На краешке

В зале казни последнего из Пяти Эксцентриков всегда до дрожи холодно. Яркие прожектора, обычно согревающие лучше, чем лучи солнца в самый ясный день, теперь и вовсе не включаются, оставляя единственный источник света — неоновые палочки в руках зрителей. Выражая поддержку fine, они горят одним цветом. Беглый взгляд на качающиеся в зале палочки света раньше заставлял сердце Эйчи биться быстрее, сейчас же они мелькают перед ним с издевкой — в этот заветный день никто и не сомневался, что fine одержат победу. Они не нуждались в поддержке, исход был известен всем участникам казни еще до того, как они ступили на сцену. «Поздравляем с победой!» — кричат резко дергающиеся огоньки. И Эйчи закрывает глаза, чтобы не видеть их. Темнее не становится. Пятна света танцуют на закрытых веках, а их движение сопровождается все более и более громкими недовольными восклицаниями, криками и свистом. Так, не видя блестящей сцены, Эйчи в который раз думает, что происходящее и правда звучит словно средневековая казнь — с толпой зрителей, ждущих, пока их развлекут, и палачом. Вот-вот он тяжело опустит лезвие своего топора на шею осужденного и- Кровь капает на пол. Это всегда случается, так или иначе. Иногда во время песни кровь подступает к горлу и Эйчи замолкает, а с ним и весь зал погружается в гробовую тишину. В другие разы — повторяется все, что произошло в тот день на сцене, и красные пятна оскверняют идеально чистую ткань черного костюма Ватару. Становится до слез стыдно, но в такие дни он хотя бы оказывается не один, а знакомое чувство возвращает его в реальность. Эти руки не раз ловили его, будь то в танце или в падении с каната, натянутого над цирковой ареной. Но в холодном зале на покрытой дымкой сцене нет Ватару. Нет Кейто, готового помочь и отчитать его с самым недовольным видом, как когда они были детьми. Нет его товарищей в fine: Нагиса, Хиери, Цумуги… Цумуги! Если рядом с Эйчи его и правда держал не контракт, не деньги, не мечты о мести матери, почему? Почему и он пропадает со сцены, раз за разом оставляя Эйчи наедине с его ошибками? Ах. Это не совсем честно. У его ошибок есть имена. Есть лица. Конечно, Эйчи не помнит их. Многих он и не знал вовсе. Но имена на кенотафе остаются напоминанием о последствиях правления Императора в Юменосаки. Аккуратно выгравированный список жертв его революции. Сцена проваливается и он падает. Будь это один из приятных снов, в которых Эйчи забывает о тяжести собственного тела, может, он бы взлетел. Ватару…нет, Ангел взял бы его за руку и вместе они бы пересчитали все звезды на ночном небе. Но в этом сне он только продолжает падать. Сбоку мелькают окна: раз, два, три. И снова: раз, два, три… Падение кажется слишком долгим — в Юменосаки нет столько этажей. Он давно должен был упасть, но неужели его сон закончится чем-то настолько клишейным? «В кошмаре Эйчи Тэншоин упал и проснулся»… Конец. Какое разочарование. С хлюпающим звуком он приземляется на что-то мягкое. И не успевает сделать вдох, когда под весом, опустившимся на него, воздух сам вырывается из груди. Такое знакомое чувство. Дышать невозможно. Хаотичными движениями Эйчи пытается стряхнуть с себя вес, но он только увеличивается — каждые несколько секунд что-то громко падает сверху. Кажется, скоро грудная клетка не выдержит и прогнется под этой грудой. Что-то еще упало. Бум. И снова. Треск. Опять. Плюх. Куча становится слишком высокой и наклоняется. Лицо Эйчи щекочут светлые волосы. На него смотрят безжизненные голубые глаза. Рука, сломанная в нескольких местах, почти дотянулась до его собственной, лежащей на земле в медленно растекающейся луже теплой крови. Форма Юменосаки, в которую одето тело под ним, давно ею пропиталась. Не дыша, Эйчи поднимает взгляд на крышу, с которой один за другим срываются вниз слабые люди. И падают в кучу. И все эти люди — он сам. Наверное, если бы он смог сделать хоть один вдох, Эйчи бы закричал. Он бы позвал кого-то, сказал, что ему здесь не место. Что он живой! Что он не будет лежать в земле с ними — теми, кто не справился. Но он оказывается похоронен под телами, продолжающими падать. Когда он вновь открывает глаза, Эйчи надеется, что увидит потолок своей комнаты. Но перед ним оказывается то же голубое небо и крыша, а в ушах звенит неприятный скрипящий звук. В паре шагов от него несколько человек выводят иероглифы на кенотафе. Прекрасные чудаки, Пять Эксцентриков, его жертвенные ягнята, убитые ради светлого будущего айдолов, теперь пишут его имя снова и снова, напоминая о его слабости и провале. Иронично. Они и правда больше остальных заслужили станцевать на его могиле. Он стоит в стороне. Его длинные волосы, собранные в высокий хвостик, как он носил их раньше, блестят на солнце. Со штихелем в руках он похож на романтическую фигуру скульптора, который вот-вот создаст свой шедевр. Но в этом свете он так красив, что мог оказаться и ожившей скульптурой, самостоятельно расколовшей свою мраморную оболочку. Ватару. Ватару, помоги. Будто услышав бесшумную мольбу Императора, Ватару оборачивается и делает несколько легких шагов в его сторону — он всегда ходит так, словно за спиной у него пара белых крыльев и ступать на землю ему вовсе не обязательно. Он опускается на колени и волны его серебряных волос падают на лицо Эйчи. Ах, конечно, даже в этом ужасном сне Ватару смог сжалиться над ним. Холодные глаза смотрят на него из-под светлых ресниц. И штихель в руках его Ангела вонзается прямо в грудь Эйчи.

***

Эйчи просыпается и, будто после заплыва на большую дистанцию, жадно вдыхает воздух. Светлые волосы на лбу слиплись от пота, а на сжатых ладонях остались белые следы там, где ногти впивались в кожу. Он садится в кровати, запыхавшийся, словно ребенок, проснувшийся от кошмара и побежавший плакаться родителям. В сонной дымке Эйчи отмечает, как хорошо, что Сакумы-куна нет в комнате — он, как и всегда, гуляет по ночам. Будь он здесь, точно не смог держать язык за острыми зубами. Ширатори-кун крепко спит, да и даже если бы проснулся, скорее всего, из вежливости продолжил бы притворяться спящим — он до сих пор побаивается своих старших соседов. В темноте нащупать тапки оказывается удивительно сложно, но в конце концов Эйчи справляется. Ноги предательски подкашиваются, когда он пытается тихо выйти из комнаты. Кажется, разумным решением было бы лечь обратно спать, но от одной мысли об этом дышать становится тяжело. Лучше он дождется утра, не сомкнув глаз. В коридоре общежития совсем тихо. Конечно, Сакума-кун — исключение из правил, остальные айдолы спокойно спят за темными дверями, поэтому Эйчи не встречает ни одного человека на своем пути. Держась ближе к стенке, он поднимается наверх, едва слышно шаркая ногами. Через тонкую подошву тапок ощущается холод ступенек, и в другой ситуации Эйчи бы задумался о том, что получит выговор и от Юзуру, и от Кейто, если простудится, и не стал бы выходить на улицу. Но сейчас пижама неприятно липнет к вспотевшей спине, а воздуха еле хватает на то, чтобы преодолеть лестничный пролет и открыть спасительную дверь на свободу. На крыше дует холодный ночной ветер, шурша кронами растущих рядом со зданием высоких деревьев. Еще опираясь на ручку двери, Эйчи чуть сжимается от пробежавших по коже мурашек и, глухо кашляя, замечает мелькнувшее в стороне пятно. Испугавшись неожиданного гостя, белая голубка взмывает вверх со своего прежнего места и начинает нервно кружить над его головой. Похоже, кто-то в общежитии все же не спит. — Фу-фу… Как любопытно. Неужели Ватару позволил тебе летать по ночам без присмотра? Птица, до этого смотревшая на Эйчи издалека, кажется, узнает в нем знакомое лицо и приземляется на свое прежнее место на бетонном парапете. Теперь, когда он и сам подходит ближе к краю крыши, голубка даже не поворачивается — от прежнего испуга не остается и следа. Эйчи легко поглаживает белые перышки на ее голове, пока птица мягко курлычет. Все голуби Ватару давно привыкли к его компании, но самой ласковой остается драматично названная своим хозяином Жанна д’Арк — она, как и всегда, вытягивает шею и чуть клюет его пальцы, требуя, чтобы он продолжил почесывать ее. Жанна д’Арк плохо ладит с другими голубями, поэтому, похоже, обращается к людям, не находя ласки в своих сородичах. А Эйчи, монотонно гладя ее мягкие перья, перестает замечать холодный ветер, дующий в спину, и до сих пор колотящееся сердце. Он стоит совсем рядом с краем. Кажется, если Эйчи посмотрит вниз, облокотившись на парапет, он увидит, как продолжают разбиваться об асфальт тела. С каждым порывом ветра где-то рядом ветки дерева бьются друг о друга, и их хруст отдается болью в груди. Эйчи хочет посмотреть на землю, чтобы убедиться, что у входа в общежитие не ждет кровавая куча. Но как только его трясущиеся руки опускаются на шершавый бетон, голова начинает кружиться, ноги подкашиваются и становятся такими неустойчивыми, что, если кто-то легко выдохнет в его сторону, Эйчи потеряет равновесие и упадет. Пошатываясь, он бросает взгляд вниз — и что-то красное мелькает перед глазами. Он опускается на колени, пока парапет перед ним не закрывает вид с крыши, а сам Эйчи не оказывается погружен в его тень. Ночной воздух вдруг становится не просто холодным — он ледяной, и неровное дыхание лишь приносит колющую боль. Где-то выше мягко курлычет голубка. Эйчи скрючивается от приступа кашля, закрывая пыльными руками рот. Первые лучи утреннего солнца играют на его светлых волосах. — О, неужели Жанна д’Арк так тебя напугала, Эйчи? — знакомый громкий голос звучит совсем рядом. Тот, кому он принадлежит, делает долгую драматичную паузу и, обращаясь к голубке продолжает. — Плохая птица! Эйчи с трудом поднимает голову и видит сидящего на парапете Ватару. Восходящее солнце за его головой похоже на нимб, подсвечивающий длинные серебряные волосы. Жанна д’Арк уютно лежит на его плече, уткнувшись головой в мягкую ткань его яркой пижамы. — Ватару, что ты… — Ах! Позволь объяснить тебе мое неожиданное появление на этой возвышенной сцене в такое раннее время! — он полон энергии, как всегда. — Я искал Жанну д’Арк, и волей судьбы, когда возвращался в комнату, уже готовый принять свое поражение и смириться с ее потерей, заметил, что дверь на крышу была приоткрыта. Я направился сюда, не держа в душе надежду, что найду свою беглянку здесь, но… Amazing! Она оказалась именно тут! И не только это! Сюрприз! Я нашел еще кого-то, кому стоило бы находиться в комнате в столь холодную погоду. Эйчи почти в любой ситуации находит, что сказать — его можно назвать красноречивым человеком. Но сейчас, после громких слов Ватару, его только передергивает, то ли и правда от холода, то ли по какой-то другой причине, мурашки бегут по коже, и, пытаясь выдавить из себя хотя бы «Здравствуй», он только кашляет. Зато Ватару не теряется и грациозно спрыгивает с парапета, оказываясь на одном уровне с Эйчи. Изящные пальцы легко обхватывают его лицо за подбородок и приподнимают так, чтобы он смог встретиться взглядом с Ватару. Эйчи хочет зажмуриться, лишь бы не увидеть в нем те же холод и ненависть, что он видел этой ночью, но, возможно, из-за лучей солнца, отражающихся в фиолетовых глазах, они оказываются удивительно теплыми. Ватару нежно убирает прядь волос с лица Эйчи, убирая ее за ухо. — Оя? Что это у тебя тут, Эйчи? — он вдруг изумленно замирает. — Хах? У меня? — Да! У тебя! Прямо… Здесь! Amazing! Ватару проводит за его ухом и резко вытягивает оттуда длинный шарф. Он обматывается вокруг шеи Эйчи, прикрывая и его замерзшие под легкой пижамой плечи. Ватару оглядывает его сверху вниз и, кажется, все еще чем-то недовольный, нарочито громко выдыхает, хмурится и тянется обратно за ухо Эйчи. — Хмм, где же ты~ Ах, вот оно! Сюрприз! Он радостно подбрасывает что-то, ловит и протягивает Эйчи. Маленькая монетка лежит в его ладони. Такой знакомый фокус — Ватару много раз практиковался на Эйчи, доставая из-за его ушей то букеты роз, то яркие платки. Эйчи всегда смеялся и восторженно хлопал, словно маленький мальчик, которому впервые показали настоящее волшебство. И поэтому так странно, что сейчас он только чувствует, как по щекам начинают катиться слезы. Эйчи, обычно не позволяющий себе моменты слабости, теперь не может сдержать громких всхлипов. Сквозь слипшиеся от слез ресницы он видит Ватару, и в любой другой ситуации Эйчи мог бы собой гордиться — кажется, он справился и удивил своего «придворного шута» в ответ. Выразительные фиолетовые глаза, почти не моргая, смотрят прямо на Эйчи. Ватару сидит перед ним с приоткрытым ртом, будто хочет что-то сказать, но не знает, что именно. Через несколько секунд он находит слова: — Прошу, прими мои глубочайшие извинения, Эйчи, ибо я, Хибики Ватару, провалился как твой шут! Я должен был предугадать, что настолько рутинный, однообразный и попросту скучнейший фокус не удовлетворит тебя! — он драматично подносит руку ко лбу, закрывает глаза и продолжает. — Поверить не могу, что моя некомпетентность довела тебя до слез, когда я наивно ожидал, что ты захлопаешь в ладоши и восторженно ответишь: «Amazing!» Ах, столь трагичное разочарование! Ватару вновь замолкает, а слезы продолжают литься из покрасневших глаз Эйчи. Вдвоем они сидят на холодном бетоне в тишине, прерываемой только всхлипами, пока солнце встает за горизонтом. Дрожащими руками Эйчи цепляется за длинные пряди волос Ватару, как ребенок, в истерике хватающийся за самого близкого человека. Он молчит — Ватару не нужны его извинения. Если бы он считал, что короткого «прости» сквозь слезы было бы достаточно для искупления, давно бы опустился на колени перед Ватару и стал бы молить его о прощении. Но даже так, даже сейчас, Эйчи не должен быть им прощен. Он чувствует, как теряет равновесие и заваливается на бок, но вместо грязного бетона его аккуратно ловят руки. Голова Эйчи бессильно падает на плечо Ватару, и на яркой футболке под его мокрой щекой темнеет пятно. Мягкие перья Жанны д’Арк щекочут его лицо, пока птица размеренно посапывает. Два дыхания рядом с ним заглушают и всхлипы, и ветер, и треск веток. Маленькая белая птица засыпает на плече хозяина. Человек, которого год назад Эйчи мог назвать врагом, держит его в своих руках. Он впервые осознает, как устал за эту бессонную ночь. На улице все так же промозгло, но шарф, пушистые перышки и чужие руки греют достаточно, чтобы Эйчи смог провалиться в сон. И не увидеть в нем ничего.

***

Эйчи просыпается в своей комнате, укрытый теплым одеялом. Сакума-кун за его отсутствие успел вернуться с ночных прогулок и теперь читает что-то в кровати напротив, через перегородку, демонстративно отвернувшись от соседа. Ширатори-кун, наоборот, уже куда-то убежал — должно быть, поспешил встретиться с товарищами из ALKALOID. Кажется, Эйчи совсем один, но на груди у него лежит белая голубка. Она сонно поднимает голову, когда пальцы начинают гладить ее перья. К ее лапе оказывается привязана алая роза и небольшой конверт. Это не первое послание, которое Эйчи получает от Ватару, поэтому привычными движениями пальцев он срывает печать и достает бумагу, на которой знакомым почерком написано: «Мой дорогой Эйчи, Надеюсь, ты найдешь в себе силы простить мое посредственное выступление на крыше. Ах, как меня расстраивает, что я потратил этот прекрасный восход, разделенный с тобой, на такой блеклый трюк! Я мог бы расплакаться, но от этого поплывут чернила, которыми я пишу тебе это послание! Чтобы искупить свою вину, я подготовил действительно Amazing представление для тебя, Эйчи. Позволь твоему шуту развлечь тебя! Когда ты проснешься от своего сладкого сна, загляни в наш дневник, где ты найдешь свою первую подсказку! Твой верный слуга, Ватару Хибики» Теплая улыбка мелькает на сонном лице. Он и правда никогда не обыграет Ватару — его прекрасный Ангел продолжает спасать и удивлять Эйчи каждый день. Он тянется к ящику, в котором лежит их дневник, записи в котором были им прочитаны сотни раз. Держа в руках небольшую книжечку, Эйчи закрывает глаза. Ватару придется его простить — редко Эйчи снятся настолько сладкие сны.