Закрытые двери

Они расставались в знойный августовский вечер. Казалось бы, что может быть романтичнее и милее найденной наконец-таки взаимной любви в летнюю пору. Любовь, если и можно было это так назвать, по крайней мере, именно так это было для одного из них, закончилась слишком быстро, не процвела и двух месяцев.    Стоя на узкой кухне, Арсений выслушивал то, почему они не могут, почему не судьба, почему эти отношения не могут существовать дальше. Стоял и слушал, подобно тому, как стоял Есенин в своём стихотворении «Письмо к женщине»:     «Вы помните,    Вы всё, конечно, помните,    Как я стоял,    Приблизившись к стене,    Взволнованно ходили вы по комнате    И что-то резкое    В лицо бросали мне.    Вы говорили:    Нам пора расстаться,    Что вас измучила    Моя шальная жизнь,    Что вам пора за дело приниматься,    А мой удел –    Катиться дальше, вниз».    Так и Арсений стоял на своей кухне, прижавшись спиной к стене, чтобы не выдать дрожь в своём теле, чтобы не показать другому своих подгибающихся от тряски коленей. Арс так долго и отчаянно в этой любви нуждался, так долго был безответно влюблён, не один год мучился со своими горящими в груди чувствами. Началось всё так же сумбурно, как и закончилось. Арсений был пьян, а он расстроен, Арс успокаивал и говорил, что всё наладится, у них с Ирой, у них со Стасом, у них с очередным проектом — у Шаста наладится всё. Тот привалился к нему макушкой и сказал то, что Арса надломило в тот момент, сломало его выдержку и позволило вырваться наружу всему тому, что Арсений прятал глубоко-глубоко, в самом сердце. Шаст сказал: «Только ты меня понимаешь». Казалось бы, такие простые и банальные в своей простоте и искренности слова, а Арса пополам разломило. Опомниться не успел, как уже целовал чужие губы, боязливо так, с режущей болью чуть выше солнечного сплетения, со страхом, но долгожданным удовлетворением тем, что так давно сделать хотелось.    Его не оттолкнули, не ударили, не облили грязью — может, так было бы гораздо проще? Может, это бы поменяло отношение к этому человеку, помогло бы сердцу перестать гореть так отчаянно и самоубийственно? Но нет, его не оттолкнули. Как и не ответили. Шаст лишь замер весь, бегал почти испуганно глазами по чужому лицу, когда Арс отстранился. И в его глазах Арсений увидел нечто гораздо более страшное, чем отвращение и презрение — он увидел понимание, знание. Шаст всё понял. Шаст знает. Душа, сердце, что Арсений так старался спрятать от лишних глаз, не подпуская к этому никого абсолютно, были совершенно обнажены перед этим осознавшим взглядом зелёных глаз.    Самое страшное, когда человек узнаёт, что ты его любишь. Самое страшное, когда начинает этим пользоваться. Шаст знал, что Арс ему ни в чём не откажет, знал, что от него не отмахнётся, не отвернётся, знал, что будет Арсу нужен как никому больше в своём теперешнем окружении. У Арса растворились последние шансы на самозащиту.    В первый раз он пришёл к Арсу, будучи в край расстроенным после провала одного проекта: не потянули, не набрали достаточный рейтинг, не одобрили, не дали старт на запуск. Шаст знал, что его здесь поддержат, успокоят, он знал, что его здесь любят, утешат. Наверно, он знал это и раньше, ведь Арс очень долго ему был близким другом, всегда готовым ему помочь. Теперь же он понимал, что Арс просто не может ему отказать. Это было нездорово до жути, Арс это понимал. Им пользуются как жилеткой поплакаться, Арс это понимал. Но когда Шаст, будучи совершенно разбитым, тянулся к нему за поцелуем, Арсений не мог думать ни о чём.    Шаст приходил. Успокаивался. Получал свою дозу уверенности. И уходил.    Арс понимал, что им пользуются, осознанно или нет, но именно пользуются. Каждый раз, открывая входную дверь и видя Шаста на пороге, он знал, говорил себе: он уйдёт, тебе будет больно, перестань, прекрати наконец этот цирк, имей гордость, прогони его, ты не единственный его друг. Только вот каждый раз пропускал его в дом, каждый раз успокаивал, каждый раз целовал. И каждый раз закрывал за ушедшим Шастом дверь, глуша боль в районе сердца, подавляя крик, раздирающий горло. Ты знал, что так будет, ты знал, что так будет. Ты знал.    Арсений задавал себе часто вопросы: что это вообще происходит, для чего, зачем, почему он приходит к нему вот так, почему? Только вот эти вопросы были, скорее, криком о помощи, потому что ответы Арс на самом деле знал: ничто не возвращает так чувство уверенности в себе, как любовь другого человека. Его любовь, ранимая, трепетная и такая глубокая, для Шаста просто допинг веры в себя. Арсений не против.    Это не могло продолжаться долго, у Арса нервы на пределе, его трясёт, он выговорит всё Шасту, прямо сейчас, скажет, чтобы не приходил к нему больше, чтобы не плакался ему как мамочке о каждой своей неудаче, чтобы…    — Мне кажется, я люблю тебя, — слетает с губ Шаста в тот вечер.    Как выстрел. Пулевое, в сердце или в лоб, Арс не знает, но ранение критическое, слишком болезненное, а Арсений бежит в объятия своей смерти со слезами счастья. Его любовь с самого начала была самоубийством, Арс это знал.    Это были лучшие семь недель в жизни Арса. Самые счастливые, самые радостные. Приходилось прятаться, скрываться от любого, кто мог догадаться, надо было продолжать общаться с Шастом у всех на глазах, будто бы и не изменилось ничего между ними. Это было тяжело, это было изматывающе, но Арсений так был окрылён своим счастьем, слишком высоко взлетел. А падать однажды придётся, подобно Икару, чьи крылья сгорели под острыми солнечными лучами, падать придётся, Арс это знал. Но думать об этом отказывался.    И этот момент пришёл в тот самый августовский вечер. Шаста распирает, он в отчаянии, он расстроен, говорит, что дальше так не может продолжаться, что не могут они быть вместе, это всё было огромной ошибкой от начала и до конца. Если о них узнают, это конец всему, они подведут не только себя, они подведут всех, они подведут Стаса, Серёжу, Диму. А не узнать не могут, потому что тайное всегда становится явным, потому что всё однажды каким-то образом всплывает на поверхность, а на них и так косо смотрят, и так все думают, что они вместе, и так все догадываются.    Арсений ничего не отвечает ему, стоит, прижавшись спиной к стене, и старается ровно дышать. Нельзя поднять на Шаста голос, нельзя показать ему, насколько больно, нельзя. Арс кивает на каждое его слово, впитывает их в себя, надеясь, что сможет перестать любить этого человека за его эгоизм перед Арсом, за его трусость.    — Твоё решение — твой выбор, — отрывисто говорит ему Арсений, не пытаясь что-то изменить, не сопротивляясь. Семь недель лета, такие тёплые и счастливые, воспоминания о них будут, видимо, греть Арса до конца жизни. А сейчас надо проститься с этим, как прощался с летним лагерем в детстве: было хорошо, поплакали в последний день смены, забыли и пошли дальше. — Но я хочу, чтобы ты знал кое-что. Я люблю тебя, — Арс не говорил эти слова никогда, боялся их сказать и не зря, таил их в себе, а сейчас говорит умиротворённо, спокойно до смерти, как говорят последние слова перед казнью, когда уже нет отчаяния и злости, есть только смирение. — Я всегда буду тебя любить. Если тебе будет плохо, если будет больно, грустно, ты знаешь, что всегда можешь мне позвонить, написать, приехать. Я тебя никогда не брошу одного, ты всегда можешь на меня рассчитывать.    Это было главной ошибкой Арса, первой летальной ошибкой после того его поцелуя. Не стоило, наверно, говорить этих слов. Шаст благодарит его дрожащим голосом и уходит. Снова уходит. Арсений снова закрывает за ним дверь, но в этот раз его самообладание не выдерживает удара, он валится на колени возле закрытой двери. Арсений эти закрытые двери ненавидит, у него от них глаз дёргается. Он открывает все двери в новых «Историях», пытаясь показать, достучаться до Шаста, но тот не понимает, все думают, что часть представления, часть истории. Никто никогда Арса не понимает.    С очередной проблемой Шаст возвращается к нему через два месяца, что-то там с Ирой, что-то со Стасом, Арс его почти не слушает. Он пытается раствориться в этих объятиях, умереть именно здесь, а не в своей квартире, которая скоро в очередной раз станет пустой за закрытой дверью.    Шаст возвращается к нему раз в несколько месяцев, несколько недель. Иногда на ночь, иногда на сутки, иногда на неделю. Арс привык к чувству разрывающегося сердца, он научился с этим жить, не научился разлюбить этого человека, но научился жить с разбитым из-за него сердцем.    Однажды Шаст возвращается к нему слишком надолго, почти месяц. Надежда убивает сильнее закрытых дверей и пустоты в квартире после его ухода. Надежда убивает сильнее, когда он уходит в очередной раз. Больше себе надеяться Арс не позволяет.    Шаст продолжает возвращаться и уходить. Только вот меняется что-то. Арс видит на его лице, что это всё меньше Шасту помогает, эти его приходы к Арсу перестают его заряжать, перестают успокаивать. Арсению кажется, что иногда Шаст уходит более грустный, чем приходил. Арс надеется и одновременно боится до остановки дыхания, что Шаст перестанет к нему приходить.    Шаст по-странному тихий, в его мимике, которая Арса так смешила и забавила, остались только усталые и серые эмоции. Арсений знает, какие ходят слухи, Шаст с Ирой расстались, разъехались, Арс не хочет у Шаста ничего спрашивать по этому поводу, это не его дело, он не хочет об этом ничего знать. Тем более, не хочется понимать, что этот грустный настрой Шаста связан с разрывом с Ирой. Арс не хочет думать.    Шаст не спит ночами, выкладывает в телеграме посты в три-четыре часа ночи, спрашивает у людей, почему они не спят, то ли шутит, то ли хочет привлечь внимание к тому, что сам почему-то заснуть не может. Арс не придаёт этому значение, Шаст никогда не был жаворонком, он бодрствовал ночью, а потом умирал от недосыпа целый день, потому что с утра были съёмки. Он мог всю ночь играть в приставку, он мог писать новые треки — его новое тайное увлечение — он мог смотреть фильмы, да что угодно. Это не вызывает беспокойство, а может, Арс просто не хочет об этом беспокоиться, потому что в голове складывается всё так, словно Шаст так переживает разрыв с Ирой. Арс не может врать себе, он этому разрыву рад. Переживать об этом у него не получается.    Между ними что-то рушится, сыпется как старая штукатурка с плесневелых стен. Шаст огрызается на него в «Громком вопросе», смотрит на Арса как-то странно не то со злостью, не то с болью. Нет больше в его глазах тех озорных искорок, нет щенячьего взгляда, если они и пересекаются глазами, то в его взгляде Арс видит только какую-то отрешённость и раздражение. Шаст то и дело вбрасывает что-то депрессивное, но как будто в шутку, как тогда в «Громком вопросе». «Будем есть апельсины и рис, кто быстрее сдохнет». Арсений не понимает, что с ним происходит, но Шаст к нему не приходит, значит, пока ещё всё нормально?    Стрим с ними четырьмя на «Площадке». Шаст его игнорирует, Шаст не пересекается с ним глазами. Он шутит что-то обидное и колкое про Арса, но тому всё равно, пусть смеётся, ради Бога, лишь бы улыбнулся хоть на секунду. Только улыбка ни разу не радостная, не искренняя. А потом снова игнорирование, избегание и странное порицание. Арс умывает руки.    Новый год. Раньше, конечно, правильнее будет сказать: съёмки новогодних «Контактов». В этом году наконец-таки Серёжа. Арс теряется с того, как Шаст с ним разговаривает те несколько секунд, что урывает у Серёжи. Какая-то неприязнь и агрессия. Арсений смотрит выпуск позже, смотрит на Шаста, который выглядит всё таким же подавленным, но старающимся держать лицо. Только вот ощущение, что когда звонят Арсу, его самообладание по швам трещит, что за выражение лица, что за интонация, чего он на Арса взъелся, что он-то сделал не так? Арсений виноват в том, что они разошлись с Ирой? Арсений виноват в том, что Стас их прессует? Арсений виноват, что их продали другому каналу? Арсений виноват в настроении Шаста?! Он виноват лишь в том, что прощает этому человеку всё, что тот позволяет себе в его адрес! Виноват в том, что продолжает впускать его в свой дом (к слову, он не возвращался уже как-то давно…)! Арсений виноват лишь в том, что любит его всей своей душой и ничего с этим сделать не может!    Обида и злость, разочарование и боль. Всё смешивается в груди, но приходит лишь к смирению. Любовь не исчезает никуда, к сожалению. Просто в сердце стало на несколько ножевых больше.    Очередная ночь. Арс видит пришедшее оповещение о новом посте у Шаста в телеграме. Он уведомляет подписчиков о новом стриме. Проходит десять-пятнадцать минут — ещё одно: Шаст скидывает песню Эрика Клептона «(I) Get Lost», пишет тут же, что он, походу, ценитель. Арсений знает эту фишку Шаста, он не скидывает сюда песни, которые ему просто нравились, не проверив перед этим перевод, иногда он мог скинуть что-то именно для того, чтобы обозначить своё эмоциональное состояние, он как будто бы и намекнул, но при этом… Кто смотрит переводы этих песен? Арс смотрит.    Перевод немного ломанный, но Арсу и так не по себе становится, колет больно в груди от слов песни: «Прости. Должен ли я говорить, что мне жаль? Если я сделал тебе больно, знай, что и ты причинила мне боль. Но ты потерялась в своих слезах, я ничем не могу помочь, потому что я потерян в своём страхе, что я ничто без тебя. Ты злишься, да и как не злиться, ведь мы столько прошли вместе. Что же, я тоже злюсь, потому что я ничто без тебя. Почему мы потратили столько времени, пытаясь разобраться в наших головах? Всё, что мы пытались сделать, было неправильным. Мы боимся того, что можем найти?».    Арсений зажмуривается сильно и повторяет про себя только одну фразу, которая жжёт изнутри, но помогает остаться в себе, которая создаёт подушку безопасности, чтобы не больно было с неба падать, которая не даёт надежде даже шанса на то, чтобы подняться с земли, несмотря на придавленные закрытыми дверями крылья. Всего одна фраза: это не про тебя, это не про тебя, это не про тебя. Он не думает о тебе, он не вспоминает о тебе, ты явно бесишь его одним своим присутствием рядом в последнее время. Это просто не может быть про тебя. Это про неё, он переживает разрыв с Ирой, скучает, видимо. Это не про тебя!    Эти лихорадочные мысли прерывает звук ещё одного оповещения, пост в «Яме», канале Серёжи. Пожелание спокойной ночи и просьба не разбудить соседей, а на фотке Серёжины штаны с одного из выпусков «Историй»: на этих штанах принт с обезьянкой, закрывающей себе рот. Некий символ, очередной ребус Арсения. Не смотрю, не говорю, не слушаю. Для Арса это было послание, просьба от боящегося сердца к своим людям: вы знаете, что происходит, вы всё видите, но молчите, ради Бога, не тревожьте это счастье, оно слишком хрупкое. Серёжа знал о них с Шастом, он знал о чувствах Арса с самого начала, знал о том, что происходит с постоянными возвращениями и уходами, знал о тех прекрасных семи неделях. Серёжа один знал. Если бы не он, Арс, наверно, всё-таки не продержался так долго, не выдержал бы. Серёжа знал и про их расставание. А ещё он знал о фишке Арса с обезьянами и фишке Шаста с переводами песен. Серёжа ему так намекает, что всё-таки эта песня про него? А может, у Арса уже едет крыша, он ищет знаки там, где их нет. Серёжа бы написал ему, позвонил. У Арса точно едет крыша.    Полтретьего ночи. Новый пост у Шаста. Всего одно слово, вопрос: «Спишь?». У Арса, когда Шаст пишет вот так вот, обращаясь на «ты», всегда ощущение, что общаются именно с ним. Так нелепо, самонадеянно и глупо, что приходится снова повторять заново встрепенувшейся больной надежде, что всё не так. Ты ему не нужен больше, ты ему не нужен больше. И выбрось ту проклятую майку, которую ты сделал для выпуска «Контактов» с тобой. Ты не нужен.    Почти в три часа ночи последний пост: «Привет из 2018-го». И прикреплённое фото. Две тысячи восемнадцатый… Арс его поцеловал в конце того года, ещё не было признаний Шаста, не было того лета, не было расставаний и боли потом. Две тысячи восемнадцатый… Значит ли это что-то? Или всё-таки Арс спятил, ищет знаки и намёки в острой необходимости их найти, потому что хочется, потому что больно, потому что проклятая надежда.    Но если всё так, если правда знаки, а Арсений ничего не сделает? Не попытается узнать, что происходит? Разве может стать хуже, чем есть сейчас? Точно нет. Тогда что он теряет? Надежду? Лучше потерять её уже наконец-таки до конца, вырвать из себя с корнем, чтобы перестала расти, чтобы перестала корнями вгрызаться в растерзанное сердце.    Они сейчас оба в Москве. Шаст сейчас один, Ира от него съехала. Шаст не спит. Что Арса останавливает? Ничего, его больше ничего не останавливает. Одевается, особо не торопясь, растягивая этот момент неизвестности, лучше ночь перед казнью, чем сама казнь. Только вот перед смертью ведь не надышишься. Надо ехать.    Арс открывает дверь и замирает. Шаст оборачивается на звук, он собирался уйти отсюда, он стоял тут, под дверью, какое-то время, не решаясь зайти, боясь открыть Арсу то, что убивает не первый месяц. Смотрит на Арса, как будто бы тот его в угол загнал, будто бы это в Арсовых руках его смерть, а не наоборот.    Арс понимает, что Шаст не переставал к нему приходить, только не мог заставить себя постучаться, не находил в себе сил. Сколько раз он приезжал к нему вот так? Сколько раз стоял неизвестно сколько под дверями? Сколько раз боялся постучаться, войти? Сколько раз не решался на единственный важный и верный для них обоих шаг?    Стоят, замерев, смотрят друг на друга испуганно в свете бледных ламп площадки. Не решаются ничего сказать. Не могут сдвинуться с места. Не могут вдохнуть. Арс не шевелится, кажется, одно движение неосторожное — и Шаст сорвётся с места, убегая как можно дальше. Но Шаст делает сам первый шаг. Не от Арса, а к нему, сгребает жадно Арса своими руками.    — Не могу так, — шепчет сбито в шею. — Не могу больше. Убей меня лучше, не могу дальше так мучиться.    Шаст проталкивает их в квартиру, захлопывая за ними дверь. Обвивает своими руками Арса за пояс, целует слишком отчаянно. Подобно тому, как в первый поцелуй Шаст оставался недвижим, сейчас таким остаётся Арс. Не верится, не может верить. Слишком потрёпанные крылья у надежды, слишком израненное сердце. Он ведь потом уйдёт снова, он ведь…    — Я люблю тебя, я так сильно тебя люблю, — шепчет Шаст в губы. — Не могу без тебя, рвусь весь, трещу, ломаюсь, умираю. Не могу без тебя, блять, не могу, Арс.    У Арсения сердце разрывается окончательно, кажется, он едва ли не плачет, а может, и плачет — ничего не понимает.    — Плевать на всех, на всё, пусть думают, что хотят, пусть что угодно, — заклинает Шаст. — Без тебя не могу. Умру так. Я так к тебе вернуться хочу, Арс, третий месяц изнутри разрываюсь. Не могу так, не могу, блять, дай вернуться, дай всё вернуть, пожалуйста, Арс. Или убей сразу, не могу так.    Не жалеть, подумать о себе. Об этом молит себя Арс, потому что так будет правильно. Нельзя, нельзя в это верить. Нельзя так самоубийственно поступать.    — Я хочу вернуться, Арс. Ни на день, ни на два, ни на месяц. Навсегда хочу, — умоляет Шаст.    Арсений не говорит ничего, помогает Шасту раздеться, ложится с ним в кровать и просит спать. Потому что Шаст не спит ночами в последнее время, потому что слишком уставший, потому что хочется о нём позаботиться, успокоить, потому что Арс его любит. А ещё потому что не верит сейчас словам Шаста. Пусть проспится, пусть голова станет чистой. А завтра он либо скажет всё это с чистой головой и Арс станет наконец счастливым, либо проспится и уйдёт от Арса, как и всегда, оставив тишину в квартире за закрытой дверью.    Утро наступает. Арсений не спал, страшно проснуться одному, страшно и смотреть на то, как Шаст собирается. Без пятнадцати семь. Шаст ничего не говорит, одевается молча, на Арса глаз не поднимает. И Арс понимает: он сейчас снова уйдёт. Ничего не меняется.    — Я тебе больше не нужен? — спрашивает тихо Шаст, едва ли слышно, но у Арса ощущение будто ему крикнули со всей мочи в самое ухо, эти слова в этой тишине слишком громкие, слишком болезненные. — Ты меня больше не любишь, да?    Ещё один удар кнута по напряжённому воздуху. Ещё один крик в самое ухо. Ещё один удар ножа в сердце и ещё один выстрел в лоб.    — Я не понимаю, — качает головой Шаст, смотрит обречённо и уязвимо. — Ничего не говоришь, молчишь. Мне твоя тишина в уши орёт громче собственной музыки в наушниках. Да скажи ты хоть что-то!    — Ты уйдёшь, — всё, что говорит Арс.    — Что?..    — Ты уйдёшь! — повторяет Арс более громко, наполняясь решительностью, злостью и отчаянием. — Ты уйдёшь! Ты всегда уходишь! Ты мне больше не нужен?! Я тебя больше не люблю?! Это ты постоянно уходишь! Ты! — у Арса рвётся от внутренней злости и отчаяния голос, срываясь на высокие ноты, больше нет сил терпеть это всё. — Ты приходишь поплакаться, а потом уходишь! Возвращаешься на пару дней от силы, но всё равно уходишь! А мне остаётся только закрывать эти чёртовы двери! Я ненавижу! Каждую из этих дверей ненавижу! В Питере, в Москве — где угодно!    Шаст перехватывает руки Арса, которые жестикулируют порывисто, пытается Арса успокоить, но не выходит ничего, Арсений вырывается и всё, что Шасту остаётся, это прижать его крепкими объятиями к себе.    — Я решил всё, — даёт этими словами обещание Шаст. — Плевать на всех и всё, только не на нас с тобой, не на тебя. Я всё решил. Я хочу вернуться, я люблю тебя. Я не уйду больше. Не испугаюсь. Я больше никогда ничего не испугаюсь, Арс. Без тебя страшнее намного. Можно мне вернуться?    — Если только навсегда, — Арс чувствует себя ужасно, ставя этот ультиматум, но по-другому и не может уже. — Если уйдёшь ещё раз, больше не впущу никогда. Не прощу. Никогда дверь больше перед тобой не открою, после тебя больше закрывать не буду.    — Я уйду сейчас, — говорит отрывисто Шаст, прижимаясь лбом ко лбу Арса. — Потому что надо ехать на стрим. Но я вернусь вечером, я обещаю.    Арсений зажмуривается. Нельзя верить, нельзя, нельзя.    — Не закрывай за мной дверь, — просит Шаст. — Не закрывай, чтобы я мог зайти, когда вернусь.    Арсений делает очередную ошибку, как ему кажется, потому что он Шасту верит. Он не закрывает дверь на замок, смотрит стрим, который ведёт «Площадка», Шаст выглядит живее, Шаст наконец улыбается и смеётся искренне, Арсений понимает, что его так изматывало, что портило настроение, осознание такое необходимое…    Груз падает с сердца, когда Шаст возвращается домой. И не только сегодня, теперь он возвращается домой всегда. Изо дня в день. До сих пор. И будет до самого конца.    Двери теряют замки.