Любовь моя будет тут.

Чувствуешь любовь мою? Чувствуешь как горлом выходит кровь?

      Сукеа посещает Танзаку раз в несколько месяцев. Ему нравится этот город, где не задают лишних вопросов, потому что кормятся с рук тех, кто не захочет на них отвечать. Если будет нужно, Сукеа расскажет свою биографию с момента отрезания пуповины, но пока в этом нет необходимости, он с удовольствием остается никем из ниоткуда.       Сукеа редко проводит здесь дольше пары дней, хотя рекордом был неделя, после которой он обещал себе никогда этого не повторять. Танзаку засасывает его, лишает всякой воли. Слишком многое здесь дозволено. Особенно там, в подвальном баре с вечно запертой дверью без вывески. В том самом баре, где подают дерьмовую выпивку, где не спрашивают имен, где мужчины смотрят друг на друга, как на сочные куски мяса.       Приходя туда, каждый раз Сукеа выдыхает с облегчением. Здесь можно не бояться, что никто больше не подаст ему руки. Здесь не скажут, что такому, как он, не место среди шиноби. Здесь не будут перешептываться за спиной… разве что захотят обсудить вид его задницы.       Потом, вернувшись в родную деревню, он, разумеется, проведет бессонную ночь, давясь чувством вины, страхом быть раскрытым и отвращением к себе. А утром, постояв немного у мемориала, пойдет к своим генинам, скажет, что опоздал по какой-нибудь нелепой причине. Один начнет кричать, другой закатит глаза, третья строго, будто это она здесь старшая, подожмет губы. А он нет-нет, да и подумает, что все мерзости, ради которых он посещает Танзаку, не стоят и дня с этими детьми. А в том, что его, если все вскроется, этого лишат, сомневаться не приходится.              Последний раз Сукеа был в Танзаку всего два месяца назад. И вот уже снова сворачивает в знакомый переулок. Осматривается и, убедившись, что поблизости нет лишних глаз, спускается по лестнице ко входу в подвал. Жмет кнопку звонка и замирает с безумно колотящимся сердцем. Еще не поздно сбежать, смыть косметику, выбросить парик и одежду. Сбежать и надеяться, что от всех тех воспоминаний, что подарил ему бар без вывески, можно отмыться.       Нельзя, и он знает об этом. Знает, потому что еще не успел оказаться по ту сторону двери, а колени уже дрожат. Внутри тянет горячим, трепетным, будто лихорадит.       Скрипнув засовом, хозяин этого места, низенький, полный, с вечно всклокоченной рыжей бородой, открывает дверь. Он сально улыбается, осмотрев Сукеа с ног до головы, и кивает головой в приглашающем жесте.       — Давно тебя не видно, — говорит он, закрывает дверь на тяжелый засов.       — Дела-дела, — машет рукой Сукеа и с любопытством заглядывает в зал.       — Выпьешь или тебе сразу ключи от комнаты?       — А меня там ждут? — Сукеа щурится, улыбается кокетливо и ответ получает в том же тоне.       — Сходи и сам узнаешь.       Спускаясь глубже, в подсвеченный красным коридор, где воздух душный и затхлый, он в последний раз думает о том, что должен уйти.       С каждой стороны по три одинаковых двери, за каждой из которых по одинаковой тесной комнате, где из убранства только обтянутый клеенкой матрас. В конце коридора санузел на две кабинки, оборудованных не только унитазами, но и биде. Туда Сукеа и направляется. На раковине его встречает вазочка с презервативами и несколькими тюбиками смазки — его неизменно умиляет эта деталь, всякий раз напоминающая, что бар только выглядит злачно. Будь у хозяина такая возможность, он бы несомненно открыл свое заведение в совсем другом месте.       Сукеа хватает десятка минут, чтобы привести себя в порядок. Выйдя из кабинки, он моет и без того чистые руки, закидывает лубрикант и пару презервативов в карман, и наконец добирается до комнаты.       Отпирает дверь, заходит внутрь, щелкает выключателем — здесь свет тоже красный, тусклый. В комнате пусто, но Сукеа знает — эта пустота может быть обманчивой. Еще ничего не происходит, а сердце уже заходится, кровь приливает к щекам и между ног ощутимо пульсирует.       Он ждет, вслушивается в тишину и все равно вздрагивает, когда дверь за его спиной со скрипом закрывается. Даже зная, что больше не один, чувствуя кожей чужое присутствие, Сукеа не оборачивается.       Руки тяжело падают на плечи. Край деревянной маски трется об ухо, когда человек, встречи с которым Сукеа искал, подается ближе.       — Плохо так сильно опаздывать. Тоби уже начал думать, что ты не придешь.       Дурачится, так обманчиво.       — Ты скучал по мне? — в той же манере отвечает Сукеа, чувствуя, как все крепче сжимаются пальцы на его плечах.       — У Тоби мало друзей.       — Так мы теперь друзья?       — А разве нет?       — Ну как тут откажешь? — Сукеа тянет губы в улыбке, старается выглядеть спокойным, но все же нетерпеливо облизывается.       Тоби легко меняет образ дурачка на другую свою ипостась, ту, ради которой Сукеа возвращается в этот подвал снова и снова. Толкает в спину, заставляя сделать несколько неловких шагов вперед.       — Разденешься или тебе помочь?       — Думаю, справлюсь.       Опустившись на корточки, Сукеа ставит у стены свою походную сумку, кладет на край матраса презервативы и смазку.       Чужой взгляд, направленный в спину, ощущается кожей и от этого ощущения та покрывается мурашками. Не оглядываясь, Сукеа снова встает, разувается, снимает шарф и пальто, стягивает водолазку через голову, осторожно, чтобы не сбросить закрепленный невидимками парик.       Едва Сукеа успевает спустит штаны вместе с трусами, как Тоби подходит сзади и натягивает свою маску ему на лицо, перевернув, так, чтобы единственная прорезь для глаза оказалась где-то в районе щеки. И тут же бьет под колено. При всем желании забыть о том, что где-то за пределами Танзаку Сукеа шиноби с совсем другим именем, падает он все равно технично, так, чтобы быстро встать. Тело будто и не умеет иначе.       Тоби надавливает ему меж лопаток подошвой, и силы в нем хватило бы прибить к полу, даже реши Сукеа сопротивляться. Но Сукеа не сопротивляется, сам ложится.       Догадка, что перед ним тоже шиноби, поначалу это пугала, но потом стало очевидно: все уже произошло, а, значит, терять нечего.       От позвоночника по ребрам тянет тупой болью.       Тоби убирает ногу и садится на поясницу верхом. Весит прилично. Оно и неудивительно: Сукеа не видел, но наощупь там мышцы крепче, чем у него самого.       — Опять ты это нацепил, — Тоби осуждающе цокает языком и вытягивает из волос невидимки, без спешки, одну за другой.       — По-моему, он мне идет.       — Совсем нет.       Тоби стаскивает парик и обеими руками лохматит до того приглаженные волосы. Даже приятно, в самом обычном смысле этого слова.       — Ну? Так-то лучше, — удовлетворенно сообщает Тоби.       Встает. Сукеа тоже пытается подняться, но получается удар по ребрам, такой, что дыхание перехватывает. Тоби бьет еще несколько раз, а затем за волосы протаскивает по полу до клеенчатого матраса. В этот раз не пинает, опускает подошву на солнечное сплетение, медленно вдавливает до тех пор, пока Сукеа не хрипит, перехватив за щиколотку, и немного дольше.       — Руки, — рычит он низко.       — Больно.       — Да что ты говоришь, — Тоби усмехается и ведет подошву вниз.       Сукеа сначала инстинктивно напрягает пресс, а потом сводит колени.       — Раздвинь.       — Нет.       — Ну, никто тебя за язык не тянул.       Тоби опускается на пол и, перехватив, разводит Сукеа ноги. В один рывок, будто и не встречает никакого сопротивления. И все же осуществляет задуманное, только не давит подошвой, а пинает коленом. Сукеа кричит и снова пытается закрыться, теперь уже руками. Больно настолько, что тошнота подступает к горлу.       — Ой, да ладно тебе! Ты же сам понимаешь, что заслужил.       — Не надо больше…       — Тогда тебе стоит быть хорошим мальчиком.       Тоби поднимается и за волосы тянет следом, ставит перед собой на колени. Когда он сдвигает маску чуть выше кончика носа, Сукеа открывается вид, на приспущенные штаны и налитый кровью стояк в обрамлении густых темных волос. И, стиснув зубы, он пытается отвернуться.       — Куда пошел? — Тоби зажимает пальцами свободной руки Сукеа нос и снова разворачивает лицом к себе. — Я подожду.       Не больно, но унизительно. Сукеа терпит сколько может, но, когда ощущение тянущего вакуума в легких становится невыносимым, все же хватает воздух ртом. Тоби действует быстро — перехватывает под челюсть и надавливает большим и указательным пальцем на щеки.       — Не дергайся.       Медленно он насаживает рот Сукеа на свой член и тот предусмотрительно расслабляет горло, старается дышать медленно и глубоко, чтобы преодолеть рвотный рефлекс. Но чем ближе к глотке, растирая солоноватую смазку по небу и языку, скользит головка, тем труднее справляться с натиском. Глаза непроизвольно слезятся и, кажется, еще немного и из носа тоже потечет.       Сукеа не впервой брать так глубоко, просто нужно привыкнуть. Тоби великодушно не торопит его, но все же уточняет:       — Если тебя вырвет, то я запихаю все это обратно. Ты меня понял?       Вместо ответа выходит только жалобное мычание.       Отсосать Тоби не позволяет, двигается сам, пока что медленно и неглубоко прокатываясь головкой от кончика до середины языка. Сукеа пытается запрокинуть голову, поначалу чтобы облегчить проникновение, а потом в бессмысленном желании наконец-то увидеть лицо. Не хватает каких-то пары сантиметров. Будто невзначай он подается назад, но то ли его маневр не остается незамеченным, то ли просто совпадение — Тоби за волосы тянет назад, насаживает глубже. Сукеа не успевает расслабить горло, давится, пытается отстраниться. Поначалу Тоби не отпускает, а затем дергает лицом вниз и бьет в живот.       — Бесполезный мусор, даже в рот взять нормально не можешь, — сообщает он прохладно, пока Сукеа пытается прокашляться и перевести дыхание. Изо рта летит слюна, по щекам текут удушливые слезы. Громко шмыгнув носом, он утирается.       — Прости… — за кашлем и хрипами прорезается его настоящий голос. Сукеа сглатывает его вместе с комом в горле.       — Дальше, — приказывает Тоби и снова притягивает лицом к своему члену, трется им об губы и щеки, размазывая слюну и смазку.       Недолго даже позволяет поработать ртом самому — взять член в рот, туго обхватив губами, погладить языком. Сукеа старается сделать хорошо, как может. Потому что определение «бесполезный мусор» царапнуло слишком больно.       Член Тоби вздрагивает. Сам он громко, со стоном, выдыхает и не выдерживает, снова покачивает бедрами и за волосы направляет Сукеа. Больше не церемонится, делает толчки все быстрее и глубже. Принаровившись принимать его так, чтобы яйца свободно бились о подбородок, Сукеа наконец расслабляется. Чувствует себя куском мяса. Чувствует себя горячей и скользкой дыркой. Чувствует себя тем, кого нельзя унизить, потому что у него нет достоинства. Сними Тоби сейчас с него маску полностью, он не станет поднимать взгляд. В конце концов он здесь не за этим. Он просто Сукеа, который приезжает в Танзаку за жестким сексом и острыми ощущениями.       Тоби хрипло дышит, толкается почти до глотки. Сукеа набирается решимости положить ладони ему на бедра и даже удивляется, когда тот их не сбрасывает.       Дыхание размеренное, горло расслаблено и от скольжения по губам и языку скорее приятно, чем мучительно. Свободы действий у Сукеа мало, но он старается пользоваться тем, что есть.       — Умница, — рука в кожаной перчатке гладит по щеке, а затем за волосы оттаскивает. — Ну-ну, не торопись.       Маска снова опускается на лицо полностью. Тоби пинает в грудину, так, чтобы опрокинуть на матрас. Тот скрипит и неприятно липнет к влажной от пота спине.       — На четвереньки.       Сукеа подчиняется, перевернувшись на живот и согнув ноги. Лицом в маске он утыкается в матрас, складывает по-собачьи руки. После удара коленом раздвигать ноги неспокойно, но Сукеа знает, что в этой комнате его согласие не нужно.       — Эй, — зовет Тоби.       В бок упирается что-то холодное и острое — должно быть, кунай.       — Ты ходишь в бани? Или, может, общие душевые? Онсены?       — Нет.       — Жалко… я хотел передать привет твоим товарищам, — лезвие скользит вдоль торса, неглубоко, но болезненно надрезая кожу.       Коротко вскрикнув, Сукеа подбирается. Трудно не столько терпеть, сколько не дать телу инстинктивно дернуться. Тоби заканчивает один надрез и возвращается к началу, отступает на полсантиметра и снова ведет лезвием по коже.       — Значит ты больше не работаешь в АНБУ?       Отпираться не имеет смысла, потому Сукеа выбирает просто промолчать. Его легко вычислить по татуировке. Но если спрашивает про АНБУ, значит, не знает, с кем конкретно имеет дело...       Лишние мысли отвлекают от процесса, выбивают из игры, но Тоби вырезает их третьим уверенным движением лезвия по коже. Сукеа стонет не то от боли, не от облегчения.       — Каково это, жить, скрывая от всех, что ты чертов извращенец?       Кунай касается внутренней стороны бедра, ползет вверх, делая тревожно и волнительно. Натягиваются мышцы, до дрожи напрягается пресс. Кончик ножа очерчивает сухожилие, касается паха, чуть царапнув, задевает мошонку. Сукеа шипит сквозь сжатые зубы. И как бы страшно ему не было, член уже ноет, да так, что, кажется, он мог бы кончить от одного прикосновения.       Возможно, потому Сукеа приходит к Тоби снова и снова, что тот безошибочно угадывает реакции его тела. А еще потому что они оба «чертовы извращенцы», достойные друг друга, как два обломка одной детали.       Не надавливая, Тоби водит лезвием по яйцам, не больно, скорее щекотно.       — Эй, — снова зовет он. Его рука с оружием движется вверх, по складкам натянутой кожи, между раздвинутых ягодиц. Сукеа прогибается в пояснице, сам подставляясь под кунай. — Я вставлю его в тебя, ты не против?       — Что? Конечно, я против!       Лезвие касается кольца предварительно разработанных мышц.       Сукеа тяжело сглатывает. За все те встречи, что были у них с Тоби, он так и не нащупал границы, за которые тот не переступит. Они успели попробовать… разное, иногда слишком близко граничащее с безрассудным. Блеф всякий раз слишком тесно переплетается с реальными намерениями, чтобы отличить одно от другого. И когда воздух в комнате слишком накаляется, Сукеа забывает, что есть еще и он настоящий, способный даже связанным и безоружным отбиться практически от любого противника. Наконец становится по-настоящему страшно и хорошо.       — Почему нет? — лезвие упирается, кажется, до того предела, за которым начнет резать. — Думаю, тебе бы такое понравилось.       Сукеа пробивает дрожь.       — Не надо, пожалуйста.       На пояснице и под коленями проступает прохладный пот, дышать сквозь маску становится тяжело.       Тоби надавливает еще немного, продвигая лезвие на миллиметр глубже. Вопреки ожиданиям это еще не больно, но уже достаточно, чтобы появилось мерзкое саднящее чувство.       Все внутри вяжет тугим узлом.       Тоби коротко смеется, отстраняя кунай.       — Да ладно тебе! Ты серьезно подумал, что я настолько поехавший? — он звучно шлепает по правой ягодице. Сукеа коротко вскрикивает, больше от испуга, ежится.       Матрас прогибается под коленями Тоби, когда тот переносит вес.       — Дай руку.       Сукеа подчиняется и чувствует как ему в ладонь ложится тюбик. Пояснения излишни.       Расположив руки под животом, Сукеа ориентируется на ощупь. Открывает крышку, выдавливает смазку на пальцы и прижимает их к тому месту, что совсем недавно щекотал кунай. Проходится подушечками по складкам кожи, надавливает на податливое отверстие и массирующими движениями растирает по нему прохладную скользкий гель. Тихо стонет, потому что сейчас даже это доводит до исступления. Сукеа вводит два пальца и, подцепив изнутри, чуть оттягивает, проверяет сам и демонстрирует Тоби, что уже вполне способен принять в себя член.       — Не терпится? — смеется тот, перехватывая за запястье. — Раздвинь задницу.       Сукеа вытирает руку о бедро и, еще чуть прогнувшись в пояснице, разводит ягодицы. Задерживает дыхание, облизывает губы.       — Постой немного, — снисходительно распоряжается Тоби и шуршит оберткой презерватива.       Нервы будто оголены. Каждый звук, каждое движение заставляют вздрогнуть, и огромных усилий стоит не стонать от нетерпения.       — Ты прямо как течная сука.       Головка мягко надавливает на растянутую дырку и по смазке без особого сопротивления член скользит внутрь. Ощущения, током по нервам вдоль позвоночника, дают прямо в голову. Это как опрокинутое в рот прямо из бутылки сакэ: несколько глотков и дуреешь. Сукеа стонет и пытается двигаться навстречу, но Тоби крепко перехватывает за бока, не упустив возможность стиснуть пальцами недавно исполосованную кожу.       — Что, нравится тебе? — ласково воркует он и, не получив ответа, дергает на себя особо резко, входит до упора. Его голос грубеет, опускается до полухрипа. — Чего молчим? Еще жестче надо, что ли?       — Не… — слово обрывается стоном.       Тоби разжимает бока, по-собачьи наваливается сверху, зубами прихватывает кожу на лопатке. Сукеа выдыхает и вскрикивает.       — Не скули.       Когда Тоби тянет за волосы, приходится упереться ладонями в матрас. Не успевает Сукеа запрокинуть голову, как кунай касается его горла в опасной близости от сонной артерии.       — Не думал о том, что я могу убить тебя, а? — шепчет Тоби над самым ухом.       Без упора у него не получается достаточно размашисто двигать бедрами. Выбирая между кунаем и волосами, Тоби отпускает волосы. Ставит ладонь так близко, что их с Сукеа пальцы почти соприкасаются.       — Не боишься меня?       Тот не знает, какой ответ будет честным, потому тянет на выдохе первый, что приходит в голову.       — Нет…       — Что, совсем плевать на себя? — Тоби усмехается. — А другие? Или по мусору вроде тебя уже некому плакать?       — Я… я не знаю…       Внутри болезненно стягивает, будто нервы свернулись комком. До судорог в животе, до тошноты.       — Давай, скажи это, — хрипло шепчет Тоби. — Скажи «я — мусор». Скажи.       Слова застревают в горле. Сукеа не сразу понимает, почему так больно. А потом сталкивается с очевидным. Это не Сукеа «мусор», это не ему плевать на себя, это не он потерял всех, ради кого мог бы цепляться за жизнь. Больно не Сукеа, а тому, кого он так отчаянно прячет за париком и гримом.       — Говори, — рявкает Тоби, царапнув кожу на шее.       — Я… я — мусор… — голос срывается и плечи дрожат.       Сукеа не пытается держать лицо. Плачет, тихо и горько, пропитывая чужую маску слезами.       Тоби ничего не говорит, убирает кунай от горла и трахает только с большим остервенением. Дышит тяжело, шипит сквозь зубы.       Сукеа шарит по матрасу и, накрыв ладонь Тоби своей, сжимает. И думает уже не о том, хорошо ему или плохо, стыдно или нет, а о том, сколько раз тщеславие и глупость мешали перешагнуть через собственное упрямство. Обо всех тех моментах, когда ошибался, не находил нужных слов, не успевал вовремя. О том, какая жизнь могла бы быть у него и у всех тех, кого он подвел.       У Сукеа есть невиданная роскошь, которую он настоящий никогда себе не позволит — право на жалость к себе. А еще у Сукеа есть Тоби, который всегда чувствует куда надавить, чтобы он этим правом воспользовался.       — Хватит… — зачем-то просит он одеревеневшими губами и слабо дергается. — Хватит! — голос звучит глухо, надломлено. — Пожалуйста…       Тоби продолжает двигаться, ритмично и грубо.       Всхлипы, скрип клеенки, тяжелое дыхание, шлепки, с которыми бедра бьются о мокрую от пота задницу — все сливается в какофонию и, чем больше брезгливости вызывает происходящее — тем больше удовольствия оно приносит.       Сукеа обхватывает ноющий от возбуждения член ладонью, чуть сдавливает головку. Ему даже не нужно двигать рукой, бедра сами покачиваются в темпе толчков Тоби, а тот, приближаясь к разрядке, движется резче.       На очередном всхлипе дыхание подводит. Сукеа замирает, запрокинув голову. Ему плохо и хорошо одновременно и, кажется, тело не выдержит всех этих противоречивых ощущений. Тоби стонет в ответ на судороги, прокатившиеся по чужому телу. И это отдельный сорт удовольствия — ощущать, насколько хорошо и тесно ему сейчас. Он снова наваливается сверху, толкается еще несколько раз.       Несмотря на то, что Сукеа приблизился к оргазму раньше, Тоби кончает первым. Кончает, замирает на несколько секунд, а затем сразу же скатывается и тянет за собой, укладывая на бок. И удивительно ловким движением умудряется не только снять с Сукеа маску, но и натянуть ее на законное место. И стоило бы взять себя в руки, передернуть и попрощаться, но Сукеа накрывает только сильнее. Он утирает лицо тыльной стороной ладони, мешая слюни, сопли, слезы, пот. Отвратительно от себя. Уже совсем не по-хорошему. Особенно от того факта, что даже сейчас он продолжает получать какое-то изощренное удовольствие.       Тоби шарит рукой по телу, щиплет сосок, оглаживает рельеф пресса, мнет член, прокатываясь большим пальцем по головке. Не особо церемонится, даже перчатку не снимает. На нее Сукеа и спускает, пресно на контрасте с ощущениями, что предшествовали оргазму.       — Фу… — Тоби подносит испачканную спермой перчатку к его лицу и Сукеа послушно слизывает все дочиста. — Молодец… — шепчет Тоби сквозь маску. Гладит по плечу, по располосованному боку, по судорожно вздрагивающей спине. — Тихо-тихо… ну, не надо. Не плачь, ты ни в чем не виноват, Какаши…       Его голос стихает как-то резко.       Какаши открывает глаза, мгновенно успокоившись.       — Что ты сказал?       — Я сказал — ты ни в чем не виноват, — даже немного удивленно повторяет Тоби.       — Как ты меня назвал?       Он садится, позволяя обернуться на себя через плечо.       — Эм… когда? — голос снова звучит высоко и дурашливо. И завершая картину, Тоби подносит палец к тому месту, где должен находится его рот, в демонстративном жесте задумчивости.       — Только что. По имени.       — Сукеа?       — Нет.       — Тебя зовут не Сукеа? — он продолжает кривляться, с каждой секундой погружая все глубже в тупое чувство беспомощности.       Какаши садится, морщится от надсадного ноющего чувства между ног. Смотрит, всматривается, но не видит ни единой зацепки. В голове странный вакуум, от которого никак не удается избавиться лишь одним усилием воли.       Его, Какаши, вообще не должно быть здесь, в Танзаку. Но вот он, голый, заплаканный, с растянутой задницей и вкусом собственной спермы во рту, потакает своим извращенным желанием, когда должен готовить команду к экзамену на звание чунина. Вот он смотрит диким взглядом на человека, которого даже не знает.       Тоби встает, поправляя штаны, тянет спину, разминает плечи, прежде чем вновь обратить на Какаши внимание.       — Получается, — говорит он, опускаясь перед матрасом на корточки, — что ты гадкий врунишка.       — Кто ты? — спрашивает Какаши прямо.       — Ой… — Тоби смущенно прикладывает ладонь к щеке, — мне кажется, если ты будешь знать обо мне слишком много, в наших отношениях пропадет изюминка. Давай оставим все, как есть, и встретимся тут еще через пару месяцев, когда тебе снова станет невыносимо скрывать свою извращенную натуру. А?       Какаши хотел бы ответить, но в голове все та же глухая пустота. Он смотрит, как Тоби медленно проваливается сквозь пол и даже сквозь шаринган не понимает, как тот это делает.       Оставшись наедине с собой, Какаши трет лицо руками.       И обещает себе, что больше никогда не вернется в это место. Уже в который раз обещает.