Шелкопряд

      Сигма не мечтает о великом.       Не служит Высоким Идеям. Не преследует Высшие Цели.       Сигма существует на свете примерно тысячу дней — немногим дольше, чем какой-нибудь мотылек.

[Вечность — это, наверно, так долго]

      По космическим меркам его жизнь — мгновение. Пылинка. Песчинка.       По человеческим, впрочем, тоже.       По космическим меркам его жизнь — мимолетный солнечный отблеск в капле росы. Кратчайшая из вспышек, бесконечно малая и ничтожная в этой многовековой непроглядной тьме.       Что он может сделать? Чего может добиться?       Да, в общем-то, ничего. Он — ничего.       (А вот они...)

[Нас очень много на дереве рядом, и каждый рожден шелкопрядом]

      Сигму едва ли можно назвать человеком. Он скорее... пародия на человека.

[И прядет свою тонкую нить]

      Искусно сделанная кукла, призванная всех одурачить и ввести в заблуждение. Искусно сделанная марионетка, под нарядным костюмом которой ювелирно сокрыты нити, опутывающие все ее тряпичное тело и управляющие всеми ее движениями.       Шаг туда. Шаг сюда. Сделать то. Сделать это. Улыбнуться. Убить. Повторить. Еще раз.       Нити впиваются в кожу, оставляя красные полосы. Нити натягиваются, перекручиваются, вьются...       Сигма знает, кем они сплетены. Кем сплетена каждая из них.

[Кто-то в паутину религий попался]

      Нить, золотая, как позолота на старых иконах — как позолота на прутьях железной клетки — соткана Достоевским.       Соткана из божественного промысла — и из дьявольского расчета.       Соткана из библейских текстов и религиозных символов; из красоты классической музыки и мелодичного звучания струн; из километров компьютерного кода — и длинной вереницы людских душ.       (Кажется, где-то среди них затерялась и душа Сигмы.)

[Кто-то бредит пришельцами с Марса]

      Нить, переливающаяся всеми оттенками самых кричащих цветов, принадлежит Гоголю.       Яркие краски завораживающих фантазий в ней причудливо-хаотично сплетаются с монохромной горечью безумного смеха — и такой же безумной тоски.       А еще она шепчет истории, которым нельзя верить.       Или можно, но только наполовину. Все остальное — ложь и конфетти.

[Кто-то открывает секрет мироздания]

      Черная нить, по сравнению с которой даже самая темная ночь кажется светлой, создана Брэмом.       В ней обвиваются друг вокруг друга долгие столетия безмолвной печали и тайные знания, недоступные смертным. Осины и серебро. Холод зеркал и тишина старого поместья. Вороний крик и привкус металла во рту.       Пустая мгла воспоминаний... и мыслей.

[Кто-то борется с твердостью камня]

      Нить, алая, словно кровь тысяч людей, сплетена Фукучи.       Это — воплощенная усталость-решимость, украшенная непомерной амбициозностью. Это — воплощенная тяга к справедливости, расписанная орнаментом всесилия. Это — воплощенное упорство, несгибаемое, нерушимое, подобное скале; упорство, граничащее с сумасшествием бескрайнего упрямства, крушащего все на своем пути.       Всемогущество.

[Мир безумный проносится мимо]

      Нити вихрем кружатся вокруг, ажурной сетью расползаясь все дальше и дальше — и невидимой петлей затягиваются на горле мироздания все сильнее и сильнее.       (И на горле Сигмы.)

[А мы создаем своими руками невесомые тонкие ткани]

      Нити соединяются, свиваются, неотвратимо перепрошивают полотно реальности — и стежок за стежком меняют ход истории.       Неуклонно. Неумолимо.       Сперва незримо. Сперва неощутимо. Но узелок за узелком, слово за словом, действие за действием — и из этих маленьких частиц складывается эпохальных размахов картина.       Из каждого поступка. Из каждого импульса. Из каждого принятого — и не принятого — решения.       Из всей этой бесформенной массы множества случайных и не случайных событий, встреч и разговоров прядется ткань перемен — перемен, слагающихся в глобальный переворот всего.       Из каждого дня. Из каждого вдоха. Из каждого удара сердца.       Из каждой нити.       Сигма знает, что в этой ажурной сети есть и его нить.

[Я незаметно на дереве в листьях наполняю жизнь свою смыслом]

      Самая тонкая из всех. Самая хрупкая. Почти прозрачная.       Нить, сплетенная из самой сердцевины отчаяния — и одиночества. Из возведенной в абсолют потерянности — и возведенного же в абсолют желания быть найденным. Из глубочайших сожалений. Из затаенной злости. Из безысходной безвыходности.       И, наконец, из надежд.       Робких, слепых, безрассудных надежд, ведущих и влекущих его, будто свет — мотылька; робких, слепых, безрассудных надежд, подпирающих и поддерживающих его, будто проволочный каркас — куклу.       (Надеяться — это, по большому счету, все, на что он способен.)

[Я не умею чего-то еще]

      Сигма не мечтает о великом.       Не служит Высоким Идеям. Не преследует Высшие Цели.       Он бесконечно мал и ничтожен — в масштабах социума, в масштабах планеты и уж тем более в масштабах вселенной.       Его надежды малы и ничтожны приблизительно в той же степени.

[Я маленький червячок]

      Сигма не одержим грандиозным. Не гонится за властью и силой. Не мнит себя вершителем судеб. Не рвется переписать суть человечества.       И не хочет строить планы по захвату мира.       Потому что... ему бы просто построить мир.

[Я пряду свою тонкую нить]

      Свой собственный, маленький, тихий мир.       Маленький безмятежный мир, в котором ему всегда было бы место; маленький безмятежный мир, в котором он всегда был бы на своем месте.       Вот и все его надежды. Вот и все, чего он жаждет.       Неужели это так много? Неужели это слишком много?       Возможно.       Но все-таки...

[А моря до краев наполнялись по каплям]

      Сигма существует на свете примерно тысячу дней — и не уверен, что ему осталось еще хотя бы столько же.       Нити спутаны-перепутаны вокруг него, словно водоросли вокруг утопленника. Ни пошевелиться, ни дернуться, ни вырваться. Нет способа. Нет пути. Не сбежать.       Тончайшее кружево постепенно становится свинцовыми цепями.       Но все-таки...

[И срослись по песчинкам камни]

      Золотая нить сжимается вокруг его шеи, не давая дышать. Прорастает в его жилы и позвоночник; прорастает в его глаза (может, поэтому он видит перед собой лишь золотое сияние восхитительно сверкающих иллюзий?); прорастает в его разум — и парализует чувства, и лишает способности мыслить, и всецело подчиняет своей воле.       Нить, переливающаяся всеми цветами, опутывает его ребра и вплетается в сосуды. Ползучим плющом обвивает сердце, мешая ему биться, и затягивается крепче с каждым ударом. Отравляет его кровь, превращает ее в горючий керосин — того и гляди, воспламенится и сожжет изнутри.       Алая нить оплетает его конечности, связывает, сковывает, не позволяя сделать ни шагу. Дробит кости на осколки при малейшей попытке отклониться от курса, рассекает связки, висит на запястьях и щиколотках неподъемной тяжестью, которую ни сбросить, ни отцепить от себя.       Нити тащат его на дно. Нити затягиваются.       И Сигма задыхается. Судорожно бьется в этой пестрой сети и ощущает себя пойманной мухой.       Он в ловушке.       Он связан по рукам и ногам.       Связан с ними. Связан с их Высокими Идеями. Связан с их Высшими Целями.       Накрепко. Намертво. Наверняка.       Никуда не деться.       Неужели он совершенно беспомощен?

[Мне бы только мой крошечный вклад внести]

      Одна лишь черная нить не натянута. Одна лишь черная нить провисает свободно и не ограничивает его движения.       Может, ему этого хватит?       Сигму едва ли можно назвать человеком. Но... почему-то его стремления ближе всего к человеческим.       Его стремление — соткать себе дом.

[За короткую жизнь сплести]

      Соткать себе кокон из своей тонкой, хрупкой, прозрачной нити — сколько бы трудов и терпения это ни потребовало.       Соткать себе мир, измерение, пространство, в котором он сумел бы найти укрытие и прибежище, сумел бы обрести счастье и покой — чего бы ему это ни стоило.       Пусть даже его жизнь оборвется через десять (или восемь) дней после этого.

[Хотя бы ниточку шелка]

      И, из последних сил набрав в грудь воздуха и до боли стиснув зубы, он это делает.       Плетет свою нить — из своих самых пылких беззаветных желаний.       Плетет свой смысл — из всей той тысячи бессмысленных дней, которые прожил.       Плетет свою утопию — из красиво блестящих бусин самообмана, заостренных обломков веры, фрагментов упоительных грез и кристаллов прилежного трудолюбия.       Свой мираж. Свою реальность.       Свой воздушный замок.

[Я пряду свою тонкую нить]

      Его время подходит к концу.       Его нить оборвется вместе с его жизнью.       Его маленький мир прекратит свое мимолетное существование вместе с ним.       Его совсем-не-великая мечта канет в лету в тот момент, когда они задушат и разрушат его окончательно — во имя своих очень-невероятно-великих мечт.       Сигма знает, что все будет так.       Но до тех пор, пока у него есть в распоряжении еще хоть одна минута, еще хоть один вдох, еще хоть один удар сердца, он будет жить в этом воздушном замке — на недосягаемой высоте, на которую поднялся по миллиону мельчайших ступенек.       В своей фантастической утопии, которую соткал из миллиона тончайших нитей.       В своем коконе.       И когда его мираж растворится в облаках, и призрачный свет погаснет, и колючая проволока всех (не)сбывшихся надежд разорвет его тряпичное тело в клочья — он будет знать, что правда старался.       Он будет знать, что сделал все, что мог.       Наполнил свое море настолько, насколько смог. Сложил столько песчинок, сколько смог. Взлетел настолько высоко, насколько смог.       Он сделал все, на что был способен.       Он сделал достаточно.       А затем многовековая непроглядная тьма, из которой он был рожден кратчайшей вспышкой, вновь сомкнется вокруг него.       На долгую-долгую вечность.