Самый обычный день из самой обычной жизни

Джон не был жаворонком, поэтому просыпаться каждый день в шесть утра для него было весьма проблематично. — Чёрт… — вздохнул мужчина, глядя на будильник, который он благополучно выключил, сказав: «Ещё пять минут». 7:20 Отстой. Джон пулей подскочил с кровати и побежал умываться, параллельно спотыкаясь о всякие предметы, валявшиеся на полу, будь то грязная футболка или странная фигурка дракона, которую слепила его племянница в порыве своего желания заниматься искусством, закончившееся так же быстро и стремительно, как и начавшееся. Впрочем, такие всплески энергии часто бывают у детей. Джон был с ними достаточно знаком, чтобы говорить наверняка. Но мы немного отвлеклись от темы, хотя и и считаю, что квартира Джона заслуживает отдельной главы, где мы бы узнали о его любви к различным хрустальным фигуркам, и о пожизненной ненависти к жёлтым обоям, которые он не мог переклеить из-за хозяйки, которая имела отвратительное пристрастие ко всему жёлтому. Наверное именно поэтому Джон предпочитал не проводить много времени в этой квартире, хотя, может, здесь сыграл и тот факт, что его родственники живут не так уж и далеко (в одном городе), предпочитая на все праздники съезжаться именно к нему. Проще говоря, время дома Джон проводить не любил. И, что за напасть такая, сегодня у него не было вариантов, кроме как идти после работы домой. Умывшись, Джон быстро оделся в обычный, немного помятый коричневый костюм, ткань которого со временем стала поблёскивать в паре мест от постоянной носки. Посмотрев в зеркало, Джон сказал, пытаясь пригладить свой вечный беспорядок на тёмной кудрявой голове: — Порядок. — на его губах появилась маленькая улыбка, пока он держал руки на голове, сдерживая непослушные кудряшки. — С днём рождения, мистер Бим. — он отпустил руки, и волосы вернулись в своё прежнее, привычное состояние гнезда. Именинник подошёл к столу, на котором стояла старая кружка с остывшим кофе, эту кружку ему подарила коллега по работе. Единственный человек из всего коллектива, кто не хаял «ворчливого молодого человека» за спиной. Наверное потому, что её саму хаяли за «странность». Сама кружка же была с непонятной надписью на французском, которую Джон и не пытался разобрать. Осушив кружку одним глотком, мужчина аккуратно вытер рот и пробормотал, задумчиво пялясь в пол, как это делают все люди, находящиеся в полудрёме: — Что ж, думаю, что в день рождение мне простительно опоздать на пару минут. — со стороны эта фраза могла показаться слишком беззаботной, или даже безответственной. Но если бы вы услышали её целиком такой, какой она была в голове Джона, то вы бы наверняка услышали отчаяние, исходившее от этих слов: «Тем более, что старшеклассники только обрадуются, если им не придётся слушать про тангенсы все сорок минут. Они бы в принципе хотели, чтобы я вообще не пришёл» Не думайте, что он был тем самым учителем, который много требует от бедных детишек, которые только и успевают, что сидеть за книгами и зубрить сложные формулы. Нет. Он был тем самым «молодым учителем», которым все вертели, как хотели. И дело было не в характере Джона (поверьте, он мог дать отпор), а в начальстве, которое всегда идёт на поводу у богатых отпрысков и их родителей, которых в этой школе было с избытком. Когда он пошёл учиться в педагогический, то и не подозревал, что будет работать впустую. Он хотел учить детей и хочет по сей день. Но невозможно учить тех, кто не желает получать новые знания. Джон выбежал из дома в 7:50, приветственно улыбаясь уже бодрствующим соседям, решившим с утра по раньше выбраться на улицу. — Доброе утро, миссис Хейз! — он помахал рукой приятной бабушке, которая каждый день, в одно и тоже время выходила на улицу с целью полить цветы, слишком вычурные, но невероятно подходящие к их старому дому. И, конечно же, проследить за каждым жителем. Все в их доме считали её матушкой. И вполне оправдано. Эта женщина была самой старой из немногочисленных жителей дома, но была настолько социально активной и старалась наладить отношения с каждым из жителей, что казалось, будто перед ними молодая женщина. — Вы сегодня поздновато, мистер Бим! — прокричала женщина с ярко выделяющимся волнением. Точно матушка. — Проспал! — прокричал в ответ Джон. — Вы опять до вечера шатались по городу? — скорее с издёвкой, нежели с недовольством крикнула старушка. — Вы следите за мной? — Джон по-дружески расхохотался, понимая, что у миссис Хейз нет никаких злых умыслов против него. Наверное она была единственной, кто не хаял его за спиной, исключая его коллегу — миссис Хаффл, конечно. Обе эти женщины были одиноки и любили его как собственного сына, что было странно для самого Джона, который не привык к этому. Его мать мало заботилась о нём. Кроме учёбы, конечно. — За вами несложно наблюдать. — пожала плечами женщина. — Весь дом знает, что каждый день вы после работы идёте слоняться по городу до полуночи. Исключением бывают только вторники, которые вы посвящаете проверке тетрадей. Кстати, с днём рождения! Я приготовила торт, но ему нужно некоторое время постоять в холодильнике. Так что заходите после работы, Джон. — Обязательно, миссис Хейз. Всего доброго! *** Джон Бим всегда считал, что стабильность — это главное в жизни. Стабильность = спокойствие, которого иногда так не хватало молодому учителю. И в этот день разрушилось всё: и стабильность, и какое-никакое спокойствие. Джон был учителем в самой типичной школе пусть и не для богачей, но для детей довольно состоятельных родителей. И школа эта мало отличалась от других школ подобного типа (кроме того, что в их школе учителя не выдерживали натиска учеников и их родителей и по итогу уходили. Долгожителями было только сам Джон и миссис Хаффл), так что описывать это место детально необязательно, кроме, наверное, кабинета, в котором преподавал Джон — 416. Четвёртый этаж и полупустое крыло, которое он делил с миссис Хаффл — учительницей изобразительного искусства и, по мнению Джона, самой эксцентричной женщиной из всех, кого он знает. Миссис Хаффл носит ярко-красное пальто, большую зелёную шляпу с огромными бортами, которые закрывают половину её лица, и высокие каблуки, на которых она ходит не менее уверенно, чем молодые девушки. И всё это в 55 лет. Тайно Джон ею восхищался. — Доброе утро, класс! — громко поприветствовал недовольных детей Джон, ощущая на себе взгляды с разной степенью презрения. — Я прошу вас, слушайте внимательно мои объяснения, на следующей неделе у вас полугодовая контрольная. — со стороны класса послышались недовольные шепотки и неприличные выкрики. Небольшая группа подростков шикнула на шумевших одноклассников, но получила в ответ только оскорбления, которые вскоре стали взаимными и превратились в крик. Джон давно усвоил, что в этой школе дети делились на две группы: те, кто потерял все остатки своей совести и те, кто пытался её сохранить. С последними было куда легче работать. — Успокойтесь, пожалуйста! — повысил голос Джон, стараясь утихомирить разбушевавшихся подростков. Средние классы всегда были самыми сложными для него. Но дети его даже и не слышали, продолжая переругиваться, словно базарные бабки. — Успокойтесь! — до хрипа голоса рявкнул Джон, хлопнув ладонью по столу. Подростки, не ожидавшие от него такой резкости, замолчали, подняв свои головы, точно испугавшиеся мыши. Джон же, разозлившись настолько сильно впервые за всю свою жизнь, продолжал: — Закройте свои рты хоть на двадцать минут и послушайте тему! Как будто это мне надо сдавать экзамены! Если вы не хотите слушать, то либо просто молчите и занимайтесь своими делами, не отвлекая других, либо вовсе выходите из класса. — на его лбу вздулась венка, а по позвоночнику скатилась капелька холодного пота, заставившая мужчину нервно вздрогнуть. Когда в классе воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и звуками мела, которым Джон писал на доске, Кэйн Харланд подал свой, наполненный противной язвительностью, голос: — Какое вы имеете право на нас кричать? Или вы думаете, что в ваш день рождение вам всё позволено? — мальчишка усмехнулся. Кэйн Харланд, ну конечно же. Этот излишне высокомерный и не в меру глупый мальчик, юношей его даже нельзя было назвать, постоянно подстрекал и провоцировал всех и каждого. Из немногих, кто устоял перед ним, остались только Джон и миссис Хаффл. Но, как оказалось, Джону носить этот титул осталось недолго. По классу прошлись шепотки. — Нет. — сжав мел в руке, твёрдо ответил Джон, ещё раздражённый. — А мне так не кажется... — пропел Кэйн. — Кажется, в уставе школы, который был прописан директором вместе с моими родителями, написано, что на нас никто не имеет права повышать голос более, чем на тон, иначе наша детская, неустойчивая психика начнёт повреждаться. Вы повысили минимум на три. Это неприемлемо. Джон, сжавши мел в кулаке, ответил: — Стараюсь брать пример с вас, мистер Харланд. Вы же позволяете себе каждый день вести себя как trou du cul riche. Это тоже неприемлемо. — последние слова он сказал тихо, пусть и знал, что никто из этих детей не обладает французским. Но у Кейна Харланда, казалось, была чуйка на недобросовестное отношение в свою сторону. А также очень вспыльчивый характер. Отцовский. Он резко встал со своего места, подошёл к Джону, прошипел: — Тебе конец. — и вышел из кабинета, громко хлопая дверью. За ним, как за предводителем, начали выходить и остальные. И не из-за солидарности, если вы так подумали, а из-за страха перед его фамилией, которая по важности превосходила их всех вместе взятых. Где-то Джон слышал, что Кейна выгнали из школы для очень состоятельных людей за неподобающее поведение, которое там не одобрял никто. Вот где была дисциплина. Последними ушли сочувствующие Джону ребята, которые смотрели на него с такой жалостью, что молодому учителю стало тошно. Девушка из компании сочувствующих — Джуд Фонд сказала напоследок тихо и грустно: — Это не ваша вина, мистер Бим. Вы очень хороший учитель, просто они плохие ученики. — затем она вышла. Протестовать против сына начальника её отца она не могла. Джон же остался один на один со своими мыслями и страхами о потере той самой стабильности. — Чёртов материнский характер! — мужчина рухнул головой на стол, сильно зажмурив глаза в надежде, что когда он их откроет, то окажется в детстве, в непростом, но вполне беззаботном детстве, когда всё, что его волновало — исправление двойки по биологии, которую он и по сей день недолюбливает. Простите, мисс Джокинс. — С днём рождения, Джон! — в класс забежала миссис Хаффл: в одной руке у неё был странного вида кактус, а в другой телефон. — И сразу вопрос: что у тебя здесь, чёрт возьми, произошло?! — спросила она, поставив кактус на учительский стол. — Я только пришла и наткнулась на директора в компании Кейна Харланда. И директор сказал, чтобы ты зашёл к нему после второго урока. Джон устало посмотрел на кактус, прикинув, куда он его поставит в своей квартире, а затем сказал: — Удивительно, что не прямо сейчас. — Что произошло? — с сильным нажимом спросила женщина, снимая свою огромную шляпу. — Возможно, я оскорбил Харланда на французском. — мужчина взглянул на собеседницу с некоторым страхом, вызванным уважением к ней, как коллеге. Он равнялся на миссис Хаффл, несмотря на всю её внешнюю странность. Вопреки его домыслам, миссис Хаффл лишь как-то грустно усмехнулась, сказав: — Хоть кто-то это сделал. — Вы не злитесь? — удивился Джон, аж приподнявшись с кресла. Хаффл рассмеялась: — О, Джон, милый, я не злюсь. Я расстроенна. И не вами, душа моя, а вашей теперешней ситуацией. — конечно они оба понимали, что Джон уже уволен, пусть официально ему этого пока и не озвучили. — Да, — потёр переносицу учитель. — хорошую работу в этом городке теперь мне не найти. — Твой голос не похож на голос человека, который только что потерял работу. — в голосе её звучит привычный для этой женщины безобидный сарказм. Джон закрыл глаза и глубоко задумался над этими словами. Страшился ли он будущего? В глубине души да. Был ли он расстроен, что потерял работу? Нет. Был ли он расстроен, что в ближайшее время не сможет преподавать? Да, да и ещё раз да. — Я не равнодушен. — ответил он. — Я просто задолбался. Увольняют — пусть. Пойду и напьюсь, а затем, на следующий день буду собирать вещи для переезда и думать о том, что же делать дальше. Трезво и без эмоций, которых во мне сейчас предостаточно. — в конце концов, у него сегодня день рождение. В этот день ему всегда позволялось больше дозволенного. Хотя дозволяли ему и так мало. — Верный подход, Джон. — Хаффл одобрительно похлопала его по плечу. — Ты молод и поверь, ты ещё найдёшь своё место. — она покровительственно улыбнулась, словно Джон был её любимым учеником, который наконец идёт по выбранному ею пути. В класс медленно начали заходить младшие ученики, которые ещё не были обременены иерархией и желанием показать всем, насколько у их родителей толстые кошельки. Эти ученики мило улыбались Джону и громко здоровались, сжёвывая половину букв в силу возраста. У Джона защемило где-то в сердце. Вскоре перед ним, вместо миссис Хаффл, сидели около двух десятков смешных второклассников, которые, благодаря своему детскому любопытству, слушали его очень внимательно, иногда хмурясь на сложных для них задачках, и задавая Джону такие вопросы, на которые он не мог знать ответа. «В задаче говорится, что Коул съел четыреста конфет один. Но такое невозможно! Он же лопнет!» — негодовал полный двоечник по его предмету — Алекс Олфрад, который на ответ Джона, что всё возможно, решительно протестовал и сказал, что приведёт мисс Джокинс — учительницу биологии, и уж они вместе-то докажут глупому математику, что сожрать столько конфет невозможно за один присест! Другие дети, глядя на стены, заполненные портретами разных математиков, и параллельно решая задачи, размышляли над тем, как этим людям пришло в голову создать те или иные математические теоремы, которые им даже не всегда удавалось выговорить. Джон пытался им ответить по максимуму, и, глядя на своих подопечных, понимал, что несмотря на все трудности в виде кучи тетрадей, высокомерных учеников и их родителей, неприятного начальства, быть учителем — это его призвание. Когда прозвенел звонок, дети засобирались, складывая учебники в свои огромные рюкзаки, которые были чуть ли не больше их спин, и громко прощались с ним: — До свидания, мистер Бим! — С днём рождения, мистер Бим! — Всего доброго, мистер Бим! — Мы с мисс Джокинс ещё докажем вам, мистер Бим! — Хорошего дня, мистер Бим! Джон бы очень не хотел, чтобы хоть один из этих ангелов, пусть и очень непоседливых ангелов, стал таким, как избалованный Харланд. — Харланд… — протянул Джон и взглянул на часы, понимая, что ему пока идти на эшафот. Шёл он к кабинету директора в самых разных чувствах, скачущих от искреннего недоумения и злости, до пустого равнодушия. Он тихо постучал в дверь и, дождавшись приглашения, вошёл, коротко поздоровавшись с директором, мистером Бауром — мужчиной лет пятидесяти, который, пусть и не был полностью плохим человеком, но некоторые пороки имел. Одним, самым главным и отвратительным его пороком была алчность, к которой ещё и присобачилась трусость, которыми и воспользовался Леон Харланд, выгораживая своего отпрыска. — Ах, мистер Бим, проходите! — улыбнулся он, будто бы Джон пришёл к нему на чашечку чая. Джон скромно сел на обычный стул, сложив руки на коленях. Его лицо было серьёзно и, увидев это, Бауром понял, что лёгкого разговора не будет. Сделав глубокий вздох, наполненный фальшивой жалостью, он сказал: — Вы прекрасно понимаете, Джон, кому вы нагрубили. И вы прекрасно понимаете, что такое отношение к нашим ученикам недопустимо. Джон мысленно усмехнулся с «наших учеников», будто в соседней школе для обычных детей эти самые дети не являются людьми вовсе. И конечно, Джон понимал, что сорвался. И он прекрасно понимал, что это недопустимо в его профессии. — Джон… — Я просто напишу заявление по собственному. — перебил его Джон. — Не хочу уходить со скандалом. На лице Баурома снова появилась та, по его мнению, дружелюбная улыбка: — Хорошо, — сказал он, поправив свою и так идеально прилизанную причёску. — я и сам хотел вам это предложить. Просто уйдёте по-тихому и всё, правда? — по лбу директора скатилась капелька пота. Всё ясно. Леон Харланд приказал этому тюфте как можно быстрее избавиться от «монстра», оскорбившего его мальчика. Джон скривил губы: — Ещё одно ваше «милое» слово, и я уйду не с тихим прощанием, а с громким криком человека, которого несправедливо лишили работы. Маленькие карие глаза директора, остановившись на Джоне, испуганно расширились, но потом он будто вспомнил, что говорит с обычным учителем, и его лицо сново приобрело улыбку, но в ней уже не было ничего кроме холода и еле скрываемого раздражения. Он протянул Джону документ, сказав: — Обычно человек, который уходит по собственному желанию должен отработать две недели, но тут, сами понимаете, другой случай. Подпишите здесь и здесь. — мистер Бауром указал на левый нижний угол листа. Джон поставил размашистую роспись и протянул уже бывшему начальнику документ обратно. — Всего вам доброго, — неискренне улыбнулся Джон, смахнув лёгким движением с потрепанного костюма «пыль», словно высказывая своё презрение. — Вещи я заберу на выходных, раз вы хотите, чтобы бедняжка Харланд не получил эпилептический припадок, увидев меня. — и вышел из кабинета, так же тихо закрыв за собой дверь.

***

Когда Джон выходил из здания школы, на его телефон пришло сообщение от старшей сестры, которая оповещала своего непутёвого братца о том, что практически вся семья в сборе в его квартирке. И эта самая семья очень недовольна тем, что в его холодильнике нет ничего, кроме яиц. Джон нахмурился, глядя на сообщение так, словно ему на плечи прямо сейчас сбросили огромный камень. Чёрт возьми, да его маленькая дыра, называемая квартирой, не выдержит пришествия всех Бимов. Его родственники не были приятными людьми, из-за чего Джон виделся с ними не так часто, и видеться чаще не желал ни в коем случае. Особенно после того, как матушка выгнала его из дома, узнав, что отпрыск решил наплевать на семейное юридическое наследие, предпочитая тихую-мирную жизнь просто учителя математики. Да, подумал Джон, вся его семейка точно будет злорадствовать, когда узнает о сегодняшнем происшествии. — Ладно, — вздохнул он взъерошив свои кудряшки. — сначала надо зайти к миссис Хейз и отведать её торта. — успокоительное в виде домашних сладостей, приготовленных добрыми, любящими руками, явно не помешает ему. Джон позвонил в причудливый звонок над входной дверью, сразу же услышав громкие шаги и крик: — Бегу, бегу! Уже через полминуты миссис Хейз открыла ему дверь, радостно улыбаясь. — Проходи, Джон! — старушка махнула рукой в приглашающем жесте. Джон, стараясь не казаться невежественным неряхой, аккуратно снял обувь и прошёл на кухню. На интерьер квартирки старушки он уже давно не обращал внимания. Поэтому всё, что нужно знать для понимания миссис Хейз как личности — это то, что в её доме была куча газет, датированных от конца девятнадцатого века, которые выписывали ещё её родители и бабушки с дедушками. Вообще было интересно почитать про Первую и Вторую Мировые войны от журналистов того времени. Понять, так сказать, настоящее настроение того времени. У миссис Хейз в принципе было немало вещей, имеющих за собой богатую историю. Бим помнил, как какой-то местный бизнесмен хотел купить у неё часть всего этого добра за приличную сумму, но женщина, что всегда была добродушной, мягкой, и легко идущей на контакт, вдруг неожиданно упёрлась, буквально пинком выгоняя мужчину из дома. Чуть позднее она объяснила свои мотивы, сказав, что решила отдать всё местному, развивающемуся на пожертвованиях неравнодушных, музею после своей смерти. Даже уже в завещание их вписала, хотя подсознательно, как и большинство глупцов нашего мира, считала, что будет жить вечно. Пока женщина суетилась, Джон поставил подаренный, уже бывшей коллегой, кактус на подоконник, сказав как-то невзначай: — Знаете, миссис Хейз… Думаю, нам лучше обойтись тихими посиделками. Хотя, может отпразднуем моё увольнение. — он неловко улыбнулся ошеломлённой женщине, которая чуть не уронила свой любимый праздничный сервиз, сделанный из фарфора. — Как?! — воскликнула она, потрясённая до глубины души. Милая женщина и вправду считала Джона лучшим учителем математики после того, как он смог привить любовь к этому предмету её двум непоседливым внучатам-близнецам. — Ничего сверхъестественного, миссис Хейз. Просто немного превысил свои полномочия, сорвавшись на ученика с богатой фамилией. — Ах, вот злодеи! — словно маленький грустный ребёнок, взбунтовалась она. — Ну ничего, Джон, я уверена, что где-нибудь, в другом месте твой труд оценят по-достоинству. — она наконец разлила чай по дорогим чашкам из сервиза и достала свой не самый симпатичный торт розоватого оттенка, на котором было выведены неуклюжие, заваливающиеся в разные стороны, буквы: С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, ДЖОН! С 35-ЛЕТИЕМ! Джон смущённо прокашлялся, а затем сказал, смущённо улыбнувшись: — Мне тридцать, миссис Хейз. — он тихо, беззлобно рассмеялся. — Правда? — удивлённо спросила женщина. — Вы выглядите старше. Джон рассмеялся ещё сильнее, ничуть не оскорблённый таким заявлением. — Ради вас, миссис Хейз, денёк я могу побыть и тридцатипятилетним человеком. — он задул все свечи и принялся на правах именинника разрезать торт. — А откуда у тебя этот прекрасный цветок? — спросила пожилая дама, глядя на кактус, на котором только начинали распускаться розовые цветы. — Мне его подарила коллега… Уже бывшая коллега, но всё ещё очень хорошая подруга… — ответил мужчина и, взглянув на лицо своей собеседницы, страдальчески простонал: — Бросьте, миссис Хейз, ей пятьдесят пять! Миссис Хейз казалась непреклонной: — Тебе уже тридцать пять, Джон! — словно волнующаяся наседка, прокудахтала она. — Пора бы тебе уже жениться… Ну или выйти замуж. Помнишь, к нам в дом приезжала моя студенческая подруга со своим сыном? Вы ещё с ним столкнулись, когда ты выходил из лифта. Джон смутно припоминал тот день, но хорошо запомнил молодого мужчину со светлыми, явно осветлёнными волосами, в которого он влетел, когда выходил из лифта, погружённый в свои мысли о предстоящем вечере в компании тетрадей со списанными контрольными. Поэтому и не заметил сбитого мужчину, но услышав мягкий смех, пришёл в себя. — Извините, — сконфуженно буркнул он жертве «аварии». Сбитый мужчина лишь отмахнулся, поднимаясь. — Бросьте, — сказал он, не теряя улыбки. — вы, я вижу, были сильно отвлечены, так что я не в обиде. Они тогда пожали друг другу руки и разошлись, назвав предварительно свои имена. Но имени незнакомца Джон не мог вспомнить, а может даже и не хотел вспоминать. — Я слишком дорожу своей свободой, чтобы связываться узами брака. — отмахнулся он. Миссис Хейз с усмешкой посмотрела на него, сказав: — Час назад я видела трёх женщин, одного мужчину и четверых детей, Джон. И все они направлялись в твою квартиру. И когда они вошли в неё, то с порога начали критиковать сначала твоё жильё, а потом и твою жизнь в целом, а затем строили планы о том, как сделают из тебя юриста. И такое бывает практически в каждый праздник, Джон. И ты, очевидно, об этом хорошо осведомлён, судя по твоему румянцу на лице. Так что ты наверняка понимаешь, что не можешь потерять то, чего полностью не обрёл. Джон фыркнул, пытаясь оправдаться: — Поверьте, миссис Хейз, вы бы сами лучше позволили им распоряжаться вами и вашей квартирой в праздники, чем слышать крики и причитания моей матушки весь оставшийся год по телефону. Миссис Хейз сложила руки на груди, мол, я оказалась права. Джон резко осёкся. Чёрт, миссис Хейз и вправду была права. — Если бы ваша выпечка не была такой вкусной, то и ноги бы моей не было в вашей квартире, миссис Хейз, так и знайте. — надувшись, сказал он. Старушка только рассмеялась в ответ, сказав, чтобы он забрал остатки торта себе.

***

Джон проходил расстояние в три метра крайне долго. Обычно он всегда спешил домой, но сейчас он хотел пойти куда угодно, но не в свой дом, который оккупировали первоклассные юристы-адвокаты, да и просто счастливые мамочки со своими маленькими паразитами, которых Джон любил больше жизни, пусть и не показывал этого. Но всё же идти было некуда, поэтому он дёрнул за ручку двери, открывая себе взор на отвратительный хаос, в который превратился его дом. Наверное, есть люди, которые запомнили начало рассказа и недовольно пробурчали что-то о том, что у Джона дома и так будто чёрт прошёлся. И эти люди совершенно правы. Но всё же хаос, по мнению Джона, делился на два вида: Хаос, созданный нами самими. И хаос, созданный вторыми и третьими лицами. Отличие между ними было только одно, но всё же существенное: В своём беспорядке мы умеем ориентироваться, зная, как и в каком порядке лежит каждая пылинка. А вот в беспорядке, устроенном кем-то, мы начинаем теряться, словно слепые котята. Именно поэтому Джон словно оказался в непроходимом лесу, когда наступил на лего, вскрикнув. — Джон?! — прокричала его старшая сестра Шарлотта. — Джон? Это ты? — очевидно, весь совершеннолетний состав семейства Бимов находился на кухне, раз именно оттуда послышался десяток громких шагов и шепотков. Спустя минуту Джон увидел всю семью. Мать Джона — миссис Бим, женщина предпенсионного возраста, которая до сих пор не перестаёт командовать своими уже взрослыми отпрысками. Отпрысков отпрысков она же баловала настолько, что бедный Данни, восьмилетний лоб, не умел считать до ста из-за своей лени, спонсируемый его бабулечкой (Джон пытался его научить, но бабулечка отвлекала Данни своими постоянными: «Мой милый малыш ещё не устал?» «Может, ты хочешь перекусить, пирожочек мой?» Джона же в своё время называли «несносным, своенравным мальчишкой, не знающем о манерах и не признающем свою семью». «Джон! Посмотри, у бедняжки скоро лопнет голова от такого количества информации!» Данни жалостно кивал и выпячивал нижнюю губу так, словно вот-вот расплачется. И не важно, что они занимались всего полчаса. Старшая сестра — Шарлотта пошла во всём в свою мать. Даже своим бесхребетным мужем вертела также, как и их мать когда-то вертела их бедным отцом, который наконец отмучился два года назад, не пережив сердечного приступа. «Да, — думал Джон, глядя на своих родственников. — такими темпами я — следующий» — Да, это я. — сказал он не без сарказма. — А кто ещё может прийти сюда, имея при себе ключ? Кроме вас, конечно. — Хватит, Джон. — фыркнула миссис Бим. — Я думала, что ты хоть немного остепенился с нашей последней встречи. — не прошло и пяти минут. — Но, видимо, это не так. — она укоризненно на него посмотрела, явно желая подчинить себе. Как в детстве. — Ты поставил нашу общую фотографию в кладовую. — она притопнула ногой, когда Джон отвёл от неё взгляд, смотря на стену, на которой вместо его учебных планов и всяких пометок красовалась огромная семейная фотография. Джон фыркнул. Впрочем, учебные планы ему уже не были так необходимы. — Эта картина слишком велика для моей лачужки… — постарался разбавить атмосферу Джон, понимая, что под грозным взором нескольких пар глаз он начинает терять свою волю, словно ребёнок. Но тут его старший брат и племянники, выбежавшие из его спальной комнаты, решили подать голос. — Абсолютно верно, Джон, — сказал его брат, второй по старшинству ребёнок — Чарльз, улыбаясь во все тридцать два своей «адвокатской» улыбкой, которую вы часто можете увидеть на визитках, валяющихся в ваших почтовых ящиках. — Твоя квартира — сущая лачуга. За все полтора часа, что я нахожусь здесь, у меня развилась аллергия на пыль. — он подвёл трёх племянников к Джону. Данни смотрел на него с раздражением, надувшись, как воздушный шар (вероятно, он так и не забыл, как Джон заставлял его учить таблицу умножения). Остальные же двое были достаточно малы для математики и поэтому не испытывали к дядюшке недовольства и рассказывали обо всём, о чём волнуются их маленькие, искренние, ни чем не омрачённые сердца. Рассказывали они и о своих родителях Джону на ушко, упоминая все их разговоры, и даже те, которые им, как маленьким детям, не нужно было знать. За эту небольшую услугу Джон им щедро платил — каждые два месяца он забирал детей к себе на неделю, исполняя любую их прихоть. Для вас эта сделка может показываться странной и невыгодной для самого мужчины, но Джон искренне восхищался выражениями шока и стыда на лицах своих сестёр и брата. Так что это стоило той недели походов по паркам, детским магазинам и кондитерским. — С днём рождения, Джон! — уже в двадцать девятый раз в унисон кричали дети, даже Данни. Он всё ещё хорошо помнил восхитительную выпечку миссис Хейз. Маленькая Кэти, прекрасная леди в свои пять, отдушина Джона в этом мрачном семействе, протянула ему лист а4 с довольно неплохим для ребёнка рисунком самого именинника. — Спасибо, милая. — он обнял племянницу, похлопав её по плечу. Маленький Лондон (почему его младшая сестрица Мэри назвала сына в честь столицы Англии, Джон не понимал, но и спрашивать не хотел) подошёл к дядюшке и в очередной раз крепко обнял его ногу, пробормотав пожелания здоровья и денег, невинно прибавляя, что это главное в нашей жизни. Маленький мальчишка уже в свои три был куда умнее большинства людей. Самый младший — Джордан лишь похлопал в ладоши, сидя на руках у Мэри, и, казалось, вовсе забыл про существование Джона, со всей любовью взирая на свою мамулю, которая, слава Богу, на мать и старшую сестру была мало похожа. В детстве они с Джоном неплохо ладили, пока юную девицу не заинтересовал её теперешний муж — Фред Готт, слабый и стеснительный выпускник Оксфорда. Джона же в свои сети затянула математика, с которой он, тогда ещё юный парень, забыл о существовании остального мира. — Ещё раз с днём рождения, Джон. — сдержанно улыбнулась ему Мэри. — Проходи, мы тут уже стол накрыли. — Ага, — фыркнула Шарлотта. — и провели два часа в магазине. В твоём холодильнике даже мышь бы не захотела повеситься. — Я питаюсь в кафе около школы. — ответил Джон, защищаясь. — Или у миссис Хейз. — добавил Данни, вероятно надеясь на то, что старая женщина подарила что-то сносное своему соседу на день рождения. Джон видел этот жадный взгляд ребёнка, направленный на его пакет. — Да, — ответил Джон и достал из пакета оставшуюся половину торта, но который с диким желанием в глазах уставились все маленькие члены семьи. Точно. Шарлотта же придерживается здорового питания и заставляет это делать всех. Даже Джона, хотя он, конечно же, плевать хотел на её диету. — Никакого торта, пока мы не поедим нормальную еду! — воскликнула миссис Бим, недовольная тем, что разговор утёк не в то русло, и что про неё все забыли. Как бы она не любила своих внуков, дать им шоколадный батончик перед кашей не могла. Хотя потом позволяла есть всяких вредностей сколько влезет. После её слов лица детей стали похожи на сжатые лимоны. И Джон их понимал, вспоминая своё детство и постоянное «здоровое питание», от которого все в момент становились нездоровыми. Вообще, как вы наверное поняли, миссис Бим была человеком «из крайности в крайность». Это доказывал и праздничный стол, разделённый на две половины: здоровую и нет. Дети сидели на «здоровой» половине и всем своим видом показывали Джону, что если он хочет услышать хоть одну малюсенькую сплетню об их родителях, то он должен будет обязательно компенсировать им этот ужас. Суть такой расстановки Джон понимал, как никто другой, вспоминая как пару лет назад его мать хвасталась соседкам, что её внук Данни сидит на правильном питании. Правда она не упоминала, что после этого правильного питания, он потребляет кучу «неправильного». Впрочем, соседки всё и сами понимали. Они уселись за стол и произнесли привычному любому их семейному застолью молитву, после которой медленно стали есть. Джон, как человек, сожравший половину торта, ел с не особой охотой, но отчаянно старался не подавать вида. После трёх длинный тостов миссис Бим начала задавать свои привычные для любой их встречи с Джоном вопросы «с издёвкой». — Как работа, Джон? — она на какое-то время замолчала, ожидая ответа, а затем, словно вспомнив незначительную деталь, добавила небрежно: — Как сам? — Неплохо. — пожал плечами Джон, решая не упоминать об увольнении, дабы не раздуть эго своей семьи до небес. — И на работе тоже неплохо, хотя задумываюсь о переезде. В этом городке мне стало немного душно. — Так проветрил окно. — простодушно отметила Мэри., вероятно спрятав какой-то совершенно другой смысл в этой фразе. — В смысле, освежи свою жизнь. Добавь что-то новое. — Поэтому я и хочу переехать. Освежу жизнь, твоими словами. — Освежить жизнь можно разными способами. — напевая, ответила Мэри и вытерла рот салфеткой. — Да, — кивнула Шарлотта. — Например, сменить работу. — Или характер. — добавил Чарльз, глядя на нахмурившегося брата. «Ну началось. Всего двадцать минут продержались» — подумал Джон, закатив глаза. — Не закатывай глаза! — рявкнула мать, но тут же смягчилась, стоило её взору упасть на внуков. — Лучше бы прислушался к советам людей, которые желают тебе всего самого лучшего. — фальшь. В её голосе, таком мягком и добром на первый взгляд не было ничего кроме фальши и скрытой злобы, которую она не показывала при внуках. — Спасибо, — ровно ответил Джон. — я намотаю на ус совет Мэри. Мне он больше пришёлся по душе. — Ну и куда ты хочешь переезжать? — спросила миссис Бим. — Советую поближе к нам. Там есть неплохая христианская школа, хотя бы будешь работать не в пустую и в благоприятной для тебя среде. — опять же — одна фальшь. С точки зрения любого человека это могло показаться смирением с её стороны, но Джон знал, что она просто хочет держать его поближе к себе, чтобы он снова стал зависим от неё и «встал на правильный путь». — Я хочу уехать из города. — ответил Джон и породил за столом кучу разъярённых криков, направленных на него. — Что? Ты совсем сдурел? — воскликнула Шарлотта, вставая из-за стола. — Как можно быть таким эгоистом, Джон? Тут живут твои племянники! Тут живёт твоя семья! — Я не маленький мальчик! — рявкнул в ответ Джон, чувствуя, как все чувства, накопившиеся за этот день, за эту жизнь, выливаются из него в виде чёрной, неприятной слизи, полностью состоящей из раздражения, ненависти и злобы. — Это моя жизнь! И я имею полное право сам распоряжаться ею! — Брат, — Чарльз, ошеломлённый отпором прежде пусть и немного вредного, но доброго и терпеливого брата. — давайте мы все сейчас успокоимся. — Ты никогда раньше не говорил так с нами... — тихо, но источаясь пассивной агрессией, сказала миссис Бим, не вставая со своего кресла во главе стола. Будто сегодня праздновали её день рождения. — Знаешь, мама, а стоило бы. — уже не крича, но сочась той же пассивной агрессией (он всё же её сын, и гены — злая шутка), ответил Джон. — Надо было это сказать ещё тогда, когда вы меня выгнали из дома. А я просто ушёл, промолчав. Может, если бы я высказался, то вы бы перестали лезть в мою жизнь с непрошеными советами. — Мы — твоя семья. Наши советы всегда... Джон повернулся лицом ко всем ним, отвечая: — Если, моя дорогая семья, мне понадобятся ваши советы о том, что мне всё же нужно уйти в юристы, — я вам обязательно сообщу. — он сделал огромный глоток из бутылки с шампанским, чувствуя, как что-то с глухим стуком упало из его кармана. Трудовая книжка, чёрт возьми. Гребанный мистер Бауром с его желанием подлизать задницу богатому выскочке и побыстрее сплавить «хреного Пифагора». — Это твоя трудовая книжка? — нарочито спокойно спросила мать, а в глазах Шарлотты появился издевательский огонёк. Джон вздохнул обречённо и бессильно (злоба отнимала у него всю энергию), ответив равнодушно: — Можете хоть тысячу раз говорить, что вы были правы. Мне всё равно. Всё, чего я хочу — это чтобы вы перестали вмешиваться в мою жизнь. В мои увлечения. — он недвусмысленно взглянул на свои хрустальные фигурки, одной из которых не хватало, а на полу поблёскивали маленькие осколки, пропущенные Шарлоттой при уборке. — Можете забрать свои до ужаса дорогие подарки и сделать общий: оставить меня в покое. Мэри, — он взглянул на сестру, которая смотрела на него с еле заметной гордостью. — Тебе я всегда рад. Я всегда рад и вам. — он посмотрел на своих племянников. — То есть ты отказываешься от части своей семьи? — грубо, теряя напускную вежливость, поинтересовался Чарльз. — Нет, — ответил Джон. — Я не открываюсь от вас. Но и не хочу видеть в своём доме людей, которые не принимают мой выбор жизненного пути только из-за того, что он не совпадает с их надеждами. Не хочу... — он сделал паузу, постучав по столу. — Наверное вам, хотя нет, наверное мне лучше уйти. Проветрюсь немного. Всего хорошего. — он откланялся, как и делал обычно в детстве, когда был чем-то недоволен. А затем ушёл, оставив свою семью сильно шокированной и недовольной. — И ты его поддерживаешь? — тихо, словно не веря, спросила миссис Бим у Мэри, поправляя свою причёску. — Да, — ответила та. — я его полностью поддерживаю, ведь он мой брат.

***

Джон быстро вышел из дома, краем глаза замечая, как парочка соседей выглянули в окна. Наверное всё же их ругань была очень громкой. Раздражённо махнув рукой соседям, Бим направился куда глаза глядят. Делал он так довольно часто. Прогулки были его любовью. И этой его любви способствовал город, в котором он жил. Этот город был явно старым, хотя сейчас его и пытаются отстроить, о чём свидетельствуют новые многоэтажки, ужасно безвкусные среди старинных домов. И этот город не был похож на город в стандартном понимании, которым обладаем мы все. Этот город был похож скорее на отдельный район со своей администрацией и мэром. Так что Джон знал его вдоль и поперёк, хотя иногда ему доводилось обнаружить новые места. И это «иногда» как раз и произошло в этот, как казалось Джону, несчастный день. На улице совсем недавно прошли сильные ливни, что было, впрочем, неудивительно для осени. И эти ливни размыли дорогу в некоторых местах, ещё не заасфальтированных. Поэтому Джону пришлось делать огромный круг по нормальной дороге, проходящей через район новых, безвкусных многоэтажек, к которым он прежде мало приближался, предпочитая свой двухэтажный дом с десятью квартирами, построенный ещё в девятнадцатом веке. Именно так, среди многоэтажных домов, с грязными ботинками и с плохим настроением Джон Бим совершенно случайным образом оказался около небольшого, на вид очень старого паба, которого, как это ни странно, он ни разу не видел за тридцать лет своей жизни. «Ну да. Многоэтажки» — сразу же вспомнил Джон, усмехаясь со своих воспоминаний о том, как они всей семьёй хаяли чёртовых Харландов, желающих из маленького и уютного городка сделать мегаполис. Хоть в чём-то их мнение совпадало. Вывеска паба была самой простой и лаконичной: «Паб». Именно благодаря ей Джон и смог предположить, что за пойло он отдаст немного. Хотя о цене он мало волновался. Ему просто хотелось напиться. Джон всё же решил зайти в тёмный паб, наполовину наполненный людьми разных возрастов и сословий. Вон там, в правом углу с большим наслаждением лакал свою водку местный бродяга, а вон там, в самом центре зала местный богач и примерный семьянин отжигал с какой-то красоткой, которая всё время поглядывала на его карман с выпирающим кошельком. Джон, схватившись за свой полупустой бумажник, растерянно огляделся по сторонам, словно никогда и не был в подобных местах. И это было частичной правдой. В ночных клубах, в новых, современных барах он бывал каждую неделю, но в подобных местах... Никогда. Он словно оказался в прошлом. Среди людей, отплясывающих какой-то танец. Джон подозревал, что это джига. — Хватить озираться по сторонам, как потерянный щенок. — раздался ровный бас сзади. Джон резко повернулся и увидел мужчину примерно того же возраста, что и он сам. Мужчина этот даже не смотрел в его сторону. Стакан, который он крутил в руках с самым задумчивым видом, был более интересен для него. Джон подумал, что этому человеку что-то туда подсыпали. — Извините? — Бим сделал шаг ближе к бару и услышал громкий «тявк». Взглянув на стул рядом с незнакомцем, он увидел щенка бультерьера, смотрящего на Джона с интересом маленького ребёнка. Щенок наклонил голову вбок. Пятнистое ухо забавно дёрнулось. — Ты выглядишь так, словно заплачешь. Или рассмеёшься. Я ещё не решил. — пояснил незнакомец, всё так же не глядя на Джона. Бультерьер дёрнул своей мордочкой в сторону третьего стула, мол, присаживайся, друг наш. Джон осторожно сел на стул лицом к незнакомцу и щенку и попросил у бармена стакан виски. — Просто я никогда не был в подобных местах. — ответил он, делая небольшой глоток виски. На его лице появилась эмоция чистого удовлетворения. Это нельзя было назвать пойлом. Слишком хороший виски. Незнакомец понимающе кивнул: — Место и вправду весьма... не вписывающееся в этот район. Но символические цены на такой качественный алкоголь помогают закрыть глаза на все... недостатки. — снова посмотрев по сторонам, Джон понял, что под словом «недостатки» незнакомец имеет ввиду местный контингент. — Не любите шум? — спросил Джон. — Как и любой человек моего возраста. — ответил мужчина. — Что же вы тогда делаете в баре? — Бим почувствовал, как щенок, который, оказывается, уже спрыгнул со стула, принялся обнюхивать его башмаки. — Пью. — спокойно ответил незнакомец. — Вы могли бы выпить и в более тихом месте. — Не хочу переплачивать. — наконец незнакомец сделал глоток из своего стакана, словно закончив сканирование на наличие опасности. — Здесь хороший и недорогой алкоголь. И шум. В ресторане же дорого всё, хотя шум там с нотками интеллигентности. Тем более, что я хочу выпить, а не наслаждаться деланной роскошью и разговорами. Дома я тоже не могу выпить, там соседи не менее шумные, чем посетители этого места. — Вам не нужны разговоры, но со мной вы разговариваете. — нахмурился Джон. — Вы — не пьяница, не прохиндей и, слава Богу, не сноб. Таких людей я уважаю. Да и видно, что вам нужно кому-то излить душу, уж больно внешний вид у вас потерянный и напряжённый. Вместо того, чтобы «излить душу», Джон возмущённо (это всё алкоголь проклятый так на него действует) сказал: — Вы даже на меня ни разу не взглянули. Как вы можете делать такие предположения? Незнакомец наконец на него взглянул с таким видом, мол, ну вот я смотрю на тебя, и что дальше? — Сегодня понедельник. В пабе либо пьяницы, которые не хотят работать, либо воры, у которых сегодня полный рабочий день. Либо богачи, у которых скачущий рабочий график. Вы не подходите ни к одному из этих типов. По вашему виду я предположу, что вы преподаватель. Преподаватель, которого уволили. Джон вспомнил, что после работы так и не переоделся. — Вы правы. — кивнул Бим. — Я учитель математики. Незнакомец удивлённо уставился на него: — Я думал, вы ведёте литературу. — сказал он. — Почему? — добродушно усмехнулся Джон. — Литераторы, как вы, немного не от мира сего... Это не оскорбление, если вы так подумали. — Я так не подумал. — сразу же ответил Бим. — Но если вы чувствуете передо мной вину, то можете её загладить, рассказав, кем работаете вы, раз уж я вам рассказал, кем работаю я. И да, откуда у вас эта прекрасная собака? Незнакомец ответил: — Я путешественник. А собака сама за мной привязалась в Германии. Я слышал, что они чувствуют в нас что-то хорошее. И раз уж она почувствовала во мне что-то хорошее, то я должен оправдать её собачьи надежды. — Вы путешественник, неужели? — ахнул Джон. — Да, — казалось, что незнакомец наконец полностью заинтересовался их разговором. — Я путешествую уже пятнадцать лет. — в его грубом голосе звучала гордость, перемешанная с нежностью по отношению к делу своей жизни. — Сколько же вам лет? — поинтересовался Джон, ведь если судить по небольшому количеству морщин на лице мужчины, ему не могло быть больше тридцати трёх. Это получается, что он путешествовал, будучи ещё подростком. — Извините, если этот вопрос... — Тридцать девять будет через месяц. — прерывая неуклюжие извинения, пожал плечами мужчина. — А вам? — Тридцать. — незамедлительно ответил Джон. — Сегодня стукнуло. — Выглядите старше. — бесцеремонно, но без какой-либо злобы сказал незнакомец, будто подмечая очевидный факт. — К своей обиде, я не могу сказать того же о вас. Незнакомец хмыкнул и подозвал бармена: — Плесни нам с господином ещё по стакану. — затем он повернулся к Джону. — Я так выгляжу, потому что живу так как хочу и где хочу. Природа, на которой я провожу бóльшую часть времени, и наличие спокойствия и сохранённых нервов благоприятно на меня влияют. Ладно, — он поднял стакан. — выпьем за твоё тридцатилетие. Желаю найти другую, более хорошую работу в этом отвратительном городке! — и он резко осушил стакан. И в ледяных глазах его не было ничего, кроме трезвости. Джон же уже после второго стакана начал немного пошатываться. Хотя, возможно, здесь сыграло шампанское, привезённое его братом из Нидерландов. — Я не смогу здесь найти работу. — пожал плечами Джон. — Богатый ребёнок. — догадался незнакомец. — Он самый. — кивнул Бим. — Ясно дал понять, что для меня здесь — всё, конец. — И вы ему поверили? — нахмурился незнакомец, поглаживая бультерьера по голове. — Может он на психе так сказал. Знаешь, подростки любят преувеличивать. — Возможно. — ответил Джон равнодушно. — Да и я сам, если честно, хочу уехать отсюда. Незнакомец резко вытащил из кармана несколько купюр и с громким стуком положил их на стойку. — Тут за меня и за гражданина. — сказал он и махнул рукой Джону, мол, пойдём отсюда. — Не нужно за меня платить! — смутившись, протестовал Джон. — Вы теперь безработный. — повернувшись к нему, сказал незнакомец и выпустил из рук щенка, который радостно поскакал к выходу, лавируя между людьми. — Всё равно не нужно было. — Джон попытался впихнуть деньги незнакомцу, но тот отмахнулся. — Если вы так хотите мне заплатить, то расскажите свою историю полностью. Красота путешествий не только в возможности посмотреть мир. Но и в возможности узнать истории людей из разных уголков света. Джон немного смутился такой просьбе, но всё же продолжил свой рассказ, понимая, что за многие годы он чувствует себя полностью комфортно рядом с совершенно незнакомым человеком. — Осточертело здесь всё. — сказал он, резко махнув рукой. — Как вы и сказали, этот город просто отвратительный... — А вы были в других городах? — поинтересовался незнакомец, доставая пачку сигарет. — Будете? — спросил он Джона, который сразу же кивнул, невольно вспоминая бурную молодость, когда мама спалила его за сигаретой. — Нет. — ответил Бим, выпуская кольца дыма, которые выглядели как грязный снег на фоне тёмного неба. С каким-то несвойственным себе восторгом Джон отметил, что даже не заметил, как этот тяжёлый, местами грустный и местами до ужаса весёлый день подходил к своему завершению. — Тогда вы не можете утверждать, что этот город «отвратительный». Вдруг, когда вы переедете в другой город, будет ещё хуже? — в его голосе слышалась безобидная насмешка. Бультерьер остановился в метрах ста от них, смешно склонив голову, мол, вы таки долго ещё плестись будете? — Тогда мне что, не переезжать? — не поняв смысла, спросил Джон. — Я не это имел ввиду. Вы можете делать всё, что вашей душе угодно. Просто прежде, чем уезжать попробуйте найти красоту в этом месте. Джон огляделся на многоэтажки. — Я не вижу ничего красивого. — сказал он. — Я даже не понимаю, где её искать. Где искать красоту. — Где угодно. — спокойно ответил незнакомец. — У каждого понятие красоты своё. И каждый видит красоту по-разному. — И какая у вас «красота»? — усмехнулся Бим, словно подловив незнакомца на чём-то. — Природа и люди. — ответил тот, не замечая насмешки. — Каждый день я вижу новые пейзажи, знакомлюсь с новыми людьми. Это красиво. — И вам это не наскучило за столько лет? — удивился Джон, основываясь только на своём опыте повседневной жизни. — Природа многообразна: животные, насекомые, птицы, грибы и растения. И сами люди тоже её часть, которая не менее разнообразна: маленькие и взрослые, хорошие и плохие, весёлые и грустные, злые и добрые, умные и глупые — все они проживают свою жизнь, полную насыщенных событий, даже если они и сами того не замечают... Жизнь, которая кипит вокруг нас — вот, что прекрасно для меня. «А что в моём понимании «прекрасно»?» — думал Джон, с восхищением внимая собеседнику. И ему на ум пришли маленькие дети, внимательно внимающие каждому слову, выпечка миссис Хейз и разговоры с ней, миссис Хаффл со своими странными замашками, но такими дельными советами. Маленькие, новорожденные комочки на его руках, которые позже называли его «дядей Джоном». Племянники, вредные, но любимые. Ради них Джон бы свернул горы. Даже ради Данни, хотя он тот ещё маленький гоблин. — По вашим горящим глазам вижу, что вы поняли. — улыбнулся незнакомец. — Всё ещё считаете этот город «отвратительным»? Джон кивнул и, увидев на лице незнакомца выражение удивления, пояснил: — Близкие мне люди и моя работа — вот, что прекрасно для меня. Никакой Харланд не изменит моей любви к работе, хотя сейчас я и нахожусь в некотором... кризисе. Но без этих кризисов наша жизнь бы не была... живой. — Тогда держитесь за это. — сказал ему незнакомец, подхватывая щенка на руки. — Когда вы снова запутаетесь в нудной рутине, окажетесь в своём «кризисе», вспомните наш разговор. Вспомните то, что вам дорого. И жить станет проще. Немного, но проще. Незнакомец достал ручку из внутреннего кармана плаща, попросив руку Джона, которую тот протянул с недоверием. С напрасным недоверием, ведь тот просто написал чей-то номер телефона. — В соседнем городке строится новая школа-интернат для сирот. Если вы и вправду хороший учитель, вас без проблем туда возьмут. — Я не думаю, что смогу работать с... — С сиротами? — без злости переспросил незнакомец. — Да. — кивнул Джон. — Сможете. — уверенно ответил мужчина, уставившись в глаза Джона своими холодными, внешне равнодушными. — Дети, не важно какие: более взрослые или малыши, богатые или бедные, громкие или тихие, весёлые или грустные — все они они учат нас чему-то новому, как и мы их. Мы обмениваемся знаниями, так сказать. Так что не волнуйтесь, Джон, эти отпрыски сами подскажут вам, как к ним подступится. Главное — уловить эту подсказку с первого раза. Ведь второго шанса они вам не дадут. Они и так достаточно натерпелись. — незнакомец похлопал его по плечу. — Не волнуйтесь, вы справитесь Джон, ведь помимо знаний в математике у вас есть кое-что ещё, что поможет этим потерянным котятам, вынужденным бороться со всем миром. — И что же это? —Доброта. Она не может остаться незамеченной для тех, кто ею был обделён всю жизнь. И когда они поймут всю вашу искренность, желание помочь, то, поверьте, ответят тем же. Джон неловко спросил: — А у них есть ещё места, скажем, для учителя изобразительных искусств? Незнакомец кивнул: — Если вы считаете, что этот человек подойдёт этому месту, то да. О, да, миссис Хаффл со своими желанием помочь всем и вся подойдёт этому месту идеально. Незнакомец, глядя на погружённого в свои мысли мужчину, ещё раз похлопал того по плечу, сказав мягко, но решительно: — У вас всё получится. — Спасибо... — прошептал Джон, словно находясь в трансе, и не чувствуя ни холодного осеннего ветра, ни начинающегося дождя, не слыша тихих, удаляющихся шагов незнакомца, не слыша грустного воя щенка, прощающегося с новым знакомым. Начался дождь, поднялся ветер, и только тогда Джон пришёл в себя и несколько испуганно повертел головой по сторонам, как брошенный котёнок. Но затем, собравшись с мыслями побрёл домой, где его, в полной ночной темноте, ожидал недоеденный торт, кипа детских рисунков и короткая записка от сестры: «Я приготовила суп. Он в холодильнике. Поешь, а то питаешься всякой дрянью.

Шарлотта».