i yellow you

Queen — You Take My Breath Away Coldplay — Yellow

      Тошнотворно-приторный запах азалии, с недавних пор обильно цветущей по всему Сеулу, достигает носа Чанбина даже здесь, на верхних этажах высотки. Он морщится, но закрыть окно, чтобы не чувствовать это зловоние, он не может — в общежитии слишком душно. А еще мрачно, как в склепе. Пасмурная погода совсем не добавляет красок этому унылому дню. Затянутое серыми облаками небо похоже на бетон.       После объявления результата их выступления на Кингдоме ребята как будто потеряли веру в себя. Минхо справедливо злился, ведь их бросили на произвол судьбы и даже не дали хоть какой-то подушки безопасности, чтобы не впадать в такое отчаяние. Да что там отчаяние — добрая половина группы уже начала сомневаться в правильности выбора профессии, учитывая все события, произошедшие с группой за каких-то три месяца. Со не был исключением из правил, но старался держать лицо хотя бы перед младшими, чтобы не показывать, что по нему все это ударило едва ли не сильнее.       — Нет, это невозможно, — вполголоса бурчит Чанбин, плотно закрывая окно. — Я же не хочу лишиться обоняния, верно?..       Тишина общежития отвечает ему безмолвием, и он тяжело вздыхает, возвращаясь к работе. Лучше задохнуться от пыли и затхлости, чем от жуткого цветочного благоухания. У Джисона так и вовсе на все весеннее великолепие началась традиционная аллергия, и антигистаминные вновь стали его близкими друзьями на пару с антидепрессантами.       Чанбин запихивает куда подальше поднявшееся в груди негодование по поводу минувшей трансляции трирачи, на которой они чересчур беззаботно веселились («Ага. Все, кроме тебя»), даже не предполагая исход второго испытания на этом чертовом «шоу». Как-нибудь выкарабкаются.       Он все еще не придумал, что ему сказать Енбоку. Одной песни, конечно же, недостаточно — с учетом того, что его чувства и так не были секретом, но то, как их преподнести… какие слова подобрать, с какой интонацией говорить? Кожа покрывается мурашками от волнения, от страха снова все испортить.       Ему всегда было чертовски сложно говорить о своих переживаниях. Енбок об этом знает лучше кого бы то ни было. И от этого становится еще тяжелее, потому что младший ждет от него именно сказанных вслух слов. Искренности. Не завуалированных метафор, так часто используемых им в лирике, а простых фраз без подтекстов. Естественности.       «Не проеби его, Бинни. Я слежу за тобой», сказал ему Уен пару дней назад. «Иначе я украду его у тебя из-под носа». В каждой шутке есть доля шутки, и Со не был до конца уверен, что друг имеет в виду под обещанием украсть Енбока.       К счастью, сегодня почти у всех были запланированы какие-то мероприятия, съемки, уроки вокала или танцев, а Сынмин, как настоящий товарищ, сам предложил исчезнуть из общежития на несколько часов, чтобы не мешать. Какие-то пляски с бубном получаются, а не естественность. По правде говоря, Чанбин все еще сомневается в правильности этой затеи. Может, лучше всего стоит пустить все на самотек?       «Нет», говорит внутренний голос. «Не тогда, когда ему больше всего нужна поддержка».       Запах азалий все равно пробивается сквозь плотно закрытые окна общежития. Он чувствует себя не вполне уютно, если эту комнату вообще можно назвать уютной.       В голове как нельзя кстати появляются строки из песни любимой группы Феликса. Nobody said it was easy. Да, никто не говорил, что будет легко, но…       Входная дверь пиликает, оповещая о прибытии одного из «потеряшек». Со бросает быстрый взгляд на часы: скорее всего, это Енбок вернулся с занятия по фортепиано. Пульс тут же подскакивает, отсчитывая более ста ударов в минуту, а взгляд лихорадочно бегает по монитору, не зная, за что зацепиться.       Господи, как же он не готов.       Несмотря на то, что он прокручивал в голове эту сцену сотни, тысячи раз, воображал обстановку и даже цвет одежды, в которую они оба будут одеты, реальность мигом разбивает все это вдребезги. Он превращается в маленького птенчика, вывалившегося из гнезда, и пока не знает, как летать.       Уши улавливают какое-то движение в прихожей, и через секунду дверь в комнату приоткрывается, впуская внутрь Ли. Тот удивленно застывает на пороге, во все глаза таращась на сидящего за компьютером Чанбина. Мгновение они смотрят друг другу в глаза; Чанбин чувствует разряд тока, пронзающий ладони.       — Хен, ты чего здесь… А где все? — растерянно спрашивает он, разрывая зрительный контакт.       Под большими ясными глазами — глубокие тени. Ни единого намека на улыбку.       Чанбин прокашливается.       — У всех дела, — он мысленно ругает себя за неуверенный тон, отводя взгляд от фигуры Енбока, который не торопится подходить к своей кровати, стоящей позади Со. Ли делает шаг к шкафу с одеждой, поворачиваясь к нему спиной. Чанбин закусывает губу. Лишь бы все прошло хорошо.       — М-м, — тянет Ли.       «Все пройдет хорошо, если ты перестанешь тупить и начнешь говорить прямо сейчас».       Он чувствует, как на висках выступают капельки пота. Кажется, он еще ни разу так не нервничал. В животе завязывается неприятный узел ожидания.       Вдох. Будь что будет.       — Боки, — произносит он. Это уменьшительно-ласкательное прозвище всегда звучало из его уст легко и мягко, даже интимно. Больше никто из ребят не называет его так, и порой Чанбин чувствует себя по-настоящему особенным человеком в жизни Феликса.       Младший поднимает голову, переставая копошиться в шкафу. Со ждет вопроса, но парень лишь молча смотрит на него, заставляя внутренности переворачиваться.       — Могу я попросить тебя выслушать то, что я скажу?       — Допустим, — кивает тот, складывая руки на груди.       «Нет, не закрывайся от меня, пожалуйста!»       Кажется, он не до конца продумал все возможные варианты. Недооценил характер Енбока и его упрямство. Но отступать некуда, вот он — стоит у противоположной стены, смотрит на него, позабыв о том, что хотел избегать Чанбина всю оставшуюся жизнь (по крайней мере, Со всегда думал именно так), и ждет. Он готов выслушать его — пусть и подсознательно защищается, — хотя старший думал, что ему придется приложить немало усилий для этого. Сердце в груди замирает, как перед прыжком в пропасть.       Монитор гаснет, и Чанбин разворачивается в кресле к Енбоку. Губы младшего складываются в тонкую полоску, а глаза едва заметно прищуриваются. «Он ждет отказа», внезапно осознает Со. Его защитная поза, напряженные мышцы лица, острый взгляд — Ли ожидает удара. Отвращение к самому себе перекрывает кислород, и легкие начинают гореть огнем. Чанбин еще никогда не был так разочарован в себе.       Понимание того, что он натворил за прошедшие несколько месяцев, сбивает его с ног, и он чувствует, как зыбучие пески заглатывают его без шанса на спасение. Он знает, что, стоит ему пошевелиться или попытаться выбраться — и он завязнет еще глубже. Песчинки забиваются в рот, глаза, нос, лишая его органов чувств. Все мысли, заготовленные заранее фразы теряются, исчезают, оставляя после себя удивительное ничего.       Ему не выбраться.       Если только Енбок не простит его.       — Я… — начинает Со, борясь с самим собой. Тон голоса совсем неподходящий, но какая к черту разница. Разлетевшиеся по уголкам сознания мысли возвращаются, формируясь в буквы и слоги. — Я знаю, что звучу, как последний идиот, и, если честно, ощущаю себя примерно так же, но хочу попросить у тебя прощения. За все. Боки, я… Я не должен был поступать так с тобой. Я могу придумать сотни оправданий своему поведению, но какой в этом толк, если никому из нас не будет легче?       Ли не произносит ни слова, давая ему возможность высказаться. Только за это Чанбин хочет броситься к его ногам и благодарить до конца жизни.       — Родители, компания, даже ребята, блин… Все это не имеет значения. Если бы я был чуточку смелее и увереннее, ничего из этого бы не было. В смысле, — во рту пересыхает от того, с какой спешкой он пытается говорить, — не было бы тех ужасных дней, когда из-за меня ты… Ну ты понял, — он облизывает губы. — По крайней мере, я надеюсь.       Феликс делает шаг в его сторону, чтобы присесть на краешек чанбиновой кровати — ровно напротив. Пульс невыносимо стучит в висках; Со замечает, что теребит пальцами край домашней футболки. Он опускает голову, боясь встретиться с младшим глазами.       — Возможно, я уже давно не тот, кого ты знал и, осмелюсь сказать, запал тебе в душу, но впредь я буду стараться стать лучше. Не для того, чтобы подлизаться к тебе или что-то в этом духе, просто… Я сам чувствую, что так продолжаться дальше не может. Я не хочу быть таким. Ты мне не безразличен, Боки, и мне не хочется жить, зная, что ты меня ненавидишь. Я…       Чанбин делает паузу, едва не сболтнув лишнего. Хотя, может, стоило бы?..       Он и правда не спец в любовных делах. Он не умеет говорить красиво; все его чувства, всегда находившие место в текстах песен, собираются в непонятный комок, и он не знает, что с ним делать. Как и что правильно сказать? Ему кажется, что он что-то упускает из виду.       — Продолжай, — тихонько просит Енбок, и Со поднимает голову: руки младшего больше не скрещены между собой, они лежат по бокам от его бедер, а сам Ли внимательно слушает его с непроницаемым лицом. «Старается не показывать эмоции», догадывается Чанбин. Ну, по крайней мере, у него есть шанс остаться после этого разговора невредимым. Наверное.       — Прости меня.       О, вот этот тон уже лучше! Чанбин мысленно хвалит себя за твердость и решительность, взявшиеся буквально из ниоткуда. И уповает на то, что прозвучало хоть более-менее искренно.       Маска непоколебимости дает трещину: Со видит, как на секунду выражение лица Енбока меняется, его губы размыкаются, и младший делает короткий вдох. Можно ли считать это хорошим знаком? Или он чересчур оптимистичен?       — Ты же понимаешь, что пройдет много времени, прежде чем это случится, — не спрашивает, а утверждает Феликс. Чанбин с готовностью кивает; он в полной мере готов нести ответственность за свои поступки. Ли опускает взгляд, с преувеличенным интересом рассматривая разношенные домашние тапочки. — Ох…       Кажется, что Ли хочет сказать что-то еще, но он лишь шумно выдыхает.       — Я не могу обещать тебе того, что не выполню, просто потому что уже не раз косячил и делал все не так. Но я постараюсь это сделать — для тебя, для себя, для нас обоих, потому что мне тошно просыпаться по утрам и знать, что я проебался и продолжаю совершать не самые лучшие поступки.       Губы Феликса на мгновение принимают какое-то подобие улыбки, и в ушах перестает так оглушительно стучать сердце. Ли похож на зверька, которого всю жизнь обижали, и, когда появился заботливый хозяин, он все еще продолжает настороженно себя вести, хотя и хочет быть любимым и окруженным заботой. Хочет, но пережитая боль мешает ему довериться.       — Ты смешно материшься, — вдруг произносит Енбок, и Со удивляется резкой смене настроения в комнате. Даже азалии, кажется, перестают так сильно вонять, а, наоборот, источают теперь достаточно приятный аромат. Но он не дает себе и шанса расслабиться, ведь из-за его беспечности все может пойти наперекосяк.       — Сочту за комплимент?.. — неуверенно спрашивает Чанбин, втягивая шею.       — Ни в коем случае, — отрезает Ли. Атмосфера между ними тут же вновь становится густой и тревожной. — Так. Хорошо. Я принимаю твои извинения, но ты выслушай меня тоже.       — Все что угодно, — разводит руками Чанбин, превращаясь в слух. Должно быть, каждая мышца в его теле напряжена в ожидании.       — Я ценю то, что ты наконец-то решился открыться мне. Правда ценю. И я примерно представляю, как долго ты собирался с мыслями, чтобы сделать это. Но мне недостаточно простых слов, понимаешь? — о, он прекрасно понимает. — Мне нужно видеть, что ты не голословен, что ты готов стараться и не откажешься от своих слов. Я не смогу тебя простить, если ты снова сделаешь что-то не так, потому что… Это тяжело. И мне сложно вновь начать тебе доверять. Я не могу щелчком пальцев взять и все забыть, броситься к тебе в объятия и делать вид, что ничего не было.       Упрямый и глупый мозг хватается за слово «объятия», как за спасительную соломинку.       — Я буду стараться, чего бы мне это ни стоило, — со всей серьезностью говорит Чанбин, прогоняя назойливую мысль куда подальше. — И я бы не хотел, чтобы то, что есть между нами… Точнее, мне кажется, что оно есть… Не суть, — мотает он головой. Неужели нельзя было подумать, прежде чем открывать рот? Кошмар. — В общем, я бы не хотел, чтобы все закончилось вот так.       — Как — так?       Ли смотрит прямо в глаза без намека на веселье. У него нет права на ошибку. Он вдруг чувствует себя маленьким мальчиком, у которого спрашивают, кого он любит больше — маму или папу. Во рту пересыхает, поэтому ответ звучит тускло и вяло.       — Даже не начавшись.       Он много раз воображал себе, какой будет его жизнь, если в нее войдет Енбок. Грезил о том, что они будут держаться за руки и долго молчать, будут гулять в темноте (чтобы фанаты или сасэны их не узнали, конечно же), будут проводить праздники в доме его родителей, как прежде. Целоваться украдкой на съемочной площадке, убедившись в том, что их никто не застукает. И всегда в этих фантазиях Енбок широко улыбался ему, сверкал веснушками, согревал его своими теплыми ладонями. Видеть его счастливым было бы пределом мечтаний.       Смотреть вместе кино и мультфильмы. Наслаждаться вкусной едой. Есть мороженое жарким летом, соревнуясь в том, кто быстрее поглотит сладость, а потом жалуясь на зубную боль и простуженное горло. Вместе смотреть на звезды, когда выдавалась бы свободная минутка. Лежать под одним одеялом, переплетая руки и ноги.       Заниматься любовью.       Ладони потеют.       Брови Енбока складываются домиком. Он наконец-то сбрасывает защитную броню, представая перед Со самим собой — немного наивным, хрупким парнем с большим сердцем. Несмотря на все, что ему пришлось пережить по вине Чанбина, его чувства все так же сильны, как и прежде. Это открытие почему-то особенно сильно впечатляет старшего.       Минхо, в определенный период зачитавшийся умной литературой по психологии, как-то сказал ему, что у Енбока есть механизм избегания, связанный с Чанбином. Какую бы дичь он не творил, Ли все равно находился где-то поблизости, реагировал на знаки внимания и не выказывал сопротивления, если по сценарию им нужно было отыграть фансервис. Часть его игнорировала боль, придумывая все новые и новые оправдания и условия, чтобы продолжать жить и не зацикливаться на этом. Впрочем, с началом нового года этот механизм пришел в негодность — вероятно, после того злосчастного поцелуя в середине января.       Уголки глаз щипает.       Больше всего Чанбин боялся, что его признание в чувствах будет не к месту. Боялся, что опоздает и уйдет ни с чем, и не надеялся даже на прощение. Но вот младший сидит напротив него, избавившийся от панциря неприступности, и ожидает чего-то большего, чем просто извинений. Ему ведь не кажется, правда?       Он вспоминает их поездку на Чусок и то, что случилось там, и удивляется тому, насколько велика разница между «тогда» и «сейчас». Неуверенность, нетрезвость ума и импульсивность против ясности и полного осознания своих мыслей и поступков. Оказывается, можно и по-другому.       — Так…? — поднимает одну бровь Феликс. — Это все, что ты хотел мне сказать?       — Н-нет, — запинается на слове Чанбин, ощущая, как к щекам приливает кровь — впервые за время их разговора. Где-то в гостиной ветер открывает балконную дверь, и общежитие наполняется ароматом азалии. — Только дай мне секунду собраться с мыслями.       — Раз. Все, секунда прошла, — Енбок еле сдерживает улыбку, наклоняя голову вбок. Кокетничает.       Приятное волнение щекочет его под ребрами. Сейчас все решится.       — Понятия не имею, зачем я так долго страдал херней, когда ты… ну… был все время рядом.       Чанбин замечает, что Ли затаивает дыхание; он не перебивает и не стремится прервать его, а лишь слушает, дает ему время выговориться. Главное — не напортачить и не сказать лишнего.       — Ты знаешь, я не мастер выражать чувства, да и одно время считал, что нашей песни будет вполне достаточно. Что ж, я ошибся… Мне иногда кажется, что столько ошибок никто в мире не совершал, — он едва удерживается, чтобы не хихикнуть нервно. — И я постараюсь загладить свою вину, правда постараюсь. Ты очень дорог мне, и прости, что так долго этого не понимал. Раньше все было таким туманным и расплывчатым, стиралось о быт и работу, но в один момент я понял, что мои чувства к тебе уже давно перешли черту дружбы.       Он делает глубокий вдох, ощущая, как сильно колотится сердце в груди, а ноги немеют от напряжения. Конечно, Чанбин знал, что будет тяжело, но все выходило еще сложнее, чем он предполагал. Енбок закусывает губу, не издавая ни звука — будто не хочет спугнуть.       — И это чистая правда, которую я осознал далеко не сразу. Но правда также в том, что… — вдох-выдох. — Я боялся этого. Боялся по многим причинам, которые сейчас не имеют никакого значения. Ты нравишься мне, Боки, и я хочу, чтобы ты об этом знал. Примешь ли ты мои чувства или нет — неважно; главное то, что я об этом сказал. И я сделаю что угодно, чтобы у тебя не возникало сомнений на этот счет.       Повисает пауза, вязкая, как мед, и вполне осязаемая. Неуверенное напряжение, затаившееся глубоко внутри, с беспокойством скребется о ребра. Чанбину казалось, что самое сложное уже позади, но все совсем наоборот. Ожидание ответа от Ли будоражит и дает настороженности поглотить его мысли целиком. Что он будет делать, если Феликс откажет? Они как будто поменялись местами, но накал атмосферы даже не собирается сбавлять обороты.       Пауза затягивается, и Со вытирает вспотевшие ладони о домашние штаны, пытаясь не думать о возможном исходе этого сложного во всех отношениях разговора. Острое желание покинуть комнату, чтобы никогда не услышать ответ Енбока, почти пересиливает доводы рассудка, но младший вдруг улыбается — мягко, почти радостно, и с души тут же валится тяжеленный груз плохого предчувствия. Сам того не понимая, Чанбин скромно и смущенно улыбается в ответ.       Отстраненный и разбитый, Енбок на глазах преображается: щеки приобретают здоровый румянец, уходит дрожь в пальцах, выпрямляется осанка. Эти метаморфозы почти незаметны, но насколько сильно меняется настроение младшего, настолько и уверенность Чанбина растет с каждой секундой.       Ли ни с того ни с сего протягивает ему руку, не говоря ни слова, сжимает ее в кулак и оттопыривает мизинец.       — Обещание на мизинчиках? — почему-то шепотом спрашивает Со. Ли кивает, и старший цепляется за его крохотный палец своим, ощущая тепло ладоней и едва различимый собственный вздох. — Я же говорил, что не смогу…       — Замолчи, пожалуйста, — ласковым тоном перебивает его Феликс, и Со подчиняется. Что с ним творит этот парень? — Это мой ответ тебе. Мы… можем попробовать, если ты не решишь вдруг сейчас сбежать отсюда.       Нахальная ухмылка на пухлых губах Енбока выглядит как вызов, который Со намерен принять.       — Я принимаю предложение, — подыгрывает он, и улыбка Ли становится шире. Он крепче сжимает его мизинец своим, и аромат азалии больше не кажется таким отвратительным; ветер, принесший запах сюда, заплетается в их волосах. — И никуда не сбегу. Никог…       — Тш-ш, — фыркает Феликс. — Говорил, что не будешь ничего обещать, а сам…       Чанбин хихикает. На душе становится легко-легко. Они все так же продолжают соприкасаться пальцами, не предпринимая попыток усилить физический контакт. Сейчас так — правильно. Так нужно.       — Наверное, в последний раз мне было так хорошо только после объявления результатов на нашем предебютном шоу, — задумывается Енбок, заставляя Со покраснеть от смущения. Он помнит свои слезы печали и радости в тот период, а также огромное облегчение и даже маленькую капельку счастья. Но то, что он чувствует и ощущает сейчас, совсем не похоже на это. Сейчас происходит другое, новое, то, что повлияет на их жизни бесповоротно. И он рад этому новому. — You're the only reason why I really love you. Хотя ты и так это знаешь.       — Знаю. Это — твоя песня.       Сквозь тучи пробиваются солнечные лучи, развеивая пасмурное небо.       Сегодня ночью им предстоит поговорить обо всем на свете, поделиться переживаниями и страхами. Завтра утром, не выспавшиеся, они расскажут ребятам обо всем, а на съемках соревнований Кингдома Енбок будет светиться ярче солнца — разумеется, от счастья.       (Минхо и Уен будут только ехидно посмеиваться и по очереди бормотать на ухо Чанбину «я же говорил!»)       (А через несколько дней Чанбин с кровью и матами выбьет у менеджеров выходной, чтобы отвести Енбока полюбоваться цветением азалии на Йоисо-ро, украдкой фотографируя его восторженное выражение лица)