Cверхновая

Молодой король в своём маленьком рае под названием Гора плодов и цветов, импульсивный, но заботящийся о своих подданных. Он готов всегда прийти на помощь, если того требовалось, и это было взаимно с его народом. Укун был не из тех, кто боится темноты, но с недавних пор это изменилось. Он не может сказать, в какой именно момент он начал чувствовать на себе взгляд. Одинокие темные ночи уже не казались такими «одинокими». Это чувство присутствия, появляющееся в кромешной ночной мгле сводило с ума. Мурашки, как чужой взгляд проходились по спине, обнажая нервы и так не самой стабильной обезьянки. Постоянные оборачивания и трехразовый обход вокруг местности утверждали, что Царь обезьян находится один… но шестое чувство подсказывало, что что-то не так. Ночи превратились в настоящий кошмар, спать было невозможно, из-за чего стали не редки слова, что Укун выглядит уставшим и не нужна ли ему помощь. Но он всегда отмахивался, придумывал отговорки. Негоже царю, да темноты бояться. Спустя два месяца бессонных ночей и сонных дней это перешло все границы. Помимо взгляда и чужого присутствия отчетливо ощущались чужие прикосновения. Ни звука, ни мелькнувшей тени, никаких признаков, что одиночество нарушено. Но стоит после тяжелого дня и пару ночных часов с паранойей прикрыть глаза, как, казалось бы, чья-то рука невзначай заденет тебя. В то время как ты, совершенно один. Это вводило в безмолвный ужас, либо что-то пыталось свести его с ума, либо крыша уже окончательно поехала. Конечно, после такого «контакта» спать никогда не получалось, учитывая не пропадающее чувство слежки. Он обходил гору множество раз, оправдываясь перед другими, что это «ночной обход», а вовсе не попытка занять себя на время бессонной ночи. Но куда бы он ни шёл, взгляд шел за ним по пятам, на какие бы высоты он ни залазил, в какие бы укромные и глубокие пещеры он ни спускался, как быстро бы он не перемещался, чужое присутствие слишком хорошо ощущалось. Спустя неделю эта проблема вошла в абсолют, Укун, лишенный ночного сна не мог оставаться «один». Теперь, даже днём, когда к его компании никто не присоединялся, он чувствовал страх и взгляд. Даже днём паника и паранойя его не оставляли, стоит ему остаться одному. Что же сделал молодой Король обезьян? Правильно! Избегание — лучшее решение проблемы. Посидеть с новорожденными, помочь в готовке или шитье, или может даже устроить неожиданный пир для всех! Что угодно, лишь бы не оставаться «одному». Но даже так нельзя было избегать «одинокого» время препровождения. Один из вечеров как раз таки был таким, когда нет другой компании, кроме себя любимого, и этого дико надоевшего чувства слежки. Только он и его тень, так откуда это чувство? Тень… Укун задумался, смотря на черное пятно под собой. Он ничего не знал про теневых демонов, существуют ли они вовсе, но с другой стороны, каких чудес в мире только не бывает. Он нагнулся к черной фигуре подобной ему, пристально разглядывал. Ничего, что могло бы вызвать подозрений. Какой дурак, точно с ума сошел. Стоило ему только подумать о том, что это просто его больная голова, как тень приобрела фиолетовые глаза и хитрую улыбку. Крик ужаса короля обезьян, наверное было слышно через океан…

***

— Ты совершенствуешься очень быстро, Мк! Очень хорошо! — Укун похлопал тяжело дышащего мальца по плечу. — Спасибо, — Манки кид посмотрел в на экран своего телефона. Какой же всё-таки экран разбит, ему уже давно пора приобрести новый. — О черт, я обещал Пигси и Тенгу провести с ними время, извиняюсь, до встречи! — Какой все-таки гиперактивный малец, стоило отдышаться, как его и след простыл. Дети такие неугомонные… Вот оно, спокойное одиночество, ещё один из бесконечных закатов, которые Укун видел точно больше тысячи раз, но идти против традиции и маленьких подданных, ожидающих его присутствия он не мог. Спокойный ветер, нежная зеленая трава и пара белых обезьян, которые легли на своего короля. Ощущение, будто ты один в целом мире, прекрасно, но невыносимо одиноко. Даже не смотря на то, что никто от него ничего не ждёт, что никто не сделает больно, что он не сделает больно другим, что жизнь была полностью свободна от чужого мнения, было ужасно тошно. Но он прекрасно знает, у него нет права на счастливую жизнь с близкими людьми, больше нет. Он должен держать дистанцию. И он будет делать вид, что всё хорошо, будет тренировать Мк и смотреть на его счастье с друзьями со стороны, не имея права вмешиваться. Это новый том с мальцом в главных ролях, его друзья и его победы. Свою книгу Укун испортил сам, и он имеет право винить в этом только себя. Солнце почти скрылось за горизонтом, оставляя после себя золотую дорожку на воде. Ветер уже с большим напором ласкал тело сидячего на траве короля. Шум листвы, дремлющие обезьянки вокруг, всё прекрасно, но подождите. Что за чувство слежки? — Зачем ты здесь, Лю эр? — Укун слишком хорошо знает эти тени, он знает его даже лучше чем хотелось бы. В голове короля обезьян нет злости или ненависти, только бесконечная тоска. Тень под ним вдруг обрела форму и, мелькнув фиолетовым глазом встала за спиной великого мудреца. — М? Ты так быстро понял, что это я? — Укун даже не оборачивается, ему это не нужно, он отлично понимает, что если бы Макак хотел драки, то это было бы как минимум не здесь. — А так хотелось посмотреть на твой страх снова, ох, помню я так наслаждался когда первый раз тебя разыгрывал, думал, даже оглохну в итоге от твоего крика, ха-ха, господи твоё лицо было пре… — не успел он договорить фразу, как его перебили. — Это длилось всего неделю!!! Я даже не знал, что такие как ты существуют!!! — Оборачиваясь, чтобы смотреть в лицо теневой обезьяне, крикнул Король обезьян, не в силах больше выслушивать пассивно-агрессивные унижения, которые Михоу может продолжать часами, черт, он в этом уверен. Маленькие подданные подпрыгнули от резкого звука и разбежались кто куда. — Хм, разве? Я уверен, что ты не мог меня заметить минимум полгода. — Они были оба неправы, и оба прекрасно это осознавали, но никто это не признает. — Это чушь и провокация! Вам стоит поговорить с моим адвокатом! — Укун встал с земли и сложил руки на груди, изображая насколько он «оскорблен» поведением своего гостя. — Хм, с каким именно? Я уверен, что у великого мудреца, равному небу, их было много. — Макак старался сложить максимально двусмысленный посыл в свои слова, которые он говорил с хитрой улыбкой. — Да, что вы такое говорите! У меня всего один! — он точно понял грязный мотив, отвечая тем же, с напускной возмущенностью. В ту же секунду Макак оказался слишком близко. — Разве? Казалось, что вам определенно нельзя было обойтись одним, Ваше величество. — Настолько близко, что можно было ощущать чужое дыхание. Макак ухмыльнулся и, развернувшись, собрался уходить, но его грубо схватили за запястье и поцеловали. Он прекрасно знал, что Укун поведется на эту провокацию, он знает его даже лучше, чем хотелось бы. Он сделал это специально. Их уста переплелись в жадном поцелуе, в грубом, настойчивом. Макак сжал волосы на затылке золотой обезьяны, прижимая ближе, получая в ответ довольную ухмылку. Он знает, насколько король обезьян любит целоваться, как именно он любит. Как бы он ни пытался забыть слабые места, предпочтения, тело, взгляд, вздохи и его самого, у него никогда не получалось. И в скольких бы телах Михоу ни пытался забыться, у него никогда не выходило смыть с себя его касания, касания, к которым он в итоге вернулся. Укун обязательно должен знать об этом, о том, что он не скучал. Укун целуется ненасытно, суёт в чужой рот свой язык, наводя там свои порядки, прижимается как можно ближе, берёт всё, что может, и даже больше, он явно будет жалеть, но это будет потом, сейчас он хочет, отдаться желанию, почувствовать снова, что они вдвоём. Он не давал себе забыть тело, лицо, повадки, взгляд и его самого, забыть, насколько тяжёлый грех совершил. Он не позволял себя трогать, ласкать другим, пытаясь не стереть его ласки. Спустя столько лет Укун всё ещё старался принадлежать только ему. Макак точно не должен знать об этом, о том, как он скучал. Великий мудрец повалил теневого демона на траву, не прерывая поцелуй, он точно не собирается останавливаться, даже если будет проклинать себя за эту слабость после. Михоу не против, даже несмотря на то, что это может быть ошибкой. Сейчас они одни в целом мире, истосковавшиеся по друг другу, разбитые и одинокие, но не сумевшие забыть сладкий вкус чужого тела. Макак уверен, небесная обезьянка может целоваться вечность, этот идиот не может жить без этого. Он переворачивает Укуна на спину, а сам устраивается между ног короля, разрывает поцелуй и слышит огорчённый вздох. Он не меняется. Михоу снимает с себя кофту, Укун делает аналогичное действие, притягивает за шею и снова впивается своими губами в чужие. Великий мудрец чувствует себя эгоистом, и он правда такой. Он хочет ощущать, трогать, поглотить полностью, чтобы Макак снова стал только его. Хочет любить и получать любовь в ответ. Хочет просыпаться вместе и засыпать тоже. Он хочет чувствовать и целовать, целовать, целовать. Он скучал, он ужасно скучал, но прекрасно осознавал, что права такого не имеет. Он конченный эгоист. Макак переходит поцелуями на чужую шею. Он не признается даже самому себе, что жаждал этого. Он злится, он ненавидит, но не может не думать о нем, не может перестать желать. Он чувствует себя слишком привязанным к Укуну, будь проклят чёртов король. Он принёс Макаку боль и смерть. Оставил не только физические шрамы. Он кусает чужую шею, оставляет красные засосы, в ответ чужая рука с дискомфортом сжимает волосы у корней, второй прижимая ближе, обнимая, зарываясь когтями в угольную шерсть. Он, как голодный зверь слизывает капельки крови от острых клыков, со светлой кожи. Тянется к чужим штанам, стягивает прочь, гладит руками от шеи, по животу, вниз, игнорирует особенно чувствительное место, истосковавшееся по чужим ласкам, по его ласкам, больно царапает внутреннюю часть бедер. Руки Укуна трогают уши, аккуратно, нежно, невесомо. Сладкие ощущения одновременно у двоих стучат в сердце, угрожая разбить. Волны возбуждение накатывают, пытаясь утопить. Воспоминания и боль бьются в голову, обещая сломать. — Лю эр, пожалуйста…— Укун рвано дышит, нагой и перевозбужденный. Просит, о своём эгоистичном желании. Он хочет скулить, унижаться, лишь бы получить желаемое, но держится, пока что. И Михоу исполняет, суёт руку в тень, доставая бутылёк, льёт содержимое на пальцы, проникает в чужое возбуждённое тело, отвлекает от дискомфорта глубоким поцелуем. Он не может не выполнить просьбу, никогда не мог. Он не хочет думать о его удовольствии. Но не может иначе. Эти глаза пленили его, эти губы забрали душу, и его оковы не пропали даже после смерти. Им не сбежать друг от друга, им не сбежать от себя. Укуну хочется плакать, но он стонет в поцелуй, выгибается, когда проникает второй палец, когда они сгибаются под нужным углом. И Макак ловит каждый стук сердца, глотает каждое мычание. Он вытаскивает пальцы, отстраняется от губ. Картина маслом: великий мудрец, разгоряченный, возбужденный, готовый, смотрит глазами полными желания. Михоу старается игнорировать тоскливую пелену, затуманившей золотые похотливые глаза под ним. Теневой демон сильнее разводит чужие ноги, входит медленно, слышит, как перехватывает дыхание у короля, но он входит на всю длину. Он не хочет быть нежным с ним. Больше не хочет. Он даёт привыкнуть жалкие пару секунд, после выходит и входит снова. Тело под ним содрогается, скулит, царапает землю и вырывает траву. Укуну больно, но он не оттолкнёт. Он прижмётся ближе и стерпит. Он заслужил это, он своими руками испортил собственного Михоу, разбил. Теперь он пожинает плоды, и он хочет этого, хочет, что бы он был груб. Движения чужого тела заставляют мысли вернуться в былое время, когда они, молодые и влюбленные упивались друг другом, пьянели от чужих губ, замирали от чужих слов. Но этого больше нет. И этот факт разбивает сердце и царапает осколками душу. Они оба ненавидят то, что происходит, и оба хотят, чтобы это никогда не кончалось. Забыться всего лишь раз, насладиться снова и никогда после. Чувства переполняют обоих. Макак не сдерживается, входит грубо, резко, заставляет сходить с ума, кусать губы до крови, кричать. Укун чуть ли не бьётся в агонии, слезы подступают к глазам, не от ощущений, от чувства вины. Он целует, они переплетаются языками, держится за это как за спасательный круг, чтобы не утонуть в отчаянии, в страхе, который холодом проходится по щекам, он отстраняется. — Мне жаль. — Укун плачет, из него выбили последние силы сдерживаться. — Мне так жаль. — он скулит, он разбит. Он знает, его вина слишком велика, чтобы просить прощения, чтобы надеяться на искупление. Но ему безмерно жаль, это он должен был умереть, а не Михоу, это он заслужил смерти, а не теневой демон. Он ранил самое дорогое, что у него было. Он уничтожил то, что больше всего ценил. Макак не хочет это слушать, его сердце пропускает удар. Он провёл одинокие ночи в боли после воскрешения не ради этих слов. Он плакал не из-за смерти, а от факта того, кто эту смерть ему принёс. Он не хочет слышать раскаяние, не хочет слышать плач, он целует снова, лишь бы эти слова прекратились. Движения становятся быстрее, удовольствие выходит на новый уровень. Укун выгибается, откидывает назад голову. Он задыхается в слезах, в стонах, в удовольствие и вине. Мысли путаются, оставляя жалкое «прости, прости, прости, прости…». Он цепляется за чужую спину, царапает. Слезы градом льются из глаз. — Мне так жаль, лю эр. — он в бреду молвит одни и те же слова. — Мне невыносимо жаль, — он кричит в истерике. Он чувствует, как его разрывает от каждого движения, от тепла чужого тела. От эмоций. Он захлебнётся, сойдёт с ума, нервы, как струна натягиваются, обещая лопнуть. Макак готов отрезать себе уши прямо сейчас, только бы не слышать этого. Он ускоряется, действует рвано и грубо, чтобы лишить Укуна возможности говорить. И это работает, звуки под ним напоминают то ли стоны, то ли крик, и он согласен на это, лишь бы не слова, вскрывающие старые, гнойные раны. Удовольствие сносит крышу, они разобьются вместе и не соберутся вновь. Оргазм настигает их одновременно, выжигая на их сердцах новые шрамы. Мир взрывается болью, смешанной с неземным удовольствием. Тело содрогается, кажется, что ещё вот-вот и оно сломается. Они забылись, но не подумали, что будет дальше, а дальше только пучина отчаяния и пустоты, которая затянет их и никогда не отпустит. Укун закрывает руками лицо, слёзы предательски текут по щекам. Он сломался, разбился, раскололся на миллион осколков. Макак уничтожен, подавлен. Он целует короля в лоб. — Прощай, персик. — он звучит так, будто сейчас расплачется, и это правда так. В ту же секунду он растворяется в тенях, уходит как можно дальше. Он не хочет слышать. Укун взрывается в истерике, он выпотрошенный больше кричит, чем рыдает. Один.