Жаркий день в Татарасуне

Фиолетовый от энергии электро ручей чуть слышно журчит, игриво прыгает по плоским камушкам, смеётся искрящимися молниями и бежит, бежит, бежит вдаль, словно зовя за собой, увлекая, маня — безмятежный, чистый, весёлый… прямо как сам Кадзуха. Самурай сидит на берегу, удобно устроившись на большом булыжнике. Он всё такой же статный и красивый, несмотря на то, что через две или три недели ему предстоит произвести на свет ребёнка, и округлившийся живот заметно выступает под свободной одеждой. Нет. Сейчас он даже красивее, чем когда бы то ни было. Странник сидит поодаль, под деревом, и смотрит на него, не отводя взгляда. Тень кроны аралии рваным ажурным рисунком накрывает его, солнечные пятна дрожат на просторном бело-голубом кимоно и черном уманори. Сегодня жарко, очень жарко. Он и рад был бы остаться в прохладной мастерской среди леса, куда не заглядывает всеведущее летнее солнце и где ещё царит лёгкая прохлада. Но возлюбленный примчался к нему с утра пораньше, возбуждённый, радостный, нетерпеливый, схватил за руку и, не терпя возражений потянул за собой. — Пошли, пошли! Помнишь, позавчера я рассказывал тебе про ручей? Сегодня после ночного дождя он так широко разлился… Пошли, полюбуемся вместе. Нехотя он оставил заготовку для катализатора на верстаке, и, едва успев вымыть руки и снять фартук, вышел из сумрачной мастерской в пронизанную полуденным солнцем летнюю жару. Дождь действительно наполнил небольшой ручеёк, сделав его гораздо полноводнее — и это было единственным напоминанием о том, что в ночи его тяжёлые капли барабанили по крыше и разбивались о стёкла их уютного небольшого домика. Все остальные следы ливня высушило безжалостное июльское солнце. — Кстати, похоже, ливнем с гор принесло немного нужных нам кристаллов. Смотри, ты ведь искал для катализатора именно эти самоцветы? Кадзуха сбрасывает сандалии и шагает в воду, заметив на дне кусочки электро кристаллов. Многие татарасунские водоемы стали токсичными из-за избытка элементальной энергии. Но здесь, в окрестностях полузаброшенной деревеньки, где они поселились после возвращения Странника на родину и прожили уже почти полгода, вода в колодцах, ручьях и прудах лишь слегка наэлектризована. Это только делает её вкуснее. Странник изнывает от жары, даже здесь, в густой древесной тени, а вот Кадзуха на неё даже внимания не обращает — ему хорошо, ему по нраву палящие лучи солнца, ему нравится сине-зеленая и пурпурная листва татарасунских деревьев, ему нравится запах воды и безоблачное небо с фиолетовым оттенком. Набив карманы фиолетовыми кристаллами, Кадзуха падает на спину, раскидывая в сторону руки, и смотрит в небеса, словно хочет разглядеть в них что-то, и светлые волосы рассыпаются, путаясь в низкой голубоватой траве, которая кажется тусклой в сравнении с живым, ярким, озорным огнём его красных глаз. — Этот оттенок… С чем бы я его сравнил — с цветом сумерских роз или с цветом мерцающих сквозь воду электрических кристаллов… Иди сюда, взгляни, ну же! Очарованный воодушевлённым тоном его голоса, Странник встаёт. Нет, всё-таки летом в Инадзуме слишком жарко, понимает он, когда выходит из-под защиты ветвей аралии прямо под невыносимо яркие полуденные лучи. Хорошо хоть облезнуть на солнце его кожа не может… Он подходит к Кадзухе — тот, довольный, лежит на траве, сладко жмурясь, и вслепую протягивает к нему руки. Улыбается и наклоняется, ловя губами чужие губы. Отросшие фиолетовые волосы щекочут щёки Кадзухи и тот, смеясь, отбрасывает их с лица. — Иди сюда… Июльская жара отходит на второй план, когда два тела сплетаются в объятьях. Крепкие руки Странника обхватывают крепкое тело любимого. Горячо так, что жара летнего полудня кажется не такой уж и жаркой, и кровь кипит, и голова идёт кругом. Кадзуха улыбается, он обнимает Странника за шею, ласкает плечи и спину, откидывает голову назад и смотрит в небо. В последние два месяца Странник обходится тем, что удовлетворяет возлюбленного руками и ртом — возможно, это излишняя предосторожность, но меньше всего ему хочется навредить ему и их будущему ребёнку. Он ласково гладит округлый живот, развязав неплотно завязанный пояс, принимается за уже привставший член, обводит языком бархатистую головку, посасывает её, глотает несколько капель смазки. С жадным нетерпением берёт в рот, сосёт до головокружения, стараясь доставить как можно большее удовольствие. Кадзуха сладко вздыхает, закрывает глаза, отдаваясь искусному процессу. Ствол наливается тяжестью, мышцы бёдер непроизвольно напрягаются. Вскоре он чувствует приближение оргазма, его дыхание становится сбивчивым, и он, подбадриваемый шорохом листвы и негромкими, но очень непристойными звуками, которые издаёт Странник, тихонько стонет, извиваясь в траве. Ещё секунда, ещё одно мгновение — и мучительная вспышка наслаждения выбивает из него приглушённый вскрик. Рот Странника наполняется тёплой вязкой жидкостью, которая струится по подбородку. Он со вздохом приподнимается — и ложится рядом, притягивая Кадзуху к себе. Тот пристраивает голову у него на плече и задумчиво водит пальцем по бледной груди, мокрой от пота. Странник краснеет: Кадзухе нравятся грубые швы, соединяющие части искусственного тела. Он любит касаться его суставов, очерчивая контуры этих впечатанных в кожу и плоть зазоров, которые затянулись, но не разгладились до конца после того, как Эи вдохнула в свое создание жизнь. Странно, что ему кажется красивым это уродство. — А завтра или послезавтра пойдём за малиной? Помнишь, я говорил, что здесь неподалёку её целые заросли. В такую погоду она быстро созревает, наверняка уже можно собирать урожай. Странник не отвечает и даже не особо вслушивается в слова — просто лежит, поглаживая распущенные светлые волосы, запоминая этот день, и эту жару, и тёплый пламенный взгляд, и гибкое тело в своих объятиях, и примятую траву, и потрескивание наэлектризованного ручья… Через неделю они поплывут на остров Наруками: будет лучше, если Кадзуха разрешится от бремени под присмотром опытной повитухи. Всё-таки его тело не подходит для лёгких и безболезненных родов, из-за узких бёдер и строения тазовых костей могут возникнуть проблемы. Но его как будто совершенно не тревожат эти мысли, которые не уходят из головы Странника. Люди так хрупки, так уязвимы. Затушить огонёк жизни простого смертного слишком легко. Да, Кадзуха молодой, здоровый и сильный — однако Странник не может не переживать за него. — …а когда будем в столице, возьмём несколько заказов на изготовление зачарованного оружия. И я всё ещё помню, что обещал купить тебе набор инструментов для чеканки. Он отстранённо кивает и поднимает взгляд в ясную высь. Солнце монеткой моры сияет на фиолетово-голубом шёлке небосвода, бескрайним куполом раскинувшегося над плавящейся от жары Татарасуной. Должно быть, ребёнок Кадзухи будет совершенно обычным человеком. Почему-то Странник уверен, что это будет девочка. Красивая девочка с роскошными пурпурными волосами, глазами, как два аметиста, статная и горделивая. Она проживёт обычную человеческую жизнь. Странник родился из страха смерти, перед лицом которого века назад предстала Эи, чтобы стать для неё живым склепом. Сложись всё иначе — и именно в нём она похоронила бы саму себя, спрятавшись от беспощадного времени там, где сейчас погребена любовь к ней, и где всегда так сильно болит от мыслей о ней. Что она бы сказала, если бы узнала, что он победил время иначе, что её род продолжится во внуках и правнуках? Неважно. Пусть это останется только его тайной. Эи незачем знать о том, что когда-то она пощадила его и обрекла на чуждое его природе существование вместо того, чтобы быстро и безболезненно уничтожить. Кадзухе незачем знать, что он носит под сердцем дитя своего кровного врага. Их дочери незачем знать, что её отец — не человек, что он был рождён не в любви, как она, а в страхе и отчаянии. Её жизнь не обязательно будет лёгкой и безмятежной, не будет долгой, но в любом случае будет лучше, чем его жизнь. Так пусть её не омрачает древняя и великая, но в то же время позорная родословная. Иногда неведение лучше отвратительной и тяжёлой правды… — …ты счастлив? — Кадзуха трётся щекой об его щёку. — А ты? Самурай удивленно моргает — и отвечает безмятежной улыбкой. — Абсолютно. Без лишних слов Странник утвердительно кивает. За столетия своей жизни он ещё никогда не был таким счастливым.