Saturation Point

Когда Дэйв впервые бьёт его, Джеймс оказывается к этому не готов. Кулак попадает в боковую часть черепа, и он падает на колени, ошеломлённый, оглушённый ударом. Маленькие звёзды кружатся перед его глазами, пока он пытается осмыслить происходящее. Вслед за этим приходит боль. За закрытыми дверями Дэйв был с ним только мягок — даже нежен — поэтому своеобразное предательство ранит его сильнее всего. Икры Дэйва, обтянутые в деним — единственное, что он может видеть, пока его глаза не перефокусируются, и фигура на близком расстоянии превращается в Ларса, который устраивается рядом с ним, обнимая его за плечи. На тротуар перед ними падает зажжённый окурок, и он наблюдает, как потертый кед крутится туда-сюда, перемалывая его на волокна, бумагу, почерневший табак. Чувство унижения овладевает им, когда Дэйв поворачивается, чтобы уйти, и он пожимает плечами, сбрасывая руки Ларса, отвергая его предложение сочувствия. Они с Дэйвом дразнят друг друга; это всегда было их способом общения. Именно это и привело к этой «игре», которая сама по себе позже привела ко всему остальному — прикосновениям, поцелуям, сексу. Джеймс не ожидал ничего, кроме дружеского удара по руке или какой-нибудь другой равноценной реакции на беззлобную шутку, которую он только что выдал в сторону Дэйва. Но пьяный Мастейн — это чёртов ураган, и жестокое наказание, которое получил Джеймс, стало для него тревожным сигналом. До сих пор Джеймс был свидетелем того, как ярость Дэйва выплескивалась только на других. На Рона. На доебывавших его хулиганов. Проявлялась в виде кулака в лицо какому-нибудь кретину в захудалом баре. Глупенький Джеймс считал себя защищенным от этих происшествий; что их коннект, сплетение, то неопределенное, что было между ними, гарантирует ему безопасную гавань. Внезапный удар разрушил этот мираж. Теперь он словно был брошен. Он поднялся на ноги, притворяясь, что позволил Дэйву уйти, потому что он имеет больше самообладания, как настоящий мужчина, но на самом деле, он хотел свернуть ему шею. Повалить его на колени. Уронить его на землю. — Оно того не стоит, — бормочет Хэт Ларсу, слабо прикрывая свой стыд, и он молча кивает в ответ, но они оба знают, что это пустые слова. — — - В следующий раз он знает, что это произойдет, и полагает, что виноват сам. Видите ли, он пнул собаку Дэйва. Он всего лишь пытался отогнать её от машины Рона, когти которой царапали лакокрасочное покрытие, а поскольку Рон боится Дэйва так же сильно, как и собаку, он должен был заступиться за своего друга. Сначала они просто огрызаются друг с другом, но потом Дэйв не выдерживает и атакует, его правый хук такой же быстрый, как молния. Джеймс движется не в ту сторону, и теперь его губа в крови, он ругается, пинается и бьёт Дэйва, но тот уже отошел слишком далеко в сторону, и Джеймс испортил бы барабанную установку, если бы бросился на него. Он кидается в другую сторону, в гостиной сбивает микрофонную стойку на пол, и мчится на кухню, чтобы взять мокрое полотенце и вытереть кровь. — В чём, блядь, твоя проблема? — кричит он, вопрос риторический. И он думал, что на этом всё закончится. Но Дэйв последовал за ним, и теперь вместо сожалеющей руки Ларса на его плече — яростная клешня Дэйва на его шее. Затем они оба оказываются на полу, и дело доходит до того, что они вырывают друг другу волосы, локоны накручиваются на длинные пальцы, и Джеймсу вспоминается драка девочек, которую он давным-давно видел на обеде в школе. Дэйв берёт его в захват, почти такой же, который он использовал против него дюжину раз наедине — прижимает его запястья к полу, сидя сверху. Джеймс плюет ему в лицо, но он проиграл, он знает это, и снова Ларс наблюдает со стороны. — Это за моего щенка, — говорит сквозь зубы Дэйв. — Я не хотел… — пытается он, прежде чем его прерывает ладонь Дэйва, закрывающая ему рот. Он разжимает кулаки в знак капитуляции. — — - Ларс прижимает упаковку с замороженным горошком к лицу Джеймса, пока тот смотрит в окно своей спальни на единственный клочок ночного неба, виднеющийся между домами, и думает о том, как бы придушить Мастейна подушкой. Бутылка ликера в его руке помогает лишь немного. Приглушает физическую боль, но выталкивает на поверхность что-то другое, что-то враждебное, что танцует на периферии, угрожая занять слишком много места. Но он всё равно пьёт. После этой ссоры Джеймс перестает ходить ночью в комнату Дэйва. Дэйв перестает приходить к нему. Они не разговаривают о том, что у них было, в любом случае, теперь всё кончено. Он тайно клянется, что никогда больше не позволит Дэйву опозорить его. — — - И он не позволяет. Потому что спустя несколько месяцев он увозит Дэйва на вокзал, и умывает руки на несколько лет. Никогда не позволяет себе вспоминать эту пушистую, рыжую голову между своих бёдер. Забывает его запах. — — - Дэйв позорит себя снова и снова, публично издеваясь над Джеймсом и остальными, но Хэтфилд не опускается до его уровня. Он позволяет отсутствию реакции говорить за себя, пока мысленно перечисляет все оскорбления. Если его и беспокоят слова Дэйва, никто не узнает об этом. Это всё он хранит внутри. — — - Он улавливает его боковым зрением, и его трудно не заметить, потому что он призрачно-белый от шеи вниз, словно маяк на пляже, среди золотого песка и загорелых тел. Джеймс вздрагивает дважды, потому что не верит своим глазам. Сейчас уже шесть тридцать, солнце на полпути к горизонту, а фигура освещена до неузнаваемости. К тому же, он выпил слишком много. Ларс, его спутник на сегодня, дремал всю вторую половину дня, оставив Джеймса бессмысленно убивать время, вычерпывая пиво за пивом из мини-холодильника, стоящего между их лежаками. И, ещё раз, он очень пьян. Вопреки своему здравому смыслу (не то чтобы он вообще у него есть) он рискует, зовёт его по имени и машет рукой, разбудив при этом Ларса. — Да ну нахуй, — ворчит Ульрих, — Это возможно? Дэйв совсем один. На его лице появляется что-то похожее на удивление, затем его губы кривятся в усмешку, потом в улыбку, и он подходит к ним, обнимает их, как в старые добрые. — Как вы оказались здесь, чуваки? — спрашивает Дэйв, а Джеймс прекрасно знает, что он специально прикидывается дурачком. — У нас завтра концерт в Ирвайне, — говорит ему Джеймс, — Пара шоу. — Кажется, я слышал о том, что вы собираетесь в тур по Европе. Это правда? Прошло столько времени с тех пор, как я слышал, чтобы кто-то упоминал об этом, — он довольно хмыкает; теребит в руках футболку, которую, по всей видимости, не так давно снял. «Damaged Justice» было их самым большим турне; по общему признанию, оно имело огромный успех. Новостей об этом было бы невозможно избежать, а притворное неведение Дэйва настолько очевидное, что почти стеклянное. — Не-а. Пока мы тут, — блондин разводит руками, — Мы не были в Европе около года, — но ты знал это, Джеймс не говорит, давая Дэйву преимущество, потому что кто знает? Может, он хоть немного изменился. — Ты, наверное, уже устал от этой рутины, — говорит рыжий, и Джеймс сразу же понимает, что нет, он не изменился, поскольку наблюдает, как веки Дэйва тяжелеют, как всегда, когда он готовит очередную очень острую шутку. — Это полное безумие, — начинает Ларс. Джеймс отключается. Он смотрит на оранжевые линии волн, отражение солнца вспыхивает в ряби, как предупреждающий свет. Он слышит, как Ларс вкратце пересказывает события прошедшего года, но он удовлетворенно дрейфует в своих мыслях и не испытывает особого желания пережить всё это снова. Вместо этого он смотрит, как вечерний ветер гуляет по пальмам, слушает, как шумит прилив, и думает. Дэйв не в себе. Тоже самое Джеймс может сказать о себе, учитывая, что он в запое уже больше недели. Всё после Рино было как в тумане, если честно. Но Дэйв. Дэйв взвинчен. Его волосы вьются; их былой блеск, которым Джеймс когда-то так восхищался, исчез. Его глаза красноватые и тусклые. Если верить слухам, он во второй раз не прошёл реабилитацию. Джеймс, вероятно, должен посочувствовать ему. Он ждёт, пока это сочувствие появится. Но оно не приходит. Спустя несколько минут, Джеймс снова включается в разговор, и слышит, как поменялось настроение. Дэйв язвителен. Дэйву горько. Он рассказывает о последних проблемах своей группы или что-то в этом роде. — Ты думаешь, что есть люди, которые будут работать с тобой долго, а потом оказывается, что они хотят всё поменять, — говорит Дэйв, как всегда утомительно-сердито, — Они забывают, что является основой, а основа — это мои песни. Но ничего страшного. Всё равно, те двое действительно отстой. На мгновение Джеймс вспоминает, что он видел в Дэйве, закатное сияние заставляет его почти блестеть, когда его губы растягиваются в улыбке. Но затем он продолжает: — Наш новый барабанщик — я понял, что он не слабак, ещё на саундчеке. Я сказал: «Даже этот техник может надрать задницу Ларсу Ульриху». Джеймс недоумевает, зачем он вообще сказал это, зачем он упрекнул его, если должен был понять, что его заносчивость испортит им отличный день. — Началось, блядь, — бормочет он, и Ларс бросает на него грустный взгляд, после чего снова поворачивается к Дэйву, не желая пропускать это завуалированное оскорбление. — Очень умно, Дэйв. Опять? — Ларс не симулирует свою усталость — в конце концов, он только что проснулся — и это заметно по его тону, — Мы с тобой хорошо проводим время, а ты опять поднимаешь дерьмо со дна, — Ларс откидывает волосы, прикрывает подбородок, вытирает рот, пока говорит. Одна рука погружается в холодильник и роется там, прежде чем он с презрением смотрит на Джеймса. Джеймс выпил всё пиво, которое у них было. — Да я прикалываюсь, — ухмыляется Дэйв. Однако он тут же начинает снова, словно желая нанести как можно больше урона, пока ситуация позволяет, — Так вы попросили звукорежиссеров отключить бас Ньюстеда, когда записывали новый альбом, или…? Как будто бы Джеймс не слышал некоторые не самые приятные дискуссии на эту тему, снова и снова, на протяжении последнего года. Он не хочет играть в эту игру и с Дэйвом. Он знает, что любое объяснение будет звучать как оправдание. — Очень смешно. Бас просто потерялся в миксе. Он там есть. Пальцы Дэйва шерудят по завязкам его шорт, расположенных спереди и в центре его фигуры. Джеймс сосредоточен на косточках его запястий и локтей, слишком крупных и бугристых, в отличие от тех, что он помнил. Его рот лениво работает над словами, борясь с тем, что на этот раз попало в его организм. — Ну это же неправда. Хотя я сам не слушал, поэтому придётся поверить тебе на слово. Чушь, конечно же он слушал. Ларс стреляет глазами в Джеймса. Мастейн как обычно. Джеймсу не нравится, куда это всё идёт. — Ты не прав, приятель. Дэйв всегда чувствовал, когда Джеймс был не в настроении, и, как он и должен был, он всегда испытывал свою удачу. — Конечно же я прав. Интересно, сколько времени понадобится Ньюстеду, чтобы понять, что он ни хера не стоит для тебя больше, чем теплая тушка на сцене, — он поворачивается к Джеймсу, — Или в твоей постели. Джеймс закатывает глаза, и тяжело вздыхает. — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь. — Похоже, ты следил за нами, — говорит Ларс с ледяной улыбкой, как будто он только что разоблачил Дэйва. — Не, я просто помню, какие вы, — может быть, он и отвечает Ларсу, но всё ещё пялится только на Джеймса. — Что такое, Дэйв, чего ты так расчувствовался? Дэйв кидает в Джеймса песок. Это действие можно расценить как игривое, даже флиртующее, если Джеймс захотел бы его так воспринять. И, возможно, Дэйв именно это и имел в виду. В конце концов, у него на лице ухмылка. Но фитиль разгорается, и Джеймс не в силах его погасить. Возможно, он смог бы остановить себя, если бы попытался, но желание ударить кого-нибудь уже горит в пальцах, а терпения у него намного меньше, чем раньше. Он швыряет пустую банку в Дэйва. Она отскакивает от его подбородка, и, конечно, этой незначительной провокации оказывается достаточно. В ответ Джеймсу в глаза прилетает куча песка. Об причал разбивается большая волна. Фитиль догорает до конца. Он поднимается со своего места и сильно толкает Дэйва обеими руками. Дэйв оказывается застигнут врасплох и спотыкается, неровная поверхность под ногами мешает ему удержать и без того шаткое равновесие. Он выглядит потрясенным и, возможно, даже немного напуганным тем, что Джеймс осмелился затеять драку. Дэйв приходит в себя и встает напротив него, и по наклону его подбородка Джеймс понимает, что он не притворяется, что это будет какая-то дружеская схватка. Это соревнование, и он хочет выйти победителем. — Ты уверен, что хочешь это сделать? В прошлом у тебя не всё шло гладко, или ты забыл об этом? — Это было давно. Ты единственный, кто всё ещё живет прошлым, Дэйв. Он едва успевает закончить фразу, как Дэйв кладет большую костлявую руку на лицо Джеймса, пальцами тычет ему в глаза, цепляет пирсинг в носу и дёргает. Это так дерзко, так лично, что Джеймс на секунду оцепенел и замолчал, ощущая лишь знакомый вкус пота на ладони своего бывшего любовника. Он медлит с ответным ударом, в результате чего Дэйв считает, что снова одержал верх над Джеймсом, но рыжий оценил это неверно, и за свою гордыню был вознагражден мощным ударом по самодовольному лицу. К несчастью для Дэйва, Джеймс не снял свои кольца перед пляжем. Силы одного этого удара должно быть достаточно, чтобы удержать любого нормального человека от продолжения драки, думает Джеймс, разжимая руку. Он ожидает, что Дэйв пошатнется, отползет в сторону, займется своим лицом, поймет, что его победили. Но происходит совсем не это. Лицо Дэйва вишнёво-красное и покрыто малиновыми пятнами там, где металл зацепил скулу. Его глаза сузились до щелей, сверкающих чёрным и янтарным светом. Джеймс чувствует поворот земли под ногами, словно они оба оказываются в старом вестерне. Вот они отходят друг от друга, поворачиваются, чтобы выстрелить, глаза Дэйва пронзают его насквозь на пыльной, усыпанной ямами дороге. Ларс выкрикивает его имя откуда-то справа, но он не обращает на это внимания. Он сосредоточен на своем противнике. Они затаили дыхание, как соперники в последней схватке на закате. Пуля пронзает атмосферу. Хэт успевает вовремя заметить, что кулак Дэйва летит в его сторону, и уклоняется от сильнейшего удара, но рука задевает ключицу. Он делает шаг вперед, снова бьёт Дэйва по лицу, а затем в живот, но он готов, мышцы напряжены, поэтому его кулак не причиняет особого вреда. Его надбровная кость внезапно разрывается болью от удара, которого он не ожидал, и в слепой ярости он валит Дэйва на землю, силой своего тела опрокидывая их на прохладный, жёсткий песок у кромки воды. Дэйв делает тщетную попытку ударить Джеймса коленом в живот, но поскольку преимущество не у него, ничего не получается. Джеймс использует их положение и наносит ещё пару ударов, но это всё, что он может сделать, чтобы защититься от цепких конечностей Дэйва. Он теряет превосходство. Он быстро соображает. Джеймс мотает головой вперед, и его череп сталкивается с носом Дэйва. Что-то хрустит. Мастейн издает удушливые звуки, но это не мешает ему подставить кулак под челюсть Джеймса, и Джеймс наблюдает, как линия горизонта покачивается, а зубы громко клацают друг о друга. Он не успевает остановить Дэйва, когда тот выворачивается из-под него. Он шарахается от Джеймса, окрашивая за собой морскую пену в багровый оттенок, но Джеймс ползет за ним и хватает его за горло; валит его набок. Он цепляется за его спину, чтобы он не мог вырваться. Пятки Дэйва врезаются в песок снова и снова, увлекая за собой два тела, вырезая на песке спираль, прежде чем вода устремляется вверх и скрывает её. Джеймс переворачивает Дэйва на спину и наваливается всем своим весом сверху. Каждая волна вздымается вокруг них, наполовину топя Дэйва, его распущенные кудри плавают вверх и вниз под напором океана. Напряжённые всхлипы, когда он задыхается от крови и воды — единственный звук, который пробивается сквозь оглушительный грохот собственного сердца Джеймса, бьющегося в его ушах. Он знает, что Ларс пытается оттащить его, но забивает на это хер, потому что ничто не может успокоить бурю и ярость, бушующую между ним и Дэйвом. Джеймс ударяет его кулаком в рот один раз. Два раза. Джеймс понимает, что уничтожает ту самую часть Дэйва, которая когда-то нравилась ему больше всего. Он замечает рассеченную губу, когда отводит руку назад для третьего, и это будет нокаут, он чувствует это, видит пылающие отчаянием глаза Дэйва перед тем, как обрушить на него сокрушительный удар — он пойман за предплечье, Ларс, который, как всегда, на его стороне, сбивает его с курса. — Это. Того. Не стоит, — выговаривает Ульрих, отделяя слова тяжёлыми выдохами. Он поворачивает голову так, что они смотрят глаза в глаза, и Джеймс видит, насколько безрассудным он был, понимает это по испуганному выражению лица напротив, — Джеймс, — у него перехватывает дыхание. Они оба задыхаются, — Джеймс. Остановись. Хватит. Он снова смотрит на Дэйва. Жалкого Дэйва, который больше не захочет встречаться с ним взглядом. Джеймс встает и освобождает его. Дэйв быстро вдыхает спасительный кислород. Закашливается. Опускается на колени, чтобы освободить рот, заполненный кровью. Джеймс оставляет его там, на отступающем приливе. — Спасибо за… — говорит он Ларсу. За что? За то, что всегда был рядом? Это слишком банально, и он не может сказать это вслух, поэтому не заканчивает предложение. Он хлопает его по плечу. Джеймс складывает лежаки, подхватывает пустой холодильник и направляется к стоянке, не оглядываясь. Может быть, Ларс поможет Дэйву подняться. Если ему есть до него какое-то дело. — — - «You play emotional roulette I ain't seen no winners yet You know you're dancing in the dark Stay away, I ain't your mark» — Они распадаются, — сказал Дэйв. Не глядя, он потянулся к стоящему рядом столику и взял пачку сигарет. Он вытащил коробку спичек, где она была запрятана, и предложил сижку Джеймсу, помахав ею в воздухе. Хэт сморщил нос. Отрицательно покачал головой. — Откуда ты знаешь? Я слышал, что они уже заменили его. Дэйв не ответил ему, его глаза стали мутными в задумчивости. — Быстрая замена для Быстрого Эдди… Джеймс молчал, пока Дэйв прижимал головку спички к красной полоске. Она шипела под приглушенные звуки пластинки Ларса Motörhead, крутившейся в другой комнате, где он ждал их. Скоро должна была начаться репетиция. — Наверное, у них было слишком много проблем, которые они не смогли преодолеть, — угрюмо опустил голову Джеймс. Он встал на матрас, чтобы открыть окно, и дым пронёсся мимо него. — Это жестоко — менять гитариста в середине тура, — Дэйв пожал плечами, — Бля, они могли хотя бы попытаться всё уладить, понимаешь? Я не верю, что всё могло быть настолько плохо, — он почесал грудь, где цепочка щекотала мягкие волоски, — Я бы никогда не поступил так с вами, — сказал он, в кои-то веки искренне. Джеймс смотрел, как его рука скользит вниз по животу — эта сильная и нежная рука была единственным барьером между его обнажённым телом и прохладным воздухом. Джеймс уже натянул на себя рубашку и нижнее белье. Тогда ещё он не любил, когда на него смотрели после того, как всё закончилось; он ещё не был уверен в собственной привлекательности. Дэйв был противоположностью. Они слушали музыку, доносившуюся через стену, и не разговаривали. Дэйв курил. Джеймс думал. Наблюдал за Дэйвом. «In every game you hold the ace But you ain't even in my race You'll never realize just why It's just been hello, goodbye» Осознавая, что Джеймс смотрит на него из-под прикрытых век, Дэйв медленно облизнул губы, провел кончиками пальцев по собственному бедру, наслаждаясь восхищением, словно бы он — тюлень на освещенном солнцем камне. Он был так уверен в себе, в своей коже, его мышцы были упругими и плотными; тело атлета. Джеймс в равной степени завидовал и восхищался. И, уже не в первый раз, он не смог удержаться от вопроса, даже рискуя показаться отчаявшимся: — Хочешь ещё раз? Дэйв выпустил струю дыма прямо ему в лицо. Хэтфилд вырвал сигарету из его пальцев и выбросил её в открытое окно на слишком сухую траву внизу, но он мог думать только о менее буквальном огне, когда он спустил трусы и прижался своими губами к губам Дэйва. Дэйв перевернул Джеймса на спину и проскользнул между его ног, навалившись на него всем своим весом. Простыня запуталась вокруг них, наполовину накрыв Джеймса, а распущенные кудри Дэйва колыхались взад-вперед вместе с порывами ветра. Напряжённые всхлипы, когда Джеймс задыхался от давления и скольжения, были единственным звуком, который пробивался сквозь ускоряющийся темп биения собственного сердца в его ушах. Он знал, что Ларс стучит в дверь, но забил на это хер, потому что ничто не могло укротить страсть и пламя, бушевавшие между ним и Дэйвом. Джеймс поцеловал его в приоткрытый рот один раз. Два раза. Из всех странных, красивых и уродливых частей Дэйва ему всегда больше всего нравилось его лицо. Он увидел розовые, покусанные губы, когда отстранился в третий раз, и Дэйв был уже близко, он чувствовал это, наблюдал, как глаза Дэйва пылают от обожания, когда он заставлял бёдра Джеймса опускаться. В исступлении он поймал его за запястье, посасывая и покусывая пальцы, и к тому времени он уже забыл о Быстром Эдди, о Motörhead, о Ларсе за дверью, и в его голове не было никого, кроме Дэйва, Дэйва, Дэйва… — — - Дэйв, Дэйв, Дэйв. Джеймс сгибает руку. Она выглядит нормально, но всё равно болит. Ларс говорит ему, что рука не пройдёт, если он продолжит играть, но что ему делать? Не практиковаться до Рио? Он знает, что это только часть проблемы, потому что это не объясняет остальную боль. Сначала он чувствовал, что с его плеч свалился груз. Он напивался водкой, виски и пивом, пока не закончилось последнее шоу в Южной Калифорнии, но как только он прекратил бухать, он обнаружил, что тяжесть не исчезла. Она только сместилась. Осела в его груди. Он думал, что он мог бы позвонить Дэйву. Извиниться. Но чем больше он размышлял об этом, тем сильнее возвращались те нежные моменты, которые он так глубоко похоронил, и они резали его. Как хрупкие осколки зеркала повсюду. Поэтому вместо того, чтобы позвонить Дэйву, он просто… Не звонит. Вместо этого он задается вопросом, когда это произошло. Когда именно он стал тем, кто наказывает кулаками; тем, кого он не узнает. В душе он остается наедине со своими мыслями, когда понимает, что на самом деле это никогда не было связано с Дэйвом, ничего из этого. Боль, которую он пытается успокоить теплой водой, никуда не делась, и теперь он знает, что она всегда была частью его самого. Даже до того, как выпивка усугубила её. Это есть и в Дэйве. Это самая суть того, что их объединяет. Джеймс, исследующий едва зажившие шрамы. Дэйв — раненый, брошенный на произвол судьбы. Дэйв — преувеличенное отражение самого Джеймса. Джеймс не хочет больше смотреть на него. Он подметает кусочки памяти, закрывая их блестящие поверхности, следя за тем, чтобы не смотреть на них слишком долго, потому что он теряет своё собственное лицо, когда они снова и снова воспроизводят его позор. Он измучен. Он просто хочет, чтобы тяжесть между рёбрами ушла. Он снова берёт бутылку с выпивкой.