свалил в темноту. Компания слегка приуныла. Песни голосить все так же хотелось, но и Пашку-Наташку, каким бы презренным подкаблучником он ни был, подставлять тоже было не комильфо. А ещё на вредного мужика страшно тянуло ругаться, аж нёбо зудело. Тогда-то Михе и приплыла в голову гениальная идея. — Как зовут-то этого…? — Михаил… Демидыч? — кое-как повспоминал Андрей. — Давайте…давайте знаете что — не Демидычем его звать. Хочется типа сказать — иди ты нахуй, Демидыч. А мы скажем…иди нахуй… Давидыч, во. Это как будто код такой тайный. Он не поймет, а мы понимать будем. Мало ли на какого Давидыча мы зуб держим, не придерется. И никакой милиции. Были бы потрезвее — задались бы вопросами, на кой черт вообще это все нужно, но как-то так складно Миха назаикался, что решено было — пока ещё можно — поорем всласть. И орали посылы мужику так, что в лесу совы на манер попугаев выучили треклятое «иди ты нннннахуй, Давидыч». На утро, с больными бошками, несвежими ртами и пустотой в душе отправились назад в город. На перроне их ждал Пашка-Наташка в какой-то дикой красной панаме, от одного вида которой начиналась мигрень, и с вонючей сигареткой в зубах. — Ну что, как вы…уфуфуф, не дыши ты на меня, Шура, отсюда чую, что хорошо. Понравилось? — Заебись было, — протянули дружно. — Давидыча не сильно тревожили? Повисла пауза. — А ты откуда знаешь про Давидыча, позволь спросить, — ради такого дела убитый вусмерть Андрей даже глаза приоткрыл. Пашка нахмурился. — В каком смысле «откуда»? Я ж вам сказал — Давидыча не тревожить, он за домом следит, когда нет никого. — Не трогали Давидыча, Паш. Все с ним пучком, — вывернулся Балу, родив единственный ответ, который спешащему по своим делам Пашке был нужен. Ключи отдали, по домам разбрелись — от отдыха отдыхать, отдеживаться, от родителей получать. Позже уже, протрезвев и порассуждав, сообразили: судя по всему, Андрей вспомнил неправильно, а Михе отчество не то что бы свежее в голову пришло, налепилось уже услышанное. И Михаил Давидович, получается, полночи слушал, как его нахуй посылает парочка невежливых чертей. Но милицию все же не вызвал — вот от этого было как-то стыдновато, но все не без надежды. В последующие поездки в Красный Бор воевали они с Давидовичем уже как-то интеллигентнее — он, злой как собака, стабильно, хоть часы сверяй, прилетал на их звуки музыки, а они все пытались объяснить, что у них, дескать, группа, и нужно иногда «ну знаете…репетиции там». Всех репетиций, честно признаться, от силы было штуки две — инструменты возить было больно муторно. Больше, конечно, бухали. — Да какая вы группа? — сплевывал Давидыч, нервно пучась на галдящих пацанов, — Что вы вообще о музыке знаете, засранцы? Шум один — вот и вся ваша музыка! — Ничего не…не шум! Не шум, когда идея есть! — начинал было закипать Миха, но его манифесты сердце Давидыча не трогали — он ругался почём свет, они продолжали галдеть и ржать. Из раза в раз без милиции. А по утрам, когда хором головами болели и на кефир молились, Давидович на весь двор им в укор свой магнитофон включал — бошки как арбузы на прилавке трещали от проверенной классики «Если б я был султан». Такие песни Давидович считал настоящей музыкой. Но так было на той даче привольно, что даже табакерочный мужичок не мог им испортить удовольствия — подумаешь, небольшая заморочка, перец для вкуса. Природа, шашлыки, песни у костра тесной компанией, попытки с девочками…шестнадцать лет, страшно вспомнить, когда это было все… — Думаешь, Горшку прям туда захочется? Он после больнички по-моему вообще хотеть разучился. Не знаю, Шур. Дождь все не прекращал лупить, на лужах волнисто пеклись мгновенные блины. Балу кинул бычок в канавку, в которой хлипким ручейком бежала темная вода — Вы, главное, езжайте. Там и выяснишь, чего хочется. — Ну так поехали с нами тогда, — хмыкнул Андрей, — Он что со мной не говорит, что с тобой, разницы никакой. Шашлы, костерок…что ты там ещё обещал? — Я тебе ключи достану у Пашки, — Балу хлопнул его по плечу и пошел наверх в репетиционку. Закрылась со стоном тяжёлая дверь, и Андрей сигарету свою докуривал уже в одиночестве, думая о том, в какие развесистые дали пошлет его угрюмый Горшок, предложи ему сейчас скататься «как в детстве» на какую-то дачу-срачу. В Египет ехать отказался, в Грецию недавно предлагали, в Италию наотрез… На Красный Бор Миха дал добро почти мгновенно. **** — Запашок тут, конечно, на убой, — Андрей рукой пытался разогнать затхлый смрад, но получалось так себе, на троечку. Комната была темная, недружелюбная, стылая — как и тогда, в пигалевы года, не привыкать. Уползший к окну Миха с любопытством оглядывался и зачем-то пальцами слегка постукивал по обитой деревом стене. — Чего ты там? — улыбнулся Андрей, приметив у Горшка росточки интереса, — Ищешь? — Что я ищу? — Ну не знаю, — чуть подрастерялся Андрей, который и вопрос-то задал ради вопроса, никак не ожидал, что собеседник ощерится, — Что оставил в последний раз, то и ищешь. Горшок с напрягом на него зыркнул. Всем собой — сутулой своей спиной, лохматой головой, бледным одутловатым лицом и нездорово горящими глазами являл он одно сплошное оскорблённое достоинство, незагоенную рану. — Я тут не был уже хер знает сколько лет, Андрюх. Вот что я по-твоему мог здесь оставить? Совсем уже ебанулись…блять. Ищешь…ничего не ищу, надо было бы, так нашел бы е-мое, думаешь не нашел бы? Не ищу ничего… Не буду я ничего искать, сказал же бля… «Твою-то… точно». Андрей глубоко выдохнул. — Да я не про это, Мих. Это…шутка. Не шутка даже, а просто так. Вообще не об этом. Ни о чем было. Миха тяжело поглядел на него и молча потопал с рюкзаком наверх. Лестница под его ногами повизгивала так, словно и думать не думала раньше, что по ней вообще должны ходить какие-то ноги. «Обидку кинул ни в хуй. А ведь понял же, что ничего такого не имел в виду. Молодец, Мих, по-взрослому». Андрей досадливо почесал лоб и плюхнулся на кривенький диван. Тоже бы разобрать вещи надо, переодеться, да настроение пропало начисто. О каких тут взрослых людях можно говорить, где они, эти люди взрослые? А с ним самим-то как говорить? Пока топали от станции до дома — Горшок то и дело смеялся, нефигурально тыкал пальцем в небо, если видел самолёты, задвигал старую байку про то, как отец его читать учил по какой-то советской книжке про аэродинамику («это… прикинь другой книги не нашел бл, если ему интересно, то и мне в пять лет блин должно было, ага»). Про мясо болтал, занудничал, чтоб Андрей не забыл апельсины в маринад закинуть. И вот на тебе, фу-ты ну-ты, опять понесло. На самом деле обсуждалось ведь не раз — и с врачами консультировались, и в группе терли между собой. Тяжело человеку завязывать, настроение скачет, надо поддержать, добрых слов не жалеть. Но ты один раз с болтовней сунулся, второй, пятый, десятый — а в ответ каждый раз то нахуй пошлют, то промолчат, то посмотрят как на долбоеба. Весь михин вид, с патлами этими исусьими и бешеным взглядом — эталонное «ты не поймёшь». Ну так куда уж мне, без дурки и клинических за плечами. Не дорос ещё, опыта не наскреб. А когда Горшок не бычит, что птичка за окном слишком громко чирикнула, то клюет носом, подтормаживает, словно отправился в другой мир на экскурсию… — На улицу сгоняю, — донеслось вдруг над самым ухом, — Миха нависал над ним и широченно улыбался, словно это не он только что, надутый, как мышь на крупы, топтал по лестнице с демонической физией «о как вы все ещё пожалеете». — Сгоняй, — осторожно улыбнулся в ответ Андрей. Из подобного ответа Миха никакой для себя угрозы не выдоил, весело сощурился и пошел во двор — как был, не переодевшись, в дорожной майке с ошалелым Вишесом. Чем наверху занимался — хер его знает, вряд ли даже носки с трусами из рюкзака достал. А он сам, Андрей, чем занимался? Как пень сидел, а надо бы мариновать, и шмот пыльный сменить с дороги. «Проблема в том, — философствовал Князь уже за длинным, под деревню, столом, выливая на мясо, кажется, все, что захватили из города, вплоть до пены для бритья, — Проблема в том, что…да даже не проблема, блять. Просто раньше было что-то у нас… контакт какой-то, склеечка особая. Можно было трындеть без умолку, а можно и без слов сидеть. Вот находил же Горшок какие-то другие манеры общения. И ещё как находил. О-хо-хо находил. Лучше бы некоторые и не находил». Андрей кривовато ухмыльнулся. Вспомнился год, когда они с парнями первую репетиционку заимели на постояной основе — и, естественно, дело это решили обмыть. Наприглашали хуй пойми кого, чуть не пол-Питера там потерлось, неформалы и неформалки всех мастей. Видели ночь, гуляли всю ночь, кто-то потиху отъезжал прямо на полу, кто-то уходил домой, кого-то из особо буйных уходили силой… Сам Андрей, выдув какое-то совсем уж нечеловеческое количество пива, к четырем утра расслабленно мял задницу на небольшом кожаном диванчике у барабанной стойки. Как бы следил, чтобы репетиционку не раздолбали в первый же день, но по большей части просто собирал глаза в кучку. Поглядывал на кирных друзей и незнакомцев, посмеивался негромко, когда кто-то особенно расходился, думал о том, чего бы такого повесить на голые кирпичные стены, чтобы понаряднее было. Может самому расписать? А вдруг потом съезжать придется? Вялую мысль о троллях, которые можно было бы намалевать прямо у окна («типа лезут»), прервало падение тунгусского метеорита — Андрею на колени мощно так, без церемоний, свалился кто-то длиннющий и абсолютно беспардонный. — А ты тут часом не попутал, Мих? — прохрипел придавленный Князь. — Подвинься, е-мое! Тут же места дохуя, — услышал он вязкий голос. После секундной возни пришлось сдать позиции — не на коленях же Миху держать, в самом деле? Он, взъерошенный, с диковатой лыбой, на вид был ну совсем уж невменько, но русую девицу с двумя колечками в носу, которая с хиханьками бультыхнулась с ним вместе на диван, это абсолютно не смущало. Отвоевав себе уголок, они принялись его активно осваивать — жарко тискались, Миха что-то горячо шептал девушке на ухо, изо всех сил тянул тощую шею, чтобы поцеловать ее то в щеку, то в ключицу, языком обводил колечки на носу, свободно бродил руками по… — Вот свалили бы вы, ну в самом деле, — буркнул Андрей, рассчитывая на обратный посыл — мол, сам вали, коли неудобно. Вместо этого Миха, моментом повернувшись к нему, влажно чпокнул подопухшими от поцелуев губами: — Хорошо сидим, Андрюх. Не бузи. И опять за дело. Все бы ничего, только вот плечо Андрея во всей этой дионисии-вакханалии становилось постепенно чуть не рулевым элементом и краеугольным камнем — Миха котом тёрся об него спиной, а что там с девицей творилось, Князь уже как будто и не видел — ему вдруг стало как-то не по себе. Захотелось развернуть Горшка и… потрясти слегка? Поглядеть ещё разок в карие, шальные, невидящие глаза, на глупое-преглупое лицо с раскрасневшимися губами, и подвижным носом, своей жизнью живущим…вот любопытно, когда Миха целуется, то нос его на ощупь такой же мягкий, как на вид?.. — Любишь посмотреть? — девица из-за михиной спины пьяно улыбалась ему смазанной помадой. Сбитый с толку спертым невесть с чего дыханием, Андрей не нашелся что ей ответить, а тут и Миха выгнул в его сторону голову так, что кадыком чуть не пробил шею. — Шудастэй о шудаго, — гулко пробасил он, подпевая бухтящим из динамиков клашам, поперхнулся, бессмысленно заржал. Не удержав со смеху равновесия, спиной завалился Князю на колени. Закрыл глаза, открыл, заелозил поперек андреевых ног в попытке подняться… — Блять, Миха, ну хорош уже, ну ебана, — Андрею отчаянно захотелось оказаться где-нибудь…не здесь; он чувствовал, как пылает его лицо, как горячо ему в груди, как не хочется ощущать на себе тяжесть валяющегося-извивающегося Михи, с задранным чуть не до шеи свитером, и как не может он отвести взгляда от дурацкой игривой ухмылки, расплывшейся темной девицыной помадой по наглой угашенной роже. — Такой уже ты… — Миха сам себе что-то надумал и весь от этих мыслей расцвел; вытянув ладонь, он прошёлся Андрею по светлым волосам — мягко, по-трезвому осторожно, без желания ошарашить. Нежданная, неожиданная ласка, от которой совсем уж невыносимо разнылось в груди. — Вставай давай. — Чего я… — Мне надо отойти. — Ку-куда тебе надо? — Поссать хочу. Ещё вопросы? — Неее, — разулыбался Миха, — Иди ссы. Но ты приходи назад. Хорошо сидим, верно же, Ол… Юленька? Олюленька согласно закивала — похоже, она уже засыпала, подложив под голову горшкову лодыжку, земля ей пухом. — Придёшь назад? Чего-нибудь придумаем…с тобой…придёшь, ну? Придёшь, Андрюх? Скажи, что придёшь. Приходи… — Да приду я, приду, уймись уже. Андрей кое-как выбрался из-под болбочущего Михи, который не особо был ему в этом деле помощник, пошел в коридор, продышался, а оттуда — прямиком потопал домой; без куртки, просто так, все положенные кварталы на своих двоих. Светло уже было как днём, но люди ещё не суетились на улицах, а от сизой воды зябко дуло, и город в отражении каналов был настоящий, а все, что вокруг Андрея столпотворилось, ни сном, ни явью назвать было нельзя. «Ты все это забудешь, дебил…по пьяной лавочке хрень какую-то творишь, а нам с тобой еще дружить сто лет. Ну тебя нахер, с руками твоими, с глазами, с губами, с вихрами, со спиной твоей кривой, с шеей, с ресницами…В жопу иди». **** В белом, с паутиной эмалевых тресок тазике розовели-бронзовели маринованные куски свинины — полюбовавшись слегка на аппетитные разводы, Андрей отставил работу и ополоснул руки холодненькой из ведра. Глянул в узенькое окошко — где там Горшок? — но его на горизонте что-то не виделось. Хотел же попросить огонь развести на кострище. Пока ещё прогорит… «Гулять пошел. В лес за яблочком. Ежик, блин». Вернувшись из клиники, Миха вдоволь понарассказывал, что там с ним делали и как лечили. Жуткие вещи, от которых без смешков под коленями дрожало. Андрею не все даже слушать моглось, но он оттерпел, понимая, что его нервы здесь — семечки, а Михе надо высказаться. Горшок поговорил-поговорил, получил свою порцию сочувствия, побыл в центре внимания — и замолчал на недели. Как будто задумался о чем-то, размышляет, но не хочет делиться — даже с Андреем беседы перестали быть такими легкими, как раньше, вязли, словно вездеход в зыбучих песках. Не такой он уже и вездеходный этот вездеход, как оказалось. — Развязаться хочет. Тон у Балу был непререкаемый — не сказал, а хлыстом дал по яйцам. — После такого-то, — Андрей с сомнением покачал головой, — Он же не дурак, понимает, что назад вернётся — в говно это, с ломками и капельницей в хуй. — Катетер, не капельница. Ну…будем надеятся, Андрюха. Тут ничего больше и не остаётся. Надеяться. Андрея, однако, подобный расклад на надежду не особо устраивал. Не признавшись тогда Балу — думал Князь о том же самом — что развяжется. Но Андрей разве не из тех, кто проблемы из рук не выпускает, пока не добьется своего? Сильный, ловкий, все мне по плечу? К тому же, ему казалось, что был у него в запасе фокус один, ключик и лекарство. Миха ведь если что без дураков и любит, так это андреевы тексты — буквы, звуки, фразы, предложения. Князю иногда даже хотелось, чтобы Горшок к нему самому относился с тем же вниманием, что и к историям, которые он рассказывает — ну да это сказка другая, не к месту сейчас. И Андрей с утроенной силой начал подъезжать на кривой козе — решил заполнить Миху звуками и словами по самое горло. Трещал, увещевал, разведывал, отвлекал, веселил — и вот тебе раз, абсолютно безуспешно. Такого сокрушительного поражения Князь на своем веку ещё не терпел. И обидно было до горечи. Горшок то лыбился как дебил дебилу, мол, что за ересь несёшь, то и вовсе нахуй посылал, мол, один побыть хочу. Как они раньше часами напролет болтать могли? О чем? Зачем? Все, что сейчас их рты могут родить — чуть глубже, чем о погоде, ей-богу. Появилась в их беседах несвойственная осторожность — не всех тем стоило языком касаться. Даже слово «баян» Андрей заменил разок «аккордеоном», когда обсуждали варианты для альбомных записей. — Какой аккордеон, Князь, чё ты вообще… — тут же вызверился прозорливый где не надо Горшок, — Как скажешь хуйню, так хоть…в самом деле…Баян — он же с кнопками. Чё ты…убрал, думаешь, я слова «баян» не переживу, что ли? Сразу герыч искать пойду, что ли? Пиздец ты в меня веришь, смотрю. Спасибо, блять. А хотел ведь как лучше. Слова специально перебирал, чтобы не задеть — и прямо в яблочко попал, сорвал Ахиллесу пятку к ебене матери да по самое колено. Повертевшись ещё минут десять в кухонном углу, Андрей решил выйти на улицу — подышать воздухом без перца и майонеза, поискать Миху, от которого так и не было ни слуху ни духу. Летний день набирал, наливался сливой — кусты дикой малины шушукались с ветром, птицы звенели, гудели пчелы на клевере, заросшая лужайка пахла дурниной. По таким пейзажам только сочиненьица школьные писать. А в центре всей этой наивной пасторали, достойной рисунка на нежном фарфоре, развалился здоровенный, весь в черном, мужик в позе русской йоги — когда обещал себе только две рюмки, а вот уже и бутылка пустая, и руки-ноги сами решают, в какие стороны двигаться. — Миха? Ты чего это? Нормально все? — Андрей подбежал было, но с одного взгляда понял, что тревожиться не стоило. Горшок слегка приоткрыл глаза и тут же закрыл — солнце по ним беспардонно лупануло. — Да я это… сплю просто, — мято произнес он, скорчив рожу, — Разморило чёт. — Ну, спи тогда. Так а… может в дом пойдешь? На траве не холодно? Может принести чем накрыться? — Не, нормально, Андрюх. Я…немножко… Нормально могло было быть, конечно, только Горшку — лохмами по земле водить. А он ведь и впрямь вздремнуть решил, не соврал, не сыграл — и минуты не прошло, как засопел на траве. Такое после клиники частенько бывало — ему как будто подзарядки не хватало, а к той, что раньше помогала, прикасаться уже нельзя. Андрей хотел было идти дальше — шашлы сами собой не пожарятся — но что-то его будто гвоздями к земле прибило. Он подумал об одеяле, чтобы Миху то ли накрыть, то ли под него подстелить, но чтобы одеяло принести, надо было уйти — а этого мозги ну совсем понимать не хотели. Потоптавшись и повздыхавши, он уселся рядом с дрыхнущим другом и постарался как можно аккуратнее переложить михину голову с земли себе на ногу, чтобы тот не проснулся. Получилось, конечно же, скромненько — только он свои топорные манипуляции выполнил, как на него внимательно уставились два совершенно детских карих глаза. Миха молчал — просто смотрел Андрею в лицо, и сложно было понять, ждал ли чего-то или сам к чему-то готовился. Князь же попросту не знал, что сказать, какие слова к этой нелепой ситуации подобрать. Потому-то, наверное, интуитивно вернулся во времена, когда буквы и образы были вовсе не нужны, а мама умела лечить любые горести одним движением рук. Он мягко дотронулся пальцем до кончика михиного носа, нажимая на невидимую кнопку здоровья, судьбы и юных мечтаний. Глаза в ответ заблестели. — Ой. «Вот тебе и «ой», — чуть было не сказал Андрей, но даже эта пустая фразочка в ушах зашумела подступающим цунами, была лишней, непрошенной, ненужной. «Вот тебе и «ой», Миха. Как же так все вышло? Как ты здесь оказался?» А Миха его мыслей не услышал, но, приметив в андреевом лице лёгкое замешательство, тотчас сник, отвёл взгляд, словно игра закончилась, так и не успев начаться. Андрей, все больше набираясь смелости, без единого звука проводил ладонью по темным волосам, прибирал спутанные прядки со лба, приглаживал пальцами жёсткие брови. Миха, отвечая на неуклюжие попытки утешить, терся лбом об его руку — и все в молчании, не так даже — в обоюдопринятой, охраняемой обоими тишине. Косыми смущенными улыбками они делились друг с другом, каждое движение должно было стать последним, но Андрей все продолжал касаться, Миха все живее откликался — шутка ли, неделями не говорили толком, а сейчас остановиться не могли. Пока без слов, но словами иногда нужного и не скажешь, их просто не хватит, будь ты хоть трижды сказитель и четырежды менестрель. «Вслед за мноооооой на воооодных лыжах ты лееееетишь…». — Сука блять! Князь подскочил как ужаленный. Музыка грянула так неожиданно и была настолько громкой, что, казалось, это собственный мозг его подвёл, щедро заполнив всего себя и тело впридачу киселем из магомаевских басов. Михиной голове от князевой нервной ноги тоже слегка досталось — но Горшок, как ни в чем не бывало тряхнувши башкой, быстро устроился обратно — ещё и с гринчевой лыбой во все лицо. — Давыдыч, живой, скотина! — весело заболботал он, — Это ж деду…неймётся, блин, опять доказать хочет, что панк — не музыка. А ведь сам-то панк и есть, е-мое. Во как с магнитофона прет, а! — Ему бы уже о земле думать, Давидычу этому, — буркнул Андрей, который вмиг застыдился того, что дал такого труса. И почему, интересно узнать, Миха не усрался — он-то обычно куда более дерганный, а сейчас прямо кремень… — Верниииии мне мууууузыку, без муууууузыки тоскааааа… — мастито подпел Горшок и тут же абсолютно счастливо рассмеялся, — Ну как, Андрюх? Получилось у меня, как там? — Лучше получилось, — отозвался Андрей пару мгновений спустя: он и сам не знал, зачем отнёсся к этому дурашливому вопросу со всей серьезностью, на какую только был способен, но сказал как чувствовал, — Пойдем шашлы делать? Миха в ответ так широко зевнул, что иной человек бы челюсти лишился, вздумай повторить этот подвиг. — Пожди. Я ещё не совсем… эээээ-аааааа-ух… выспался. Давай пару минут ещё… Андрей поспешно кивнул — воля твоя, барин, сидим дальше. И не смущало ни капли, что Горшок даже на пять секунд глаза не закрыл, а всё что-то увлеченно трещал, пел кусочками и много смеялся. Шашлы, конечно, сами себя не пожарят…ну да и черт с ними, без них сейчас хорошо.