сквозь тропики времен

летними вечерами в сумеру обычно очень туманно. так происходит из-за огромного количества рек, которые здесь протекают и питают гигантские деревья — зато это обеспечивает повышенный кислород и продолжительность жизни гораздо больше, нежели в каких-либо других регионах. в гандхарве, как обычно, тихо. можно услышать лишь невнятную речь попугаев моментами и тонкий звук их лихорадочной чесотки — они чистюли, привыкли выдергивать себе половину перьев ради красоты и удобства. один из таких охраняет главную палатку лесного стража, отвечающего целиком и полностью за лес авидья. «непростая у этого малого работа», — сказал бы любой ученый, а тигнари, услышав, как о нем отзываются, лишь расползся в клыкастой улыбке и задрал бы подбородок повыше. потому что работа здесь действительно непростая — это знают все. только есть один нюанс — тигнари, признаться честно, она нравится. сердце пропускает удар, когда он видит маленькие побеги нового растения, душа щебечет прямо как после сытного обеда, и вдохновение так и норовит не выйти, а вылететь из чего-то — тигнари не уверен, — находящегося ниже солнечного сплетения. ему нравилось, когда сухие ветви задевали одежду, — он чувствовал, что они сами намекают ему на то, что он должен их подрезать. некий маленький намек на их сотрудничество. они ему — знания, практику и продовольствие, а он им — всю свою любовь. в амурте тигнари был одним из лучших учеников в силу своих возможностей, беря от фенековых корней все самое полезное: он ночами сидел над изучением видов грибов и трав. собственно, к чему стремился — то и получил. теперь все сокурсники знали тигнари, как главного стража самого богатого леса сумеру — леса авидья. завидная работа. но они тоже достигли высот: кто-то уклонялся в специфику кшахревара, а кто-то получал кругленькие суммы за сдачу проектов в хараватате. впрочем, тигнари рад, что, в какой-то мере, не отрекся от своего даршана и продолжает носить имя известного ботаника. много друзей повстречалось ему еще в учебное время. например — кавех. сейчас является самым знаменитым архитектором сумеру. он известен как сквернословящий выходец кшахревара — хотя там и так достаточно много высокомерных и вредных личностей (все в силу специальности). но он — нечто. такому противоречивому человеку только позавидовать можно. позавидовать тому, как успешно он вырывается из ямы долгов и каждый день борется с самим с собой, пытаясь избавиться от детских травм. солнце уже достаточно низко, и тигнари решает, что копаться здесь в ночное время без фонарика бесполезно. в лагере ждет коллеи, у которой нужно проверить домашнее задание. коллеи, которая в последнее время улыбается все чаще, думая о скорой поездке в мондштад. нужно будет обеспечить ей самый безопасный путь, а ближе к весне и самим с сайно съездить. но до этого еще полгода, а пока остается только жить размеренно и иногда позволять себе выбраться в город исключительно по деловым вопросам. сайно бы назвал это куда проще: дружеские посиделки и непреодолимое желание сыграть с лучшими игроками в карты. выпить вина, расслабиться, наговорить всяких глупостей и перед тем, как отправиться в гандхарву, за таверной поцеловать сайно в губы. потому что тигнари будет скучать. да, у него дурацкие анекдоты и такое же дурацкое желание быть свойским. когда-нибудь он обязательно поймет, что в его компании он всегда будет самым желанным. по дороге в лагерь тигнари замечает странные следы босых ног на мокрой почве. слишком уж знакомые ступни... решает долго не думать, а выяснить все непосредственно в домике. на самом-то деле тяжело назвать это так, как его называет тигнари. хижина или палатка, покрытая листьями и укрепленная парочкой веток, аккуратно отполированных. смысл в том, что тигнари действительно считает это место своим домом. домом коллеи — тоже; он, в некотором роде, зовет их семьей. как настоящий старший брат, взявшийся за воспитание младшего ребенка вместо родителей. у коллеи нет ни матери, ни отца, а значит, он обязан воспитать ее так, чтобы она никогда этим не огорчалась. чтобы она помнила, что у нее всегда есть тот самый наставник, учитель, или тот, кого она может назвать родителем. он всего лишь желает, чтобы она была счастлива и здорова. трава из-за дождя пахнет слишком остро, в чувствительный нос тигнари забивается цветочный и сырой аромат. вообще-то дожди в этом районе — приятное событие. при них всегда по-настоящему можно расслабиться и не ходить поливать некоторые места с слишком сухой почвой, оставшейся после зоны увядания. в места, к которым не пробиваются капли речной воды. удивителен как раз факт того, что человек, пришедший в гандхарву, шел к лагерю по сырой земле, хотя есть простой способ обхода — идти по возвышенности и аккуратно спуститься по навесной лестнице. но, видимо, этот человек не любит простые пути — тигнари улыбается своим догадкам. в лагере его встречают кровавые бинты, валяющиеся на досках деревянных полов. кончики ушей в панике дергаются, а глаза округляются. приходится ускорить темп, но побежать все равно не получится — навес сегодня не успели повесить над лагерем, а значит, идя по искусственной тропинке, можно поскользнуться и спасать придется не таинственного гостя, а свой копчик. и вдобавок полдня сушить мокрый хвост. тревожиться за людей, пришедших в лагерь, — это нормально. тигнари привык разделять все их чувства, все их болезни и всю их боль. он местный медик, но это не делает его менее человечным, даже если от людского там ровно половина — фенековы корни дают о себе знать. изготавливать лекарства из местных растений — это не проблема; проблема, когда эти самые лекарства никому не помогают, а в кошмарах лесного стража на него тычут пальцами, окликая бесполезным. эта постоянная борьба с собой, чтобы доказать в первую очередь себе, что он нужный, что в нем нуждаются многие — та же коллеи, хайпасия или... или сайно. ох... дорогой сайно. тигнари вздыхает. одежда начинает неприятно липнуть к телу, и ботаник ощущает всю ее тяжесть из-за впитавшейся в ткань воды. он привык носить тяжелый груз, такой как людей, что снова получили интоксикацию ядовитыми грибами — неясно, почему эти недотепы все еще их трогают и едят, когда есть строгие правила запрета. если бы только существовали лесные матры, способные наказывать людей — не так строго, конечно, как они это делают, — то, может, таких глупцов было бы гораздо меньше. тигнари бы тоже протянул руку помощи и, возможно, даже стал бы одним из лесных комиссаров. а пока это не настолько на законодательном уровне, как хотелось бы. пока ты и страж, и лесной матра — вот сам себе и дал название. тигнари, в принципе, нравится. на удивление, дозорных на постах не очень много — только отчаянные готовы выслеживать монстров и идиотов, которым взбрело посетить лес в такую погоду. «сидели бы себе в своих домах», — сказал однажды коллега тигнари. говорил он об ученых, что постоянно суют свой нос куда не надо — тоже его слова. тигнари не совсем с ним согласен. точнее, он не согласен в корне, потому что сам без пяти минут ученый. люди, которые выбирают целью своей жизни — знания, уже люди с характером. создать семью со своим партнером по проекту, растить детей в таких же условиях, что росли они. не давать им право выбора, кем бы они могли стать в стране мудрости. в стране вечно зеленых деревьев, пугающих пустынь, величественной академии и скудного театра посреди большого базара. как же быстро меняются времена. кто-то окликает тигнари, и он было не поскальзывается, но вовремя выравнивается — второй раз спасает свою шкуру до прихода домой. кто так нагло может кричать посреди лагеря, еще и в такую погоду — неизвестно. ясно только то, что он самый настоящий безумец. осмотреться по сторонам, чтобы никого не увидеть — может, тигнари тоже нанюхался каких-либо трав в лесу? в чем он сомневается, конечно, все-таки профессионал и мастер своего дела, но такое не стоит исключать. мастерство, порой, не только в идеальности плана. мастерство зачастую в умении продумать все исходы. все начинает проясняться, когда ботаник оказывается в пяти шагах от палатки, откуда и доносятся крики девушки, зовущей тигнари. ему не остается ничего, кроме того, чтобы вбежать в дом, несмотря на то, что он все-таки поскользнулся, и лишь цыкнуть из-за легкой боли в колене. здесь все пугает. тем самым «бунтарем», ходившим по тропинке снизу, все-таки оказался сайно. его сайно, его генерал, друг и его же семья. то самое теплое мгновение, смысл жизни и второй воспитатель любимой коллеи. тигнари, кажется, не дышит. сначала кислород пытается тупо пробиться через ком горечи в горле, смотря на ужасающую картину. это похоже... «нет», — тигнари встряхивает голову, снимая перчатки и проводя острыми когтями по горлу — «раздирает» тупой ком, застрявший слишком глубоко. на полу сидит окровавленный сайно с кучей бинтов на спине, которые, к тому же, еще и неумело завязаны. живость этой комнате добавляют только тихие, неровные вздохи генерала и взбаламученная коллеи, что роется в полках очень усердно. а потом тигнари слышит шипение со стороны парня и громкий всхлип своей ученицы. он больше ни о чем не думает: ни о закрытой двери, ни о своем внешней виде после дождя. только о том, что находится перед ним. он прикасается к абсолютно голой спине не настолько аккуратно, как мог — всё дурацкая паника. бинты придется разрезать, они здесь ни к чему, потребуется операция. сухожилия порваны, рана глубокая, крови много — нужно перевязать бинт через плечо, но в состоянии, в котором находится сайно, это будет сделать крайне тяжело. он, кажется, из последних сил опирается руками о деревянный пол с коврами. еще немного и генерал обязательно упадет, потеряв сознание и только больше углубив рану. — коллеи, скальпель из третьего ящика! — тигнари максимально сосредоточен и пытается давать указания как можно понятнее, чтобы девушка не растерялась и действительно смогла помочь. она, вся заплаканная и с дрожащими руками, пытается отыскать из многих инструментов именно то, что нужно наставнику. ошибаться нельзя, иначе ее близкий человек лишится жизни. коллеи такого допустить точно не может. схватив три ножа, она передает их тигнари, а тот выбирает средний, хотя коллеи замечает, как наставник мешкается. в окно по-прежнему бьет сильный ливень, а тигнари пытается вспомнить препарирование из предвыпускного класса. сердце колотится с безумной скоростью, будто вот-вот его энергия иссякнет, и оно остановится. нужно действовать, нужно попытаться. нужно всего лишь собраться с мыслями и вытащить осколок, застрявший глубоко в мышцах, рядом с позвоночником. малейшая ошибка, задетый нерв и все — у тигнари больше ничего не останется. у него больше не будет ни тех поцелуев за таверной, ни посиделок с семьей, которой они начали зваться только недавно. у него не будет ничего. только откровенная пустота и пьянящая скорбь. соленые капли опускаются на перчатки, а нос рябит. кто-то рядом протяжно стонет, и тигнари понимает — нет времени сосредотачиваться на своих чувствах, они все равно никакой пользы ему не принесут. — чем ты обрабатывала рану? — морской бриз, виднеющийся в глазах наставника, превратившийся в настоящее цунами, очаровывает коллеи на несколько секунд, и ей в панике приходится переспросить. — коллеи, чем ты обрабатывала ему рану? некогда ровный голос уже срывается на новый крик, и малышка снова заливается слезами. все гнетет, в комнате становится ужасно душно — даже удушливо. сайно дышит гораздо реже, экономит последние крупицы кислорода, и это даже к лучшему. держит себя в руках, несмотря на обстановку и рану, — настоящий генерал. генерал, которого погубит долг. сосуд можно найти другой, даже неокрепший, но захочет ли сам носитель так же неистово идти к своей цели, как шел генерал махаматра? сможет ли кто-то другой, более неопытный, положить свое сердце на чашу весов, сразившись перед этим с самим богом? сайно не знает, сайно даже не думает об этом. он всего лишь продолжает бороться. потому что, несмотря ни на что, сайно будет продолжать до последнего — до самого сладкого вздоха, наполненного воспоминаниями всей его жизни. — тем антисептическим раствором, который вы изготовили вчера, наставник! — из-за аффективно-респираторного синдрома коллеи еле выговаривает слова, но тигнари понимает ее. она все еще ребенок и то, чем она помогает или уже помогла, — неоценимый труд. — молодец, — лесной страж смахивает ресницами последнюю слезинку, чтобы обзор был чистый, а не мутный из-за слез в глазах, и мягко улыбается. у коллеи от этого вида дрожат руки. — а теперь закрой глаза и уши. все помещение, которое хозяин называет домом, оглушает громкий мученический крик. одной рукой приходится резать мышцы, не задевая осколок, чтобы тот, если что, не распался на маленькие кусочки и не потерялся среди сухожилий, а второй придерживать сайно за грудь, чтобы он не упал на пол в случае потери сознания — это не даст завершить операцию в хорошем случае, в плохом же — тигнари может задеть нерв и все будет кончено. генерал сжимает зубы — главное, чтобы не сломал, — и кашляет от бессилия. тигнари старается как можно аккуратнее, хотя чувство ответственности и гнетущая опасность ситуации нагоняют, будто скрывшегося в дупле дерева зайца, за котором так активно гнались амурские тигры. в носу забивается острый запах крови, а чувствительные к звукам уши пульсируют — там, кажется, что-то лопнуло, и сейчас идет кровь. но тигнари все равно, даже с раной в ушах и скачущем сердцем. все равно, пока на коленях перед ним практически обнаженный сайно с раной на всю спину. мышцы получается разрезать так, чтобы осколок можно было вытащить вполне без усугубления ситуации, хотя тигнари не знает, насколько его расчеты точные. и только в этот момент, в эту самую секунду, когда у сайно в спине огромная дыра, он вспоминает, что они с коллеи из-за паники забыли про пинцет. девушка все еще стоит полностью отстраненная от мира. все же тигнари не хотел бы, чтобы малышка видела, что происходит с ее воспитателем. с человеком, который когда-то спас ее от всех этих мучений. чтобы никому из них не приходилось справляться со своими ночными кошмарами из-за ужасного прошлого и не менее пугающего настоящего. лесной страж шепчет сайно, чтобы тот держался, и нехотя отпускает. его слабый стон, полный боли, тигнари слышит, даже когда отбегает к ящику. коллеи чувствует спиной, что мимо нее кто-то проносится, но все равно продолжает делать то, что сказал наставник — то есть, ничего не делать вообще. на поиски уходит куда больше времени, чем тигнари думал. с такой открытой раной нельзя долго затягивать: потеря крови, изматывание организма, шок — и все это может повлиять на скорую смерть. тигнари глотает ком горечи и, найдя пинцет, подрывается с места, комкая под собой ковры. у сайно пересохло горло, руки слабеют, а веки невероятно сильно хочется опустить. они тяжелые. не настолько, насколько тяжелым было то задание, которое ему поручили сегодня. и не настолько, насколько велики последствия. он ведь уже не первый час истекает кровью, находясь с осколком в спине. он потерпит, он будет терпеть до тех пор, пока ощущает, как мягкая ладонь снова придерживает его — уже за плечо, — и как предмет вынимается из тела. сайно выдыхает, когда осколок достается и бросается вместе с пинцетом на пол. генерал улыбается из последних сил, произносит тихое «спасибо» и уже было хочет упасть на запачканные ковры, но тигнари снова придерживает его двумя руками. его красное от слез лицо, брови, сведенные к переносице, и плотно сжатые зубы говорят о том, что сайно ужасно сильно достанется. и пусть. он действительно виноват. сайно зовет коллеи — она еле слышит этот голос с низким тембром, но все же открывает глаза на секунду, а после, увидев, что тигнари кивает ей, убирает руки от ушей. — принеси, пожалуйста, марлевую ткань, иголку с ниткой и тот антисептический раствор, — лесной страж обращается к коллеи, та негромко всхлипывает, кивает и уносится к ящикам. тигнари переводит взгляд на сайно, смотря прямо в рубиновые глаза, такие уставшие, измотанные и больные. ему это не поможет — генерал махаматра знает. тигнари, облизывая губы, гневно шепчет: — будем зашивать. в тишине комнаты слышно легкое постукивание маленьких капель о небольшое окно. брови сводятся к переносице, а нос инстинктивно морщится. в комнате все еще стоит острый аромат обеззараживающих средств и совсем немного ноток крови — не свежей, засохшей. тигнари слишком близко к ране пострадавшего. протянуть руку — и вот он уже касается его спины. сайно мерно сопит, положив под подушку обе руки. он зарылся в нее, словно котенок зарывается в шерсть матери, надеясь на сладкое и вкусное молоко. в душе разливается что-то теплое, что-то нежное, когда пальцы тянутся к платиновым волосам, пропуская их через свои острые когти. сайно не дышит, локти напряжены. значит, только делал вид, что спал. боже, такой ужасный. тигнари торопится перевернуться на бок в мягкой кровати — лесные дозорные догадываются, что между генералом махаматрой и стражем леса авидья что-то есть. никто не смеет сказать и слова о высокопоставленных лицах, несмотря на дружбу с лесным стражем. впрочем, это только их проблемы — вмешиваться было бы невежественно, да и никто не хочет. всех все устраивает. в какой-то степени это даже забавно. все знают, что коллеи, сайно и тигнари — самая настоящая семья, а лесные дозорные чувствуют себя куда увереннее, когда видят, что те ругаются, а чуть погодя и мирятся — это классика. так гораздо уютнее, когда работа приобретает семейную окраску. тигнари морщится от холода подушки и невольно дергает ушами. кое-кто рядом томно вздыхает. сайно — человек с самой прочной выдержкой из тех, кого он знает. а ботанику доводилось встречаться с многими и только один генерал махаматра такой — достаточно... всесторонний. он тоже поворачивается на бок, приобнимая парня рядом, и утыкается ему в шею. тигнари судорожно выдыхает. — ты не спал, — он пытается увернуться от этих щекотных движений, но теплая ладонь скользит ниже под балахонистую ночнушку. это возмутительно! — сайно, руку. — что? что не так с рукой? — его голос вкрадчивый, бархатистый и очень нежный. тигнари плавился бы, словно растопленное масло какао из натлана, особенно если бы шепот приходился прямо в губы. — нужно ниже? генерал комкает пальцами ткань рубашки, задирая ее. что творится у него в голове — тигнари не понимает. вообще-то сейчас знать не хочется. не хочется знать еще ближайшие недели две, пока он не извинится, что заявился сегодня вечером в таком виде. тигнари ведь не на шутку перепугался, он отчетливо помнит каждый кульбит своего сердца в тот момент: тяжелая операция, потеря сознания, огромное психологическое давление на коллеи, которой вообще нельзя волноваться. да о чем он только думает! ему хочется задать второй вопрос: «что он себе позволяет?», когда короткие ногти слегка царапают кожу живота, и подушечки пальцев нежно касаются области паха. поспешно убирая его скользящую ниже ладонь своей, он ощущает, как сайно напоследок царапает короткими когтями нежную кожу. еще один громкий сладкий вдох — сайно начнет всерьез. приходится повернуться обратно, чтобы он ничего не смог предпринять, все же лежать перед ним задом — плохая идея, довольно уязвимое положение. бирюзово-карие глаза отблескивают в пойманном комнатой лучике лунного света. эти глаза почти животные, наполненные недовольством и, пусть тигнари и не признает, желанием. он выставляет ладони вперед, укладывая их на чужую грудь, — дает немного пространства между ними. сайно не улыбается, его выражение лица абсолютно обычное, но пальцы все еще настойчиво липнут к тигнари, оказываются на бледных предплечьях. он не будет что-либо предпринимать, пока тигнари так настойчиво отказывается. — ты ранен, а потому не приставай ко мне, — его обычно тонкий голосок из-за горизонтального положения стал хрипловатым, что, несомненно, очень ему подходит. у сайно совсем немного дергаются уголки губ. — у меня ничего не болит, — теперь сайно улыбается по-настоящему, со своей мягкой улыбкой и абсолютно без прищура. у тигнари на это — только неловкое чувство посреди груди и дрогнувшие пальцы от щекотных поглаживай от сгиба локтя прямо до запястий. сайно делает это специально, он невыносимый, он... провоцирует, выводит. бедный, побитый ранее щенок, которому приходилось зашивать мягкие ткани не один час, сейчас заявляет, что у него все в порядке. даже если так, даже если у сайно все в порядке — в чем тигнари сомневается, шрам точно останется на всю жизнь, — то у лесного стража — нет. и все же он докажет это, даже если сайно, приблизившийся непозволительно близко, почти касающийся мягких губ, настаивает на своем. тигнари знает, что проигрывать сайно не умеет и не любит, он уверен, что даже сегодняшняя операция в каком-то роде для него тоже проигрыш. похоже, просто пытается компенсировать одно поражение очередной победой. только сам генерал махаматра знает, что схватка с лесным стражем далеко не легкая. и все же, легкий румянец на светлых щеках от касания их губ. тигнари, после того, как сайно углубляет поцелуй, отвечает лениво, прикрыв глаза, — делает вид, будто сам не хочет. сайно знает, что это не так. генерал, сменив положение, держит только одно запястье. он прикладывает ладонь на чужую грудь, прямо посередине, чувствует, что тигнари хочет; что тигнари мало; что тигнари сделает все, лишь бы так просто не сдаваться — но это не говорит о том, что он не желает того же самого, что и сайно. особенно об этом буквально кричит его хвост, кончик которого подрагивает, а после нервно бьется о постель — с животными повадками ничего не сделаешь, слишком уж они выдают. запястья тигнари снова сомкнуты длинными пальцами. сайно потрясающий, когда хочет: кончиком языка касается чужого — это интимно, генерал махаматра всегда считал поцелуи гораздо важнее, чем сам секс. он глотает судорожные вздохи и сам же выдыхает так же возбужденно. тигнари нежный, даже несмотря на их «соперничество», тигнари позволяет больше, поэтому хватка усиливается. — извини меня, — сайно не умеет извиняться. только мастерски сминает губы, не давая возможности ответить словесно. тигнари знает, за что. но ему ведь тоже нельзя сдаваться. — нет, сайно, — он впервые еле слышно стонет после своих слов, когда генерал проходится умелыми пальцами по белой ночной рубашке вниз, задерживаясь на члене. они, как самые настоящие лис и пес, сверкают яркими глазами в темноте, одними лишь звуками и касаниями показывая друг другу, что нужно им двоим. тигнари сейчас нужна разрядка — в этом уверен сайно. лесной страж же уверен, что позволять так много сайно контролировать ситуацию, — быстро сдаться. сдаться — значит проиграть. а после сегодняшнего тигнари больше проигрывать не хочется. у них сплошная химия, почти реакция стимуляции, когда один компонент должен соприкоснуться с другим — вызвать экспанзию. почти, потому что за простой реакцией скрываются чувства, что — они оба знают — тоже является побуждением химии. это не поле боя, не учеба и даже не игра. сайно сейчас просто хочет извиниться. словами у него получается довольно плохо, поэтому он пытается так. совмещает приятное с полезным, успокаивает и себя, и своего лесного стража. но тигнари колеблется, не знает, стоит ли позволять. только вот генерал махаматра давно все понял. тигнари согласился, а иначе бы не тянулся так жалобно за еще одним мокрым поцелуем, не скулил еле слышно, когда сайно, выпрямившись совсем по-здоровому, седлает бедра тигнари, сводя его ноги вместе. тигнари стонет прямо в поцелуй, чувствует, как уже не слабо тянет внизу живота. жар подступает к щекам, и кажется, что хвост лежит совсем неудобно. его кончик бьется о деревянную поверхность, и сайно ухмыляется, замечая такую картину. — тебе нравится? — вопрос риторический, но генерал все же хочет слышать обычно разговорчивого тигнари. горячий выдох прямо в губы, пару движений бедрами навстречу и рычание — сайно это действительно удивляет. сайно хотелось бы его вдыхать, дышать им каждую секунду, слышать его, не переставая. видеть, как он закатывает глаза на неудачные, несмешные шутки генерала махаматры, а несколько позже закатывает глаза от удовольствия, шепча его же, сайно, имя. потому что они друг для друга, с сплетающимися языками, чувствами — любовью и желанием, — которые так и норовятся выскочить и плясать на человеке, что проклят любовью матры и ученого. тигнари оглаживает бинты на торсе, хочет слегка раздвинуть ноги, но сайно только крепче зажимает, из-за чего хвост снова нервно мечется по постели, задевает тумбу, а лесной страж сводит брови к переносице, выдыхая недовольно. — понравилось бы, если бы ты снял шорты и перестал на меня давить, — тигнари выговаривает хрипло, по-прежнему раздраженно, параллельно ощущая, как сайно всем своим телом льнет к тигнари. — сайно... разденься. его просьбу игнорируют, хотя тигнари уверен, что сайно очень хочет. точнее, он ощущает это своим бедром, а от того выдыхает как-то рвано. ему самому хочется прикоснуться к генералу, прикоснуться к себе, тоже ощущать его не так, как сейчас — не просто близко. хочется расцарапать его больную спину, бока, пока он нависает и нарочно медленно входит на всю длину. тигнари рычит, пытается укусить за ухо, за подбородок, но ему не удается. остается лишь глотать свои стоны, раздвигать ноги и хмурить брови — похоже, этого хотел сайно. выиграл. снова. значит, и смысла копаться в своих мыслях нет. можно плыть по течению, как оторванный лотос кальпала, который тигнари так любит. можно схватить сайно за волосы, когда он, задрав чужую ночнушку, выцеловывает ключицы, грудь, проходится губами по плечам с малым количеством веснушек и языком касается сосков. сначала мажет языком, прикусывает до легкого шипения выше и губами обхватывает горошину. тигнари плавит — до такой степени, что хочется больше, сильнее, жестче, как при февральской течке, как когда сайно скучает и бывает несколько груб. груб до приятной дрожи в бедрах и громких стонов. — сайно, хватит. хватит — и он оттягивает его за волосы, утыкая ниже, в паховую область. генерал, честно, даже больше, чем просто доволен. ему нравится его нетерпеливый тигнари. он кладет свою ладонь на чужую и мягко переплетает их пальцы, отводя руку. — подожди, нари, — теперь уже снимаются шорты — сначала свои падают на пол рядом с кроватью, после — лесного стража. в глазах сайно можно заметить блеск, живой блеск, не четырьмя часами ранее, когда обессиленный генерал махаматра опирался руками о пол. не тогда, когда тигнари и вовсе не видел его глаза во время операции — он уверен, там был тусклый туман и ничего более. сейчас — концентрат чувств, желание и уверенность в своих действиях. он наконец позволяет тигнари раздвинуть ноги, сам касается пальцами внутренней стороны бедер, слегка оглаживая. у тигнари искры в глазах, лунный свет на потолке и снова тихое, совсем не игривое рычание. сначала сайно губами обхватывает головку, не забывая кидать дерзкий взгляд в ореховые глаза. он любит видеть, как тигнари сжимает зубы, втягивая шумно воздух. с ним воздуха не хватает катастрофически. сайно — персональное бедствие для лесного стража. как гроза среди ясного неба, как самый концентрированный запах дождя после — и тигнари это, конечно же, неописуемо нравится. и даже тогда, когда ведет языком по всей длине, когда пальцами обхватывает основание, заглатывает полностью, вызывая несдержанный, беспорядочный стон. это не может не заставить сайно улыбаться. он причмокивает, двигается ритмично, играется языком с головкой, пытаясь сделать так, как тигнари нравится больше всего. у сайно получается. — сайно, я... — его когти касаются мягкой кожи головы, и генерал махаматра айкает от легкой боли. вибрации, вызванные звуком, заставляют тигнари зажмуриться и инстинктивно сжать бедра — это было близко. сайно ведь не сдастся, так? потому что дальше, тигнари знает, больше. потому что сайно обязательно попросит перевернуться на живот и слегка выпячить зад. и тигнари, конечно, так и делает. ведь он тоже хочет. вытягивается на постели — сайно кажется, что у него в роду была не лисья кровь, а самая настоящая кошачья. эти изгибы, эта стройная талия, слегка выпирающие ребра... генерал махаматра без интимных подтекстов просто хотел бы их целовать, хотел бы гладить их своими почти золотыми руками — он же дитя солнца, имеющий честь быть сосудом для великого духа. если бы только лесной страж знал, как сайно сильно его любит. насколько хочет вдыхать запах его волос, гладить его ушки, сгибать их, вызывая недовольство, но с отголосками удовлетворенного мычания. — ты сам или мне? — тигнари мешкается, спрашивая насчет таких интимностей. казалось бы, сколько они вместе прошли, насколько бы близки они не были, он все равно хочет убедиться. и действительно удивляется, когда вместо ответа сайно коленями расставляет его ноги шире, заставляя уткнуться лицом в подушку — хотя тигнари все равно смотрит на него через плечо, снова сверкая своими двухцветными стеклышками. кажется, сайно видит в них свое размытое отражение. он сжимает его ягодицы, оглаживает тазобедренные косточки — боже, как же хочется укусить, — а после вводит один палец сразу на три фаланги. тигнари ерзает, цыкает от недовольства и насаживается самостоятельно, пытаясь компенсировать неприятные ощущения из-за длительного отсутствия полового контакта. делает все и сразу, как сайно и думал. но сегодня все по его правилам. сегодняшней ночью тигнари будет захлебываться в чужой нежности, и как бы лесной страж ни умолял, сайно сделает все по-своему. он начинает медленно двигаться внутри, придерживая парня за бок. длинный хвост беспорядочно и нервно двигается из стороны в сторону, закрывая обзор и утыкаясь в лицо. сайно понимает: мало просто действовать. — тигнари, — его пальцы оглаживают стенки внутри, и лесной страж жмурится слишком недовольно. — нари, — легкий поцелуй чуть ниже лопатки, резкий толчок и пальцы, обхватывающие основания хвоста. блять, блять, блять. по телу бьет крупная дрожь от контрастов, от осознания того, что сайно знает его досконально. заставляет рычать и скулить, заставляет насаживаться уже на два пальца — это уже больше, но все еще недостаточно. достаточно будет, когда между ними не останется и сантиметра; когда сайно слегка прикусит кожу на плече и так же тихо и хрипло стонать. этого хочет тигнари. сайно же все-таки извиняется. так пусть делает это качественно. когда генерал слышит «достаточно», сайно прекращает. все-таки баловаться одними пальцами развлечение такое себе. если тигнари хочет, пусть занимается этим сам в его отсутствие. в любом случае думать в такие моменты он все равно будет только об одном человеке. от этих мыслей легкая улыбка расползается на его губах. легкий поцелуй в загривок — и тигнари млеет. вертит хвостом из стороны в сторону, щекочет торс сайно, но генерал не реагирует — приятная деталь, к которой он уже привык. — я не буду груб, — увлекает в мокрый поцелуй. как же сайно недостаточно их поцелуев, как же хочется пройтись по всему телу лесного стража касаниями губ. как же хочется. — у тебя точно ничего не болит? — тигнари игнорирует его слова и лишь задает свой вопрос. как бы он не злился, все равно переживает. но чувствует только, как сайно приставляет головку, и шумно втягивает носом воздух — банально отвык от его члена внутри себя. отвык буквально от нормального нежного секса, с типичной ролью отдающегося, а не берущего все на себя. ведь тигнари, как и сайно, тоже нравится контроль. контроль над работами, над коллеи, над всеми лесными дозорными, да за теми же растениями или реками! тигнари хочет контролировать слишком много вещей, и он берет свое. всегда берет свое. иногда берет сайно на первой горизонтальной поверхности в позе наездника. иногда сам провоцирует, чтобы генерал махаматра как можно сильнее прижал его к стене, держал за горло и торопливо раздевал. и только в самые редкие разы случается такое. ситуация, когда сайно необходим тигнари, когда лесной страж и сам нуждается в своем генерале и просто отдается в чужие руки — не на все сто процентов, конечно, от характера уйти нельзя. даже тут это проявляется. — нет, не болит, — у сайно спирает дыхание, когда, только договорив, тигнари сам подается назад, насаживаясь до основания, и громко, протяжно стонет, лаская слух и самого генерала махаматры. сайно придерживает его за бедра, начиная медленно двигаться. пусть тигнари нетерпеливый, иногда — как сейчас — это играет на руку. сайно знает, что лесному стражу нравится, когда его кусают за загривок или берут грубо, подобно его животной природе. ведь сайно знаком и с его отцом — он больше похож на генерала махаматру, нежели на тигнари. такой же спокойный, отчасти пассивный. тигнари же волевой, дерзкий и энергичный. слишком чувствительный к шуму и палящему солнцу. все-таки лес — это его стихия, как ни крути. сайно стоило бы уже попривыкнуть к жизни в гандхарве и его здесь семье. тигнари двигается бедрами навстречу, когда сайно забывается в своих мыслях, и напоминает об этом уже словами. — ты хотел нежно, но проявляй инициативу. будь добр, генерал, — он говорит с придыханием, только на последнем слове срываясь на стон из-за толчка сайно. – извини, нари, – второй раз за ночь? удивительно. тигнари чувствует, как сайно закрывает его собой полностью, перед этим повернув его лицо в другую сторону, чтобы генералу было удобно видеть его лицо. чтобы тигнари, сведя брови к переносице, с пунцовыми щеками и приоткрытым ртом, смотрел на него, только на него. потому что сайно толкается глубоко, мажет губами по чужим — куда достанет. чувствует жар от чужих щек и виляющий в разные стороны хвост. это невыносимо. тигнари стонет обрывисто, глотая воздух, и скулит прямо в поцелуй, когда толчки становятся глубже и быстрее. сайно чувствует, что, несмотря на все желание, тигнари даже не пытается укусить его своими длинными клыками за губу. видимо, принял все условия сайно. ужасно хочется довести себя до предела, но локти тигнари на подушке и потому, если опустить руку, он совсем упадет лицом в подушку. а эти поцелуи с сайно, эти самые нежные и мокрые поцелуи, от которых в реберной клетке бабочки порхают — бьются о кости, летят выше, в легкие, не дают вдохнуть кислорода, а после к трахее, пытаясь выбраться наружу. но снаружи только повышение температуры в комнате, темные дрожащие ресницы и непреодолимое желание остаться жить в этом моменте. сайно, можно сказать, читает его мысли: отрывается от губ, приподнимает самого тигнари за локти, меняя угол проникновения, — так лесной страж может выбирать темп самостоятельно, а генерал махаматра иметь больше доступа к его телу. поцеловать, например, между плечом и шеей. слышать, как тигнари стонет громче, почти срывая голос; может ощущать его пушистый хвост, зажатый между телами, и смотреть, как мило дергаются его ушки. — быстрее, — тигнари выдыхает, его член уже давно стоит, а толчки сзади только подгоняют к скорой разрядке. только вот, не стоит забывать, что тигнари действительно нетерпеливый. — сайно, — его глаза горят блеском, в них пугающие леса и умиротворяющее журчание водопада. он поворачивает голову вправо и шепчет прямо в губы возбужденным голосом генералу: — пожалуйста, быстрее. сайно, честно, готов сорваться. готов просто брать — только позволить он себе этого не может. сайно обещал. но толчки все же становятся резче, быстрее, а член тигнари обвивают шоколадно-золотого цвета пальцы. у него дрожат колени, а с губ срывается настоящий скулеж. тигнари сжимает его внутри, и сайно становится так невыносимо хорошо. «хорошо» в унисон. «хорошо» с громкими хриплыми стонами друг другу в губы. тигнари кончает, пачкая теплую ладонь. сайно улыбается мыслям, что хоть однажды нарушит их маленькую договоренность насчет того, что делать нельзя. тигнари, конечно, простит, но без ворчания не обойдется. потому, находясь на пике, хватает второй рукой тигнари за горло, а локоть отводит назад, чуть наклоняя парня, — все-таки нежно у них не выходит. тигнари хрипит и из-за смены положения снова сжимает сайно, заставляя и его кончить тоже. перед глазами — вселенная, выставляющая напоказ каждую звездочку и целые созвездия. у тигнари на душе дикое удовлетворение, которое он не чувствовал слишком давно. хочется сказать сайно такие банальные слова, проявить хоть каплю нежности, но сил хватает лишь упасть на мягкие подушки. ночь становится гораздо холоднее, а за окном гудит ветер. сайно не ложится рядом на бок, как спал до этого — вытирает ладонь о какие-то ткани, лежащие на полу, и неторопливо натягивает шорты. в его глазах все еще отражается звездный блеск, а при лунном свете кожа кажется блестяще-золотой. как у пустынной нации много сотен лет назад каждую ночь сверкал зал, выливалось вино, а три бога танцевали на этом пиру: цветочная фея исполняла свои самые популярные выступления, вытягивала руки, ее лалатика шумела драгоценностями, а где-то рядом великая дендро архонт, владелица центральной части сумеру и огромных лесов, пыталась повторить за подругой. тигнари хотел бы взглянуть хоть одним глазком на те времена. хотел бы увидеть сайно в традиционных одеждах, забыть о его официальной форме. лишь смотреть в рубиновую радужку, белые, почти бесцветные волосы и глазами пожирать шоколадный торс. все же сайно неповторимо потрясающий. природа наделила его такой контрастирующей внешностью. а сам генерал махаматра лишь смотрит на бледную кожу с едва заметными красными отметинами — видимо, переборщил с хваткой — и поражается тому, насколько тигнари красивый. черный фенек — сама по себе редкость, а лесной страж еще и характером неповторим. эта неспокойная и удивительно светлая ночь закончится на мягких поцелуях, покрывающих белоснежную кожу, и легких поглаживаний чужого хвоста, который обязательно будет всю ночь греть великого генерала махаматру вместо одеяла. впрочем, сайно хватило бы одного взгляда зелено-карих глаз, чтобы раствориться в тепле. как бы холодно ему не было, тигнари обязательно его согреет. в этом он уверен.